Вечерний Гондольер
Андрей Агафонов (c)
Святочный рассказ.


У каждого – свой миллениум. Это двадцать лет назад люди думали, что смена тысячелетий сродни апокалипсису. На самом деле – просто обнуление счетчика. Те же страсти и та же скука. То же предчувствие праздника, как чего-то волшебного и давно ожидаемого, и тот же праздник – зимним салатом в лицо. Одна секунда, как искра в глаз, как осколок зеркальца в сердце – полночь, Новый год. На одну секунду цифры сходят с ума, теряют голову, путаются и пропадают совсем… Об этой секунде и пойдет речь.

* * *

Мы сидим в вагоне-ресторане, нарядные, как два торшера. Уползающий в никуда год сверкает за окнами чешуей огней. Молчим. Жена корчит гримаски. Я курю. Вечер 31 декабря. Через час – наша станция.

Поехать к сестре справлять Новый год было хорошей идеей. Во-первых, праздник семейный. Во-вторых, тарелки мыть не надо.

Чего же мы не радуемся хорошей идее?

Может быть, это потому, что все еще не кончился злополучный 2000-й. Тяжелый год для всех. Для всех, кого я знаю, по крайней мере. У кого-то умерли близкие люди. Кого-то ограбили. Несколько знакомых семей не то что распалось – развалилось, рассыпалось. Словно бы все кругом разом разучились жалеть и прощать. Естественность вошла в моду и наломала дров.

Помните, у Цветаевой: “Вот опять окно, где опять не спят. Может, пьют вино, может, так сидят. Может, просто рук не разнимут двое… В каждом доме, друг, есть окно такое”. Все, конечно, может быть, только мне вот мерещится за каждым таким заполошным окном тяжелый разговор или тяжелое молчание, и страшно находить все новые и новые горящие окна в темной толпе домов. За ними – не жалеют. За ними – не прощают. И кое-где горят елочные шары.

У нас не было елки, у нас была тишина. Неловко об этом говорить, но для меня год сложился на редкость удачно. Потому и вечера наши проходили тихо-мирно. А чего, деньги есть, работы умотаться сколько, по телевизеру меня показывают… И жена – любит и ждет. Из длительных командировок.

* * *

Какая наглость! – говорит она, ожесточенно орудуя утюгом.

Я только что повесил трубку. Разговор был забавный. Девушка знакомая спрашивала, не смутит ли нас ее присутствие на праздновании Нового года в доме моей сестры. Я сказал, что нет, не смутит. Еще спросила, как я поживаю. Где работаю, все там же. Нет, говорю, давно уже не там, и вообще женат давно.

Так странно было слышать этот голос. Что-то этому голосу отвечать. Таким тоном, будто меня соль попросили передать. Подумаешь, пять лет прошло. Подумаешь, когда-то эта девушка была моей невестой…

* * *

Ну, а какая альтернатива? – кипячусь я. – Встречать здесь? Позвать друзей-журналистов?

Это у нас позапрошлое празднованье такое было. Жутковатое, прямо скажем. Пригласил двоих товарищей по работе (я тогда в газете работал), они мне взорвали в новогоднюю ночь китайскую петарду на кухне. Пришлось проветривать квартиру. Линолеум сгорел на полу. А вечером первого января гости сидели перед телевизором с кастрюлей пельменей на коленях и молча смотрели “Особенности национальной рыбалки”. Когда герои фильма поднимали тост, мои гости к ним присоединялись с такой мрачной сосредоточенностью, что становилось не по себе. А я, надо сказать, ненавижу фильм “Особенности национальной рыбалки” даже больше, чем “Особенности национальной охоты”. В общем, кончилось тем, что я их просто выгнал.

Один из них на криминальной хронике специализируется. Очень талантливо излагает детали всяческих расчленений. А второй это дело фотографирует. И мне вот тоже страшно иногда представить, как они до самой смерти ковыряются в чужих трупах, а там и мой подвернется… А они уже такие будут жесткие профессионалы, такие поднаторевшие в своем деле люди, седые, в джинсовых куртках… какой миллениум! Какой апокалипсис!

Словом, оставаться в Екатеринбурге нам с женою было никак нельзя, и мы отправились навстречу судьбе.

* * *

Пять лет назад я сделал Ларисе предложение, и оно было принято. Затем она передумала. На то были причины. Да какая разница, столько лет прошло. Столько произошло событий. Это все разговоры, что настоящая любовь случается лишь однажды. И дважды бывает, и трижды. Пока не надоест.

Мне хотелось рассказать ей, что я давно уже не пью, что прилично зарабатываю теперь, что выпустил три собственных книжки, третья вышла буквально на днях. Там, кстати, довольно много написано про нее.

А еще бы я сказал, что почти облысел, на людях предпочитаю не показываться, а если случится, то отсиживаюсь в уголке, и даже собственные книжки родным стесняюсь дарить по причине наличия многочисленных описаний секса – наркотиков – рок-н-ролла… И добавил бы еще, что стал гораздо злее, чем был… И с удовлетворением отметил бы, что она, как и прежде, не поняла из сказанного мною ни единого слова…

Но я ничего такого не сказал, потому что рядом, в моей квартире, гладила мне рубашку моя жена…

* * *

Она совсем не изменилась. Только как будто стала меньше ростом. А губы прежние, капризные. И вздернутый нос, и светлые волосы. Лариса.

У нее тоже была любовь. Хороший парень, наверное. Его недавно убили. В високосном году. Он ее баловал, он у нее был единственный. Теперь никого и ничего. Живет все так же с родителями. Работает. На Новый год не хотелось оставаться одной. Позвонила подруге – моей сестре. Ну вот и все, собственно…

Самое трудное для меня и жены было – поздороваться, входя в комнату. Стоило определенных усилий ей – не скорчить гримасу, мне – не улыбаться. То есть улыбаться, но не слишком радостно. А если ты знаешь, что внутри тебя никакой радости нет, а только смятение, очень трудно изобразить такую выдержанную, политкорректную улыбку. Но мне удалось.

А дальше все пошло как по маслу…

* * *

Мы странные существа, люди. Нам нужно собраться вместе, хорошенько поесть и выпить, чтобы ощутить некую общность между собой и другими людьми. На несколько часов приходит понимание, что все эти люди могли бы жить в твоей душе всегда, не противореча друг другу, и что от этого всем было бы только лучше, мир стал бы лучше, наш заплатанный, затраханный, колючей проволокой перегороженный мир… Есть только одна ночь в году, когда это становится даже очевидным – если, конечно, не включать телевизор…

А затем приходит настороженность. У каждого в этой жизни есть свои интересы, своя проблема 2000 + n, и частью этой проблемы является принадлежность твоих близких тебе и только тебе. Пусть родители больше любят меня, чем мою сестру. Пусть над моими шутками смеются дольше и громче, чем над шутками моего соседа. И пусть этот хам не танцует так с моей бывшей невестой!..

Просто каждый из нас знает, что именно он использует своего ближнего наилучшим, наисправедливейшим образом, а все остальные просто покушаются с негодными средствами…

* * *

Бьют главные часы страны. Ничего, что бьют они в записи, что они вот так же торжественно отзвонят Новый год еще одиннадцать раз, и каждый раз за разными столами по всей стране люди будут вставать и сталкивать свои посудины с чужими посудинами, и звон все-таки будет волшебный, что бы там ни сталкивалось – хрусталь, алюминий или пластмасса… Я смотрю Ларисе в глаза и пью шампанское, и жена стискивает мои пальцы, и во мне взрывается фейерверк… а потом она говорит, что ей уже пора, у нее сегодня дежурство в больнице, и я жду ее на лестнице, смеясь от счастья, и вот она спускается, в такой милой шубке, мы идем по пустому, тихому Эльмашу, такие сугробы кругом, такие сугробы… я пьян, то и дело падаю в снег, смеюсь, достаю из-за пазухи начатую бутылку водки, прихлебываю прямо из горлышка, протягиваю Ларисе, она отказывается, но не сердито, она ничуть не сердится на меня… и на заснеженной скамейке перед больницей мы целуемся так сладко, так сердечно… Золотыми словами поведай, мимолетностью отлакируй упоение первой победой – новогодний хмельной поцелуй… Затяни серебристою дымкой недокуренных двух сигарет танец под руку с невидимкой, отвернувшейся лампочки свет…

Ну вот, - говорю я, - а они просят одиннадцать с половиной. Мне, конечно, так проще, переезжать никуда не надо, но там-то всего за десять! И единственный минус – санузел совмещенный… Зато стиральная машина войдет…

Лариса понимающе кивает. Она рада за меня, она мне еще по телефону сказала, как за меня рада. За то, что я стал человеком, теперь у меня еще и собственная квартира будет. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить… Однако пора возвращаться в комнату, я уже вторую сигарету выкурил, она замерзла на балконе, даже в наброшенной на плечи дубленке моей жены. Ресницы серебрятся… Да, надо идти, а то разговоров не оберешься.

* * *

Жену я нахожу на кухне. Прижавшись к стене сутулой спиной и чуть не поджигая собственные волосы горящей сигаретой в поднятой руке, она смотрит праздничный новогодний концерт. Я сажусь у ее ног и кладу голову ей на колени.

Я уж думала, ты от меня сбежал, - говорит она. – Вы уехали в Екатеринбург без меня, родили там ребеночка…

Я смотрю на нее снизу вверх. Черные галочьи глаза блестят, губы улыбаются, но она сейчас не здесь. У нее бывает такое одухотворенное лицо… в некоторые минуты… Я грешный человек, очень грешный, но я все же люблю свою жену…

А я думал, ты на меня надулась и целуешься здесь с кем-нибудь… - лениво отвечаю я.

Ну правда что…- и через паузу: - А она так вроде ничего. Пусть в гости приходит…

* * *

Разъезжаемся в разное время и на разных поездах. Лариса – раньше нас. Мы еще погостим. Еще припомним друг другу все детали празднества. Поссоримся, помиримся, поссоримся опять… И останемся вдвоем.

Может быть, это и хорошо, что чудес не бывает. И не будет еще как минимум тысячелетие. Мы просто неготовы к чудесам… Или они никак не могут к нам приноровиться…

Андрей Агафонов (с).