Вечерний Гондольер
Марина КОШКИНА (c)
СОЛНЦЕ В ТАЛОЙ ВОДЕ.


"От полусгнившего моста, играя талою водою, в неяркий май бежала Мста и уводила за собою..." Она написала первые строчки и задумалась...

...На место они прибыли ранним утром. Солнце едва пробивалось сквозь рваные серые тучки; небо хмурилось, готовое вот-вот расплакаться мелким капризным дождем. Группа попарно рассыпалась по берегу - склонившись над грудами дюралевых трубок и прорезиненной ткани, все что-то собирали, натягивали, прилаживали, временами поминая какие-то кильсоны, стрингера и шпангоуты. Она пыталась было предложить свою помощь, но Андрей отказался - твердо, хоть и по-доброму - и она просто бесцельно топталась рядом.

Когда они сносили байдарку в воду, она поскользнулась и села на мелководье - прямо в желтую прибрежную глину. Джинсы сразу намокли; Андрей глянул не нее коротко и хмуро, но промолчал. Она подумала, что он, наверное, сто раз пожалел, взяв ее с собой в поход, но делать было нечего: впереди было три дня байдарочного перехода - от безызвестной деревеньки у черного моста, куда они добирались всю ночь: сначала на последней электричке до Калинина, а потом на ранней "кукушке" местного значения, и до города Боровичи - по разлившейся, полноводной, бурной весенней речке Мста...

В лодке, несмотря на общую турнепригодность и мокрые штаны, она освоилась довольно быстро, и уже через полчаса их байдарка уверенно шла впереди всей группы. В одинаковых куртках, сшитых из модной в туристических кругах ткани-"серебрянки", довольные собой, гордые и блестящие, они слаженно работали веслами, легко посылая вперед свою невесомую, маневренную "ЭР-ЗЭТ"-ку. "Наши-то, наши, как разошлись! - комментировали их отрыв на соседних байдарках. - Вольно ж вам по гладкой-то воде на деревянном наборе...

А как вы на своей "бабочке" пороги проходить будете?" Андрей только усмехался и налегал на весла. Мимо проплывали черные избы на крутых косогорах, скворечни, насаженные на шесты, голые неприкаянные деревья в шапках грачиных гнезд - вроде, и не так далеко уехали они от Москвы, а во всем: в блеклом пейзаже, в скромных узорах резных наличников, в лохмах серого мха между бревнами домов - везде сурово дышал близкий север.

И вдруг, как улыбка на хмуром лице, как блестки росы в сумраке темного папоротника, с неба в реку брызнуло яркое весеннее солнце...

"...Замшелый деревянный сруб нам вслед поблескивал оконцем, - подумав немного, записала она. - И взмахом капитанских рук расплескивали весла солнце...

...Оно легко и горячо выныривало из тумана. Усаживалось на плечо уверенного капитана...

Лучи собрав в искристый круг, светило нам огнем привала... Теплом надежным сильных рук в ненастный вечер согревало..."

...После обе

Группа подобралась музыкальная: с собой оказалось четыре гитары, флейта и маленькая гармошка-концертино. Пели хором, пели по очереди, пели одни девчонки, профессионально раскладывая мелодию на три-четыре голоса. Андрей сидел рядом, и она смотрела на его руки: большие, красивые, в красноватых бликах костра - с широкими запястьями, загорелой кистью и длиннными сильными пальцами... Вот он поднял тлеющую веточку, прикурил сразу две сигареты и одну из них, не спрашивая, протянул ей... Вот пододвинул котелок с чаем и налил две кружки... принес две конфеты... Ему не надо было напоминать о себе, он все время помнил о ней сам... Потом он пел. Она слушала его голос, смотрела, как его пальцы перебирают гитарные струны, и понимала, что всё: пропала... С гибельным восторгом... улетела под фанфары... даже глаза прикрыла от счастья...

- Устала? - услышала она над собой голос Андрея. - Хочешь, пойдем спать?

- Да нет, что ты... - залепетала она. Ей было уже все равно где и куда - лишь бы с ним. - Вовсе нет...

- Пойдем, пора, - не слушая ее лепета, сказал он. - У тебя вон глаза закрываются...

В палатке он отобрал ее спальник и, ничего не объясняя, сцепил его со своим, соорудив один общий мешок. Потом снял с себя свитер и надел на нее, оставшись в одной тельняшке. Посмотрел оценивающе: "Ну, теперь не замерзнешь... не должна. Спать будем вместе, в одном мешке - так теплее". У нее захватило дух от волнения: а, может быть, неспроста? а, может?... Как бы не так! Забравшись вслед за ней в спальник, он, укутывая её, старательно подоткнул края, подсунул под голову какое-то шмотье и тут же повернулся спиной - уже через пять минут она слышала его ровное размеренное дыхание. А сама долго не могла заснуть и, уткнувшись носом в его широкую теплую спину, почти плакала от счастья...

Утро было ясным. Полдня шли по спокойной воде, греясь в скромных лучах весеннего солнца - в разговорах и разглядывании проплывающих за бортом деревень. К обеду небо налилось лиловыми тучами и навалилось, обрушилось, накрыло лодки страшной грозой - с громом, молниями и жестоким ветром, трепавшим легкие байдарки, как воробьиные перышки на летнем сквозняке. Вечером Андрей вытащил из своего рюкзака последнюю сухую рубашку и протянул ей.

- Не надо, у меня есть, - робко возразила она, поглядывая на его сырую ковбойку, дымящуюся паром на перекладине рядом с костром.

- Одевайся, - коротко сказал он. - Надо, чтобы завтра у тебя были сухие вещи. Назавтра группа подошла к порогам. С утра они пытались утяжелить свою "ЭР-ЗЭТ"ку - однако никакие бревнышки, даже самые скромные, в ГДРовскую байдарку, в отличие от отечественных, не вмещались. Андрей озабоченно поглядывая на их легкую "бабочку", перенес из соседней лодки общий ремнабор в тяжелом ящике и два топора, потом тщательно проверил "фартук" и закрепил его мелкими гвоздиками. Она безмятежно наблюдала его приготовления и ничего не боялась.

В каньоне их вынесло вперед группы - только потом, на берегу, она поняла, что, если б байдарка перевернулась, их тащило бы до ближайшей деревни не меньше трех километров. При ее катастрафической склонности по команде: "Правое весло!" услужливо гребануть левым, их участь, казалось, была предопределена - "киль" был неизбежен. И, тем не менее, из каньона они выбрались успешно. Скольких седых волос стоили Андрею ее мастерство и матросская смекалка - осталось неясным, однако, даже выйдя из ущелья на спокойную воду, ее капитан еще долго оставался подозрительно молчалив, а, пристав к берегу у небольшой деревеньки, где чалились все лодки, идущие по Мсте к большому порогу, отправился на просмотр с хмурым лицом - преисполненный суровой мрачной обреченностью.

Она стояла на берегу в компании ребят из догнавшей их группы и смотрела, как чужие экипажи проходят "бочку" - главное препятствие на реке, ради которого и съезжались на Мсту байдарочники Питера и Москвы. Из шести лодок, проходивших порог, "бочку" проскочили только двое - остальные кильнулись, и их дружно вытаскивали байдарки, поставленные на страховку за порогом ниже по течению. Чем дольше она наблюдала чужие попытки преодолеть порог, тем настойчивей заполнял ее противный, леденящий душу ужас... Внешне спокойный Андрей, который озабоченно расспрашивал окружающих, прошел ли кто-нибудь "бочку" на деревянном наборе, смелости ей не прибавлял.

- Андрюш, - к ним подошла Ира, шедшая, как и они, на легкой деревянной лодке. - Как ты думаешь - нам, наверное, обнестись надо? У нас "шкура" худая, да и на дереве - страшновато...

"Обнестись? - втрепенулась она - А-а, это когда лодку несут берегом... Может и мы "обнесемся"? А со "шкурой" у нас что? - быстро соображала она, - Эх, жаль, "шкура" у нас целехонька..."

- А вы рискнете? - продолжала допытываться Ира. - Ну, вам-то проще, вы без проколов... Андрюш, - вдруг оживилась она, - а, может, пойдешь на порог с Игорем? Ляльке будет тяжело, там же главное - руки...

"Да, - подумала она, - главное удержаться на валу..." Вал - бурный гребень порога, сердито кипевший брызгами, бурлил и норовил завалить навзничь байдарки, сумевшие взлететь на его высокий крутой лоб. "Может, и правда - пусть идет Игорь? - трусливо подумала она. - Он сильнее, лучше гребет... Андрюшке-то зачем из-за меня купаться..." Она посмотрела на задумчивое лицо своего капитана, и в душе её что-то предательски дрогнуло. "Сдаст или не сдаст?"

- Нет, - вздохнув, твердо сказал Андрей. - У меня свой матрос... Мы с ней вместе маршрут шли, вместе и на "бочку" пойдем...

...Потом они возвращались в Москву - колеса электрички мерно отсчитывали километры, увозя ее из Боровичей, от Мсты и недолгого походного счастья под крылом у любимого капитана. Позади остался триуфм победы над коварной "бочкой": и радость, и ликование, и гордость за себя, что не сдрейфила, и за него, что не бросил, - и длинный, показавшийся легким, переход от "бочки" до Боровичей, и последний вечер у костра, который они просидели плечом к плечу, сроднившись, как бойцы после боя... Сейчас он сидел напротив - улыбчивый и веселый, а она мысленно горевала, что вот приедут они домой, и все закончится: и их боевое родство, и ее байдарочная влюбленность...

- Пойдем, покурим? - он поднялся и, взяв ее за руку, потащил за собой в холодный сквознячный тамбур. Электричку тряхнуло на стрелке - она не удержала равновесия и рухнула прямо в его распахнутые руки. Он успел подхватить ее, но не отпустил, а, озорно улыбнувшись, ближе притянул к себе. Она задохнулась и глянула на него по-собачьи робко - будто вильнула хвостом...

Потом до самой Москвы они целовались в холодном тамбуре, и он ненадолго отстраняясь, заглядывал ей в глаза и говорил с притворным осуждением: "Это ж надо... матрос с капитаном..." А она прятала лицо в его теплых ладонях и улыбалась, счастливо замирая в уютных руках...

"...Теплом надежных сильных рук в ненастный вечер согревало... Оберегая и храня, рассеивало непогоду. И уплывали вдаль три дня, чтоб сниться долгие три года..."

Она отложила ручку и, вытащив сигарету, закурила, уставившись в темное ночное окно. Они встречались потом целый год. Целый год он был рядом, и она чувствовала себя бессовестно счастливой. Он и в жизни, как на реке, был спокоен и уверен в себе - заботливый и надежный... Иногда ей казалось, что он старше и мудрее, хотя на самом деле ему было всего только двадцать... Зачем он тогда уехал? Бросил институт - спасибо, хоть академку оформил - и отправился с геологами на Камчатку. И уже через полгода, понятно, загремел в армию... И оттрубил свое - день в день - теперь уж и дембель не за горами... вот, написал брату, что через месяц возвращается. А не писал все два года - только недавно прислал открытку. Почему он тогда уехал?

А она? Почему она сразу вышла замуж? Как-то завертелось все, закружило... Ну, сначала, конечно, обиделась - думала, что это же: пацан, на целых пять лет моложе, а возомнил о себе... Не сказал ничего, не объяснился - просто уехал... А у нее как раз куча дел - диплом, защита... А потом возник Кирилл... Замечательный, между прочим, муж...

Она прислушалась - за стеной тарахтела компьютерная стрелялка. Хоть бы звук убавил - разбудит Дениса... Дверь в спальню, как всегда, была приоткрыта: чтобы слышать, если во сне вдруг заворочается сын... Все у нее хорошо - прекрасный муж, чудесный ребенок.. Свекровь такая приличная: отпустила на работу, сама сидит с годовалым внуком... Все у нее хорошо... Только почему она закрылась сейчас в этой кухне и пишет ему письмо? Да еще и стихи?

"В весенних снах кричат грачи - им явь осенним эхом вторит... Кругом - давно Боровичи, и солнца ждать уже не стоит... Вокруг - прощальный стук колес. Слова и сны - кто им поверит? И молча вслед глядит матрос, досрочно списанный на берег..."

Почему она сидит на этой кухне? Ведь все у нее хорошо...

И почему плачет?

Высказаться?