Вечерний Гондольер
Редакционный пингвин. (c)
Онаонона? Вместоимение.


Иногда, она ему говорила -"Добрый, добрый, добрый...". Очень редко. И смотрела в глаза, но не в его, а в свои, вероятно хотела знать, отпечаталась там его доброта или все еще холод от прежнего. Он особой доброты за собой не знал, но каждый раз отступая на шаг, соглашался. И с каждым шагом соглашался все легче и легче. И даже начинал совершать поступки, подтверждавшие ее слова. Не от того, что добрые поступки были ему свойственны, но потому, что был в убеждении - раз она так дорога ему, то должна иметь на него влияние. И она имела.

Иногда она придумывала, что он умер. Нет она не искала его смерти, это было бы слишком долго и обременительно, а она не строила дальних планов, на него не строила. Она просто не приходила к нему в назначенное время, назначив это время сама и сопроводив договоренность словами, что -если он обманет ее, то это будет более чем нехорошо. Она не приходила. А когда он звонил, бешеным голосом вдувал в трубку -"Ну?!!!", она выжидала три минуты, паузой давая ему понять что он излишне возбужден и ровно отделяя гласные от согласных, удивлялась -"Это ты? Здравствуй."

Она любила проводить с ним время. Несколько часов в неделю с ним ее успокаивали. Он упирался ей взглядом в спину, она откидывалась на взгляд, как на подушку и медитировала в заоконном пейзаже. Пробивала ли она дорогу к нирване? Вряд ли. Суеверия востока не были ей близки, как и сам восток, как и две другие, сопредельные востоку стороны света. Корни ее были в четвертой. За эти несколько часов с ним, она успокаивалась. Хотя и так всегда была спокойна. Он ни разу не видел, что бы она волновалась. Вероятно другие видели, а он нет. Он ее не волновал. Вероятно другие волновали, а он нет.

Иногда в промежутках между ее спокойствием и ее успокоением ему удавалось с ней поговорить. Он говорил ей о ней, но все что он мог сказать было ей хорошо известно. И тогда, дабы не соскучиться, она продолжала его рассказ. Как хозяйка дома выдвигает из комода ящик за ящиком, показывая подругам новые скатерти и простыни, так и она открывала ему новые кусочки себя. Не куски. Нет. А так слегка, показывая краешек содержимого, позволяя лишь увидеть узор и фактуру материи, но не тронуть пальцем, почувствовать не запах апельсиновых корок и лаванды, но лишь увидеть их мелкую не сметенную крошицу. Или пуще того - позволяя смять руками, но не позволяя быть уверенным что то, что смято руками, будет рукам принадлежать.

Он мог бы зваться Олаф, но это имя не подходило ему с самого рождения того, кто мог бы его так назвать. Имя Олаф, не было его именем. У него было простое и не нужное ей, как обломок грифеля, название. Она имела право называть его по имени, но правом этим не пользовалась, считая что воспользоваться тем, что и так ей принадлежит, то же самое, что обменять право на обязанность. Она хотела бы быть обязанной, но не ему, хотела бы быть несвободной, но не с ним. С ним она проводила время.

Он любил придумывать ей имена, но она не откликалась на них и потому они не могли быть ее именами. Он хотел называть ее по имени, пробовал придавать уже придуманным именам различную форму, подгоняя под нее размер, запах и цвет, но хоть она и следовала общепринятому и не придавал значение размеру, и вроде бы с приятностью относилась к его стараниям, но все так же продолжала не отзываться.

Они жили в одно время, и могли бы умереть в один день, но так как, это было бы концом сказки, а то как они жили сказкой не было, они продолжали жить. Она жила свое. Он свое. Они жили почти вместе.

Высказаться?