Вечерний Гондольер
Иван Роботов (c)
НЕКИЕ ТЕКСТЫ: СВЕТЛАЯ СТОРОНА СМЕРТИ.


часть 1| часть 2|

часть 3

– Ну вот, теперь они считают меня идиотом. Можно успокоиться, у них нет пумы. У нас есть время, чтобы подумать, как избавиться от этого Вилбера. Или ты хочешь попытать счастье?

– Нет уж, дудки, – ответил мрачный Раттенхоф. – С меня достаточно смертельных случаев. Я и так чувствую себя Джеком Потрошителем.

– Ну тогда давай посмотрим... Чёрт возьми, этот малый грамотно заполнил бланк. Придраться не к чему.

– И не надо придираться. Мы можем просто сказать, что Мэтт заключил договор по ошибке, что страхование от укуса пумы не входит в число наших услуг. А Мэтт – он всего лишь практикант, у него нет права подписи. По-моему, звучит убедительно, тем более, что это – правда.

– И то верно, – согласился Фикус. – Беда в том, что после такой ошибки клиент уже никогда не будет делать с нами бизнес.

– Плевать на бизнес. Зато жив останется. – Раттенхоф зажёг сигарету, пару раз затянулся и задумчиво продолжил. – Знаешь, Бенни, наша фирма открыта неполных четыре дня и всё это время меня не покидает ощущение, что я сплю. Все эти невероятные стечения обстоятельств... Это не поддаётся никакой логике, никаким прогнозам. Неужели это и есть настоящий бизнес? Я не имею в виду все эти ужасные смерти, я говорю об общей непредсказуемости... Я просто не знаю, что со мной произойдёт в следующую минуту. Чтобы от такого бизнеса не сойти с ума, нужен специальный склад характера, нужны особые гены... Всё это бред какой-то... цирк...

Фикус резко побледнел.

– ...Фритци, ну-ка повтори, что ты только что сказал!

– Да ничего особенного! Сказал, что думаю! – вскипел Раттенхоф. – И совершенно ни к чему обижаться, я про тебя и не заикнулся. И очень прошу, не надо называть меня Фритци!

– Нет, я не о том, повтори, что ты сказал в самом конце! «Всё это бред, и...»

– Цирк! Цирк всё это!.. О, Господи!.. Конечно же... Китайский цирк!

– Вот именно! Гастроли начались позавчера. У них номер с хищниками! Фритци... чёрт, Хайнц, у тебя фотографическая память, ты помнишь тот плакат, что был расклеен по всему городу? Какой там был указан телефон?

Раттенхоф наморщил лоб и задумался.

– По-моему, 336-36-36... Но я могу ошибаться...

Фикус молниеносно набрал номер.

– Алло, здравствуйте. У вас есть пума?.. Что? Пума. П-У-М-А... Номер с пумой есть, чёрт вас подери?.. Жду... Да?.. Почему вы рычите?.. Что вы с меня снимите своими зубами?.. А пошла ты!..

Фикус бросил трубку и выругался.

– Где ты подцепил этот телефон?! Ладно, можешь не отвечать, думай дальше!

– 555-... – неуверенно начал Раттенхоф.

– Не то, не то, – нервно торопил Фикус. – Это из кинофильма! Дальше!

– 135-12-11?

Фикус снова схватился за телефон.

– Алло? Это китайский цирк?.. Аллилуя! Скажите, у вас не было сегодня никаких происшедствий? Типа, скажем, побега пумы?.. Что? Десять минут назад?.. Нет, я ничего об этом не знаю! Хотя, подождите минутку... – он схватил со стола договор с Вилбером. – Я думаю, вы сможете найти её по адресу Вторая Почтовая, пять-сорок четыре... Что такое сорок четыре? Номер, придурок, номер квартиры!.. Мать Тереза! Бенджамин положил трубку и с опаской посмотрел на партнёра. Тот был бледен, как полотно, но ещё жив.

– Мать Тереза?.. – переспросил Раттенхоф.

– Какая разница? – рявкнул Фикус. – Он спросил моё имя! Что я должен был ему по-твоему ответить? Надо торопиться, я знаю это место. Это в нескольких кварталах от колледжа. У тебя есть оружие?

Раттенхоф вытаращил глаза.

– Ладно, если повезёт, обойдёмся. Нас же Мэтт не застраховал, не так ли? Я сегодня без машины, так что лови такси. Надеюсь, успеем.

Всё ещё пятый день

– Видать, не успели, – тоскливым голосом сказал Фикус. – Я же твердил шофёру: нельзя ехать по восемнадцатой, там всегда в это время пробки. Нет же, не послушался. Пусть теперь пеняет на себя, что остался без чаевых.

Они стояли около полураскрытой двери квартиры Джефа Вилбера. Из квартиры не доносилось никаких звуков. Фикус осторожно заглянул внутрь и тут же отпрянул назад.

– Эй, Фритци, – прошептал он. – Помнишь, что случилось тогда с тобой в кинотеатре во время сеанса «Чужого»? Я имею в виду ту сцену с животом...

– Помню, – так же шёпотом ответил Раттенхоф. Как же не помнить. Раттенхоф давно уже заметил, что помнит неприятные события гораздо лучше, чем приятные. Сам он объяснял этот феномен своим консервативным европейским воспитанием.

– А ты не забыл, что это был мой пакет с попкорном? Так вот, я бы тебе с твоими нервами не советовал сюда соваться.

Раттенхоф был искренне рад последовать этому совету. Однако в том, чтобы стоять в одиночестве у двери квартиры, где только что произошло нечто ужасное, хорошего тоже было мало. Раттенхоф нервно поглядывал на часы, прислушиваясь к каждому шороху. Через пару минут он не выдержал:

– Эй, Бенни, что ты там закопался, выходи! Я, кажется, слышал приближающиеся шаги!

– Ног или лап? – донёсся из квартиры голос его друга.

– Нашёл время шутить! – огрызнулся Раттенхоф. – Этот тип, Вилбер, он там один?

– Судя по ногам, да, – ответил Фикус.

– Что значит «по ногам»?

– Я пока нашёл только две.

– А, понял, – пробурчал Раттенхоф и поёжился. – А пума ещё там?

– Идиотский вопрос. Может быть, она в ванной. Проверь, если считаешь нужным.

Последовала ещё одна тягостная минута тишины, которую прервал встревоженный голос Фикуса:

– Фритци! Какие, по словам Мэтта, были часы у Вилбера? «Таймекс»?

– Нет, «Ориент». Большие такие.

– Это хорошо, тогда всё сходится. Я иду. Извини за задержку – повсюду искал эту чёртову руку.

Фикус вышел наружу, неся в руках башмаки. Он присел на ступеньку лестницы и надел их, а потом, достав из кармана бумажную салфетку, тщательно вытер следы на лестничной клетке.

– С тебя десятипроцентная надбавка к зарплате, за вредность, – пошутил он, обращаясь к Раттенхофу. – А теперь пора сматываться. Если потеряемся, встретимся в сквере у колледжа.

И они припустили, что было сил. Пробежав квартал, они свернули за угол и услышали вдали вой полицейских сирен. От этого у них моментально открылось второе дыхание.

Спустя неполные пятнадцать минут Фикус и Раттенхоф сидели на скамейке в сквере перед колледжем. Фикус, у которого всегда были нелады со спортом, всё ещё тяжело дышал. Более спортивный Раттенхоф просто трясся мелкой дрожью. Мимо то и дело сновали студенты с книгами и толстыми папками и сосредоточенные, погружённые в себя преподаватели. На друзей никто не обращал внимания. Лишь однажды к скамейке подошёл ребёнок лет трёх и протянул Фикусу резиновый мячик. Фикус скорчил ему страшную физиономию. Ребёнок показал в ответ язык и убежал.

– М-м-мы уб-б-били его, – выдавил наконец Раттенхоф.

– Кого? – спросил Фикус, который, похоже, думал о чём-то своём.

– Вилб-б-бер-р-ра.

– Не-а. Не мы. Пума. Я сам видел.

Раттенхоф встал и некоторое время походил взад-вперёд, дожидаясь, пока пройдёт дрожь.

– Нет, Бенни, я знаю. Это я во всём виноват.

– Глупости.

– Нет, ты послушай. Тебе ни в коем случае нельзя было со мной связываться. У меня что-то не в порядке с теорией вероятности.

– Брось ты, – сказал Фикус, но в его голосе прозвучала нотка сомнения.

– Нет-нет. Я серьёзно. Мне противопоказан бизнес. Как только я пытаюсь получить из чего-то выгоду, всё летит к чертям. Я тебе рассказывал про свои уроки немецкого?

– Немного. По-моему, они тебе не очень удавались.

– Мягко говоря! На моих уроках ученики ухитрялись терять даже те знания, которые у них были раньше! А эта глупая история с тестом, ответы к которому ты мне продал... Признайся, ты ведь не хотел меня подставить?

– Нет... конечно нет... Я просто был недостаточно аккуратен. Случайно скопировал не тот листок.

– А ведь знаешь, тогда для меня многое решалось. Не сдай я тот экзамен, дядюшка, не раздумывая, выписал бы меня обратно. Он вообще-то хотел, чтобы я пошёл по его стопам и выучился на архитектора. Меня спас лишь тот несчастный рассеянный студент, указавший на своём тесте неправильный номер...

– Всегда надо искать рассеянного студента... – задумчиво произнёс Фикус. – Кого-то, кто бы перенёс на себя твой риск... Риск... Разумеется! Надо компенсировать риск! Как я раньше не догадался!

– Что с тобой? – испуганно спросил Раттенхоф.

– Фритци, ты абсолютно уверен, что если бы ты застраховал ещё одного клиента от укуса, его бы непременно съели?

– У тебя что-то не в порядке с головой. Я больше никого не собираюсь страховать...

– Ты не ответил. Мне нужен чёткий ответ. Какова вероятность того, что твоего следующего клиента съест пума?

– Я знаю одного хорошего врача неподалёку.

– Цифра, дай мне цифру!

– Ну, исходя из последних событий, я бы сказал, что вероятность близка к единице. А теперь позволь проводить тебя к...

– Сойдёт, – Фикус быстрым шагом направился к ближайшей телефонной будке. Раттенхоф с тревогой посмотрел ему вслед, а потом снова уселся на скамейку. Через пять минут Фикус вернулся. Его лицо светилось радостью.

– Договорился! – гордо произнёс он. – Надо было, конечно, это сделать в самом начале, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

– И что сказал священник? – спросил Раттенхоф.

– Какой священник? – не понял Фикус.

– Ну как какой, ты же священнику звонил, чтобы он отпустил нам наши грехи?

– Не говори ерунду. Ты помнишь Сэма? Сэма Маркусфельда? Он окончил колледж на два года раньше нас.

– Что-то припоминаю... У него тут тоже страховое бюро, не так ли? Про него ещё в студенческой газете писали, в рубрике «Успехи наших выпускников».

– Вот-вот. Он самый. Я его уже лет десять знаю. Хороший бизнес делает, чёрт бы его побрал. Он согласился нас застраховать.

– Нас? От чего?

– В этом-то всё и дело! От побега пумы! Ты понял? Предположим, мы страхуем нового клиента от укуса пумы. Как ты сказал, пума тут же отправляется по его следу. А пумы, они ведь сами по себе на улицах не появляются, правда? Они убегают. А за каждый побег пумы мы будем получать от Сэма деньги. Разорвёт пума клиента – деньги отдадим родственникам, не разорвёт, заблудится где-нибудь в переулках – положим себе в карман. Каково, а?

– Нет, Бенни, что-то здесь не так. От такого бизнеса твой Сэм разорился бы давно, – засомневался Раттенхоф.

– Да, верно, есть одна небольшая и, по сути дела, несущественная деталь, – признался Фикус. – Это должна быть наша собственная пума. Сэм категорически отказался страховать от побега чьей-то ещё пумы. И я его где-то понимаю.

– Ты хочешь купить пуму?! – в ужасе спросил Раттенхоф.

– А что, я в последнее время не слышал ничего плохого о рынке пум. Конечно, офис придётся расширить, одну из комнат переоборудовать в клетку. Пьяницу МакКэя на первом этапе можно и не ставить в известность. С едой для зверя тоже могут быть небольшие проблемы, но, с другой стороны, при наличии достаточного числа клиентов...

Раттенхоф поднялся со скамейки.

– Всё. Я пошёл домой. У тебя есть листок бумаги? Давай, я тебе запишу телефон врача, о котором говорил.

– Стой! Не уходи! – взмолился Фикус. – Подожди ещё пять минут! Он опять побежал в телефонную будку. На этот раз, разговор продлился гораздо дольше. Раттенхоф видел, что Фикус рьяно о чём-то спорил, время от времени делая пометки в блокноте. Когда он закончил разговор и вышел из будки, по его лицу тёк пот. Но он улыбался от уха от уха.

– Неужели ты уговорил своего Маркусфельда изменить условия? – саркастически спросил Раттенхоф. – Представляю, во сколько эти новые условия обойдутся моему дяде.

– Ничего подобного! – бодро ответил Фикус. – Это был не Сэм. Ты помнишь Данни Биркина?

– Кого?

– Ах, да, ты его не знаешь! Это мой старый школьный приятель. Сейчас занимается биржевыми операциями. Садись и слушай. Это тебе понравится. Друзья снова присели на скамью и Фикус уверенным голосом начал разъяснения.

– Итак, Данни согласился продать нам пуму по средней рыночной цене. Предположим, за 10 тысяч. Не пугайся, деньги мы потом вернём.

– Меня больше беспокоит сама пума.

– Не спеши. По условиям сделки, выплата будет произведена сразу же, а доставка пумы произойдёт только через шесть месяцев. Тебе же не нужна пума, правда? Но это не всё. Одновременно с этой операцией, Данни покупает у нас обязательство продать ему пуму за те же 10 тысяч через шесть месяцев. В обмен на это, мы покупаем у Биркина право продать ему пуму через то же самое время и опять же за 10 тысяч. Пока понятно?

– Вроде бы да. Непонятно только, зачем всё это надо.

– Это самое интересное. Предположим, что через шесть месяцев рыночная цена на пум повышается, скажем, до 15 тысяч. Что происходит? У Биркина пумы нет, поэтому он покупает её на стороне за 15 тысяч и отдаёт нам. Мы же, согласно данному нами обязательству, продаём её обратно Биркину за 10 тысяч и он тут же реализует её по рыночной цене, то есть 15 тысяч. В результате, мы получаем наши деньги назад и избавляемся от пумы, а Данни тоже ничего не теряет. Теперь рассмотрим другую ситуацию: цены на пум внезапно падают до пяти тысяч. Биркин, разумеется, купит её по этой низкой цене и доставит нам. Мы же тогда пользуемся нашим купленным заранее правом и отдаём пуму назад, забирая наши 10 тысяч. Данни, конечно, от пумы моментально избавляется, чтобы вернуть свои пять тысяч. Итог тот же: все остаются при своих деньгах и без пумы. Зато официально, мы с тобой будем являться хозяевами пумы на протяжении целых шести месяцев. После этого, если дело пойдёт удачно, мы заключим новую сделку.

– Хм, – задумался Раттенхоф. От обилия информации у него разболелась голова.

– А что от этого Биркину?

– Проценты, конечно! Проценты от начальных 10 тысяч за полгода. Но потеря процентов – это мелочь по сравнению с получаемой от такой сделки выгодой. Ты подумай, эта пума обойдётся нам меньше, чем месячная аренда за офис! Мы с тобой могли бы себе позволить приобрести целый зоопарк!

– А ты абсолютно уверен, что никто не доставит нам в итоге контейнер с пумой?

– Об этом и речи не идёт! Вся операция, которуя я описал – это типичный пример хеджирования, уменьшения риска. При подобных операциях никто не говорит о реальной доставке. В ней попросту никто не заинтересован. Кстати, вообще-то я умышленно немного упростил весь этот процесс, чтобы ты понял. На самом деле, мы скорее всего перепродадим наше право на продажу какому-нибудь третьему лицу...

– Значит, пума будет существовать только на бумаге?

– Конечно! Фиктивная пума, по сути. Ну, как тебе идея?

– Занятно... – пробормотал Раттенхоф.

– Скажи уж сразу: гениально! Это же новый инструмент на финансовых рынках – опцион на пуму!

– ...Я только одного никак не пойму, – сказал Раттенхоф. – Как эта фиктивная бумажная пума съест нашего клиента? Фикус открыл было рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его. Улыбка сошла с его лица. Он подпёр кулаками подбородок и задумался. В конце концов он воскликнул в раздражении:

– Слушай, Фритци, что тебе, собственно, важнее, в конце концов – деньги за пуму или живой клиент?!

Раттенхоф не ответил. Он поглядел на растерянного Фикуса, а потом принялся истерически хохотать. Вскоре к нему присоединился и сам Фикус.

Смех затих столь же внезапно, как и начался. Вытерев слёзы, друзья поудобнее устроились на скамейке и начали молча наблюдать за проходящими мимо людьми. Как обычно бывает в таких случаях, оба они мысленно искали подходящую тему для разговора, втайне надеясь, что сосед найдёт её первым. В этот раз, первым оказался Фикус.

– Эй, Хайнц, – начал он необыкновенно серьёзно. – Ты, это, извини, что я иногда называю тебя Фритци.

– Да ладно уж, – ответил Раттенхоф. – Какие проблемы.

– Это я так, шучу. Чтобы было веселее, понимаешь? Хочешь, придумай и для меня какую-нибудь кличку.

Раттенхоф внимательно посмотрел на друга и ответил:

– Знаешь, Бенни, с меня достаточно того, что ты Фикус.

– Угу, – сказал Фикус, пообещав себе разузнать потом у Раттенхофа поподробнее, что же тот имел в виду. – Кстати, вот, чуть не забыл. Он достал из кармана брюк и протянул другу мятый лист бумаги, весь измазанный багровыми пятнами.

– Что это? – испуганно спросил Раттенхоф. При виде крови у него к горлу начал подступать комок – прямо как тогда, в кинотеатре.

– Договор с покойным Вилбером. Копия клиента. Я нашёл её у него в кармане пиджака, когда обыскивал квартиру.

– Это, наверное, было непросто, – заметил Раттенхоф.

– Да уж, и не говори. Еле отыскал. Кусок пиджака с этим карманом висел аж на люстре. Оставь себе. По крайней мере, твоему дяде не придётся теперь платить четыре страховки.

Раттенхоф, не говоря ни слова, разорвал контракт на мелкие кусочки и выкинул в стоящую около скамьи урну.

– Я понимаю, сейчас не время, – сказал Фикус. – Но ты уверен, что не хочешь попытать счастья... то есть, заняться тут ещё каким-нибудь делом. Мы могли бы найти с тобой что-нибудь... ну, скажем так, менее опасное для окружающих.

– Спасибо за предложение, – ответил Раттенхоф. – Но мне кажется, для меня заниматься бизнесом бесперспективно. Любое начинание заранее обречено на провал. Делать со мной бизнес столь же выгодно, как страховать – прости за пошлость – заражённых СПИДом людей от смерти.

– Нет! – неожиданно бодро откликнулся Фикус.

– Что нет?

– Не от смерти, от выздоровления! Надо страховать больных СПИДом от выздоровления!

– Ты в своём уме, Бенни? Это же аморально!

– Ничуть не аморально! Зачем мертвецам деньги? А любой, даже самый больной, человек в глубине души надеется выздороветь! И вот тогда-то ему и понадобятся средства – чтобы нагонять упущенное во время болезни, понял?

– Ты хочешь брать у смертельно больных людей деньги?

– Ха! А пожертвования для чего существуют, по-твоему? Насчёт денег можно договориться. Пошли!

– Ты не хочешь сперва поинтересоваться, согласен ли я?

– У тебя есть какие-то другие предложения?

– Ты мне дашь шанс донести их до тебя?

– Пошли, – поторопил Фикус. – У нас мало времени. Поговорим потом.

– Потом будет поздно, – пробурчал себе под нос Раттенхоф и последовал за другом.

День триста девяносто первый

– Как идут дела у господина Мартера? – спросил Раттенхоф, отхлёбывая кофе. – Только не говори дяде, что я спрашивал. Я это так, чисто из любопытства.

– Недурно, очень недурно, – ответил сидящий напротив Фикус. – Только не говори дядюшке, что я тебе это передал. В принципе, последние тесты указывают на значительное улучшение состояния. Лучше, в общем-то, некуда.

– Он выздоровел?! – Раттенхоф подпрыгнул на кресле. – Наш банковский счёт уменьшится на половину!

– Да нет, не пугайся, – попытался успокоить друга Фикус. – Всё не так просто. Во-первых, результаты обследования ещё должны проверить полдюжины комиссий. Во-вторых, надо найти подходящее объяснение столь быстрому выздоровлению. Дядя уже целый месяц ломает над этим голову и строчит без конца отчёты. Потом последуют новые тесты, научные симпозиумы, конференции... ну, ты знаешь, о чём я говорю. Это может длиться годы. Главное, что никто наверху не верит, что от этой болезни можно вылечиться. Соответственно, никто в ближайшее время не осмелится сказать, что Мартер и другие полностью выздоровели. Более вероятно, учёные придут к выводу, что у них изначально был не СПИД.

– Бедный, бедный Мартер, – грустно сказал Раттенхоф. – Теперь его затаскают по обследованиям. Надо будет всё-таки сделать ему какой-нибудь ценный подарок, когда его выпишут из клиники.

– Это само собой, – согласился Фикус.

Они сидели и пили кофе в небольшом кафе возле своего нового офиса. Этот офис представлял из себя, по сути дела, такую же щель, как и предыдущий, но находился в престижном районе города и посему являлся щелью совершенно иной категории. Тем не менее, из его окна открывался столь же впечатляющий вид на окно дома напротив. Этим домом был институт, в котором работал дядя Фикуса. Организовать открытие страховой конторы при исследовательской клинике оказалось непростым делом. Фикус провёл целых два месяца, бегая из одного кабинета в другой. Раттенхоф помогал, как мог, а в остальное время глотал слоновьи дозы успокоительных средств. В конце концов эта привычка чуть было не сделала из него самого пациента. Однако настал день и Фикус торжественно объявил, что ему «удалось договориться».

С тех пор дела шли, в целом, удачно. Деньги благотворительных организаций, перечисляемые в качестве страховых премий, стабильно оседали на счету фирмы. Правда, Раттенхофа никак не покидал страх о приближающемся финансовом крахе всей схемы, но в то же время, это более чем компенсировалось мыслью о том, что подобный крах сделает многих людей счастливыми.

Раттенхоф сделал ещё один глоток кофе и обратился к Фикусу:

– Бенни, ты просматривал вчерашнюю прессу?

– Фритци, ты же знаешь, я читаю только спортивные новости. Что произошло?

– Не произошло, а может произойти. Последний доклад экспертов говорит, что лет через пять России грозит катастрофа из-за всеобщего заражения СПИДом. Это потому что болезнь развивается около десяти лет, а массовые заражения начались как раз полдесятилетия назад.

Фикус улыбнулся краешком рта.

– Ты, я гляжу, уже строишь планы на расширение. Глобализация покоя не даёт? Раттенхоф замолк и опустил взгляд на чашку с кофе.

– Фритци, – сказал вдруг Фикус. – Слушай меня внимательно. Когда я умру...

– Что?! – испуганно переспросил Раттенхоф.

– Когда я умру, – совершенно спокойно повторил его друг. – Чего в этом странного? Я же старше тебя!

– На два месяца и четырнадцать дней, – мгновенно подсчитал Раттенхоф. – Не такая уж и существенная разница, я бы сказал.

– Ну да, конечно, но вдруг меня случайно застрахует от укуса пингвина какой-нибудь придурок типа Мэтта?

– У пингвина разве есть зубы?

– Это не принципиально! Забыл, что ли? – не на шутку разозлился Фикус. – Так вот, обещай, что после моей смерти ты никогда-никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за какие деньги не переименуешь нашу страховую контору в благотворительное общество. Усёк?

Высказаться?