Вечерний Гондольер
Юлия Алехина (c).
ПРИДЕТ СЕРЕНЬКИЙ ВОЛЧОК.


  "Так мы и пытаемся плыть вперед,
борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки
обратно в прошлое".
Ф.С. Фицджеральд «Великий Гэтсби»

 

Любопытная вещь происходит со мной у закрытых створчатых дверей. Обычно, чтобы пройти, люди толкают одну из двух створок, или, напротив, тянут ее на себя. Вторую, при этом трогать бесполезно. С нее-то я и начинаю: толкаю, потом тяну, что есть силы. Затем перехожу к манипуляциям с другой створкой: тяну, если надо толкнуть, или, наоборот, толкаю вместо того, чтобы потянуть. Так что такие двери я уверенно одолеваю с четвертой попытки. Не хочу даже вспоминать о том, что происходит, если всего дверей несколько, а открыта из них одна. Только не говорите мне, что на ней, как правило, написано «Выход».

***

Последние полгода в моем доме раздаются частые междугородние звонки. Я воровато хватаю телефонную трубку, забиваюсь с ней в угол, односложно отвечаю. Хорошо при этом пустить воду из крана или включить телевизор погромче. Зачем домочадцам мои «да» и «нет». Беспомощно слушаю голос, ясный, как будто нас с его обладателем не разделяют четыре тысячи километров. А ведь нас разделяют четыре тысячи километров, одиннадцать лет разницы в возрасте, и семь - разлуки, мое некогда разбитое сердце и его начинающееся безумие. Он все твердит, все убеждает:

- Я сделал тебе приглашение. Ты получишь его и пойдешь в посольство за визой. Ну почему тебя никогда нет дома. Ты еще любишь меня хоть немного? Скажи, скажи, что ты меня любишь.

Звонки лишают меня покоя, и каждый из них добавляет маленький кусочек к мозаике подзабытой уже истории. Я перебираю и складываю их, один за другим, стыкую эпизоды. Так… Что же было раньше: рассвет-за-окном или пиво-с-рыбкой?

-Я сам виноват, - говорит он. Я должен был жениться на тебе тогда. Как ты нужна мне сейчас.

Мало хотеть одного и того же. Весь фокус в том, чтобы захотеть этого одновременно.

***

Расположившаяся в здании московского аэровокзала группа людей, состоящая из четырех разнокалиберных мужиков и обворожительной блондинки, иронически поглядывала на парочку. Я пытаюсь представить, как это выглядело со стороны. Тяжеловесная коренастая девчонка растерянно жалась к своему высокому мальчику. Они всегда раньше ездили на практику вместе. В его жилах кровь польской шляхты. Подбородок, задранный кверху, ступни, развернутые наружу в третьей балетной позиции, тонкие запястья и вечно обветренные красные кисти рук.

«Я только сейчас понял, что такое разлука», - говорит он.

Я улетаю одна, без него, я тычусь в него, как щенок в мамку. У нас за плечами три курса университета, три года мы увлеченно репетируем семейную жизнь: общий кошелек, жизнь вдвоем на даче, яичница во всю сковородку. Путешествуем вдвоем по Крыму, поем дуэтом под гитару, и однажды сердобольные пассажиры скорого поезда принимают нас, напрочь издержавшихся, за бедных талантливых артистов и кормят домашней снедью. Мы проверяем друг друга на прочность. Пробуем изменять, без удовольствия, больше из любопытства. Еще на первом курсе он, с криком отчаяния, бьется в закрытую дверь общежитской комнаты, за которой я, плохо соображая, что делаю, обнимаюсь с другим мальчиком. Называется, приехали в гости.

На летней практике караулит меня ночью у девчачьей палатки на пару с молчаливым, презирающим меня, товарищем. Я проскальзываю мимо, стараясь не услышать короткого слова, брошенного мне вслед, сдираю с себя одежду, кидаю на пол, под панцирную кроватку. Завтра же все постирать.

Он передает мне записку с подружкой-однокурсницей. Она радостно блестит глазами. Взрослые дела. Читаю, соображаю, сую ей записку обратно. Если представить на минуту, что я это читала, нам с ним, собственно, больше вместе делать нечего. «Скажи, что ты меня не нашла». Бегу искать его, веду себя, как ни в чем не бывало. Через неделю, рассказываю ему о своей невинной хитрости. Он на это дело изумляется. Ура, мы, женщины, - хитрые и мудрые. Как змеи.

Я обожаю проводить время в компании своих бывших одноклассников, где бытуют вольные нравы: танцы в темноте, долгие поцелуи под музыку. Популярна композиция «July Morning». Длится семь минут. По возможности не беру его с собой.

А прошлым летом, пока я была в Питере, он затеял роман с соседкой по даче, печальной декадентствующей девицей. По моему возвращению пришел сказать мне об этом почему-то с букетом гладиолусов. Пихаю гладиолусы в мусоропровод. Длинные, пышные, целиком не пролезают. Пополам их, об колено. Смотрю на него. Нет, это невозможно. На нем рубашка, которую купила ему я. Не отдам. Две недели безудержных рыданий в сочетании с цепкой хваткой и стонами «Не пущу!» делают свое дело. В сутки выкуривается по две пачки. Я смотрю на него глазами безвинно обиженного хозяином животного и тихонько ною: «Ну, подожди, ну побудь со мной еще немножечко». Я держу его двумя руками, стоя на лестничной площадке в университете. От сигарет и бессонницы тошнит. Он рвется на свидание к своей любимой. Он мучается, говорит: «Меня ждет Таня». Я жалобно скулю: «Ну, еще минуточку». Он сдается, да и куда пойдешь с опозданием на два часа. Оказалось, что не так уж трудно удержать человека, если сам он колеблется, а соперник комплексует, проигрывая вам в настойчивости. После этого мы привязываемся друг к другу сильнее прежнего.

«Я только сейчас понял, что такое разлука», - повторяет он, прижимая меня к себе.

Мы учимся скандалить, ломать и гнуть друг друга. Особенно стараюсь я. Зачем-то я отрабатываю роль склочной жены. «Ах, вот ты как! Да что ты себе позволяешь, вообще! Я должна с тобой поговорить!» И так далее. Один раз подрались. Бросались тапочками.

Мы уже придумали имена своим троим будущим детям: двум девочкам и одному мальчику. Эти имена я помню до сих пор. Ни он, ни я не дали их детям, его двум сыновьям и моей дочке. Но, как бы там ни было, детей трое.

И вот я улетаю в первую в своей жизни взрослую командировку, одна, без своего Андрея, вообще без ровесников, в Казахстан, «в поле» с четырьмя взрослыми мужиками и белокурой красавицей тридцати лет от роду. Папа велел мне называть всех по имени-отчеству.

***

У москвичей, приезжавших в восьмидесятые годы в провинциальные города типовой застройки (центральная площадь Маркса, направо улица Ленина, налево Московский проспект) хорошим тоном считалось опустошать полки книжных магазинов. Книги, завозимые туда по разнарядке, не прятали под прилавками. Они мирно лежали на полках, становясь легкой добычей командировочных. В столице самой читающей в мире страны книг не было. Силюсь вспомнить, что же продавалось в московских книжных. Не получается. Странная литературная смесь, дары Казахстана, появлялись в наших шкафах, и судить о вкусах владельцев было трудно. У меня Акутагава соседствовал с Платоновым, Мопассаном и Олжасом Сулейменовым. Любопытно, что впоследствии, выйдя замуж за человека, с которым я неоднократно бывала вместе в поездках, я обнаружила в его книжном шкафу аналогичный комплект.

Так я никогда не расскажу свою историю. Вот что происходит, когда погружаешься в прошлое. Оно захватывает тебя, несет по течению, кружит в водоворотах, топит в омутах. Не замечаешь, как оказываешься в боковом русле, буксуешь у старой плотины.

Да, в плоском пыльном городке на берегу отравленного промышленностью озера, в ожидании поезда, который увезет нас дальше, в окончательное захолустье, идем в книжный магазин. Я поглядываю на спутников с любопытством. Рядом со мною парень, шестью часами раньше севший в самолете в соседнее кресло. Его зовут Коля, на мой вежливый вопрос об отчестве он долго ржет. Говорит, что знает моих родителей, и помнит меня девочкой. Кажется, сейчас он скажет «вот такой», и покажет метр двадцать от земли. Нет, удержался. На вид ему лет тридцать, у него дивное сложение, битловские усы и стрижка, сломанный нос и карие глаза. Мягкий южный выговор, вкрадчивые интонации, едкий юмор и, как показалось мне, бедняжке, неисчерпаемая эрудиция. О чем говорят малознакомые интеллигентные люди по дороге в книжный? О ней, конечно. О литературе. К тому моменту я вполне сложилась как беспорядочный, но запойный читатель. Как выяснилось, рядом со мной плелся по казахстанской пыли законченный библиофил, коллекционер, систематик, завсегдатай букинистических магазинов, обращающий внимание на качество переплета и бумаги. Мне не приходилось еще задумываться о таких материях, и своего любимого «Великого Гэтсби» я рада была читать и на газетной. О Боже, что за разговоры! «Я собираю поэтов Серебряного века», - говорит он.

Есть и другие способы понять, твой ли человек идет рядом, но они забирают больше душевных сил. По пути колхозный рынок. Мой блестящий собеседник приценивается к ранним помидорам: «Домой полечу &endash; куплю. Ребенку на зубок», - и становится совсем недосягаемым.

***

Я делаю с дочерью уроки. Громко и требовательно звонит телефон.

-Это я, ты узнала меня? &endash; Узнала, - говорю шепотом. - Послушай, Алька, я теперь свободен. Были проблемы с деньгами, но все уже нормально. Ты приедешь ко мне? Я куплю тебе билет. Я люблю тебя.

Почему я не радуюсь? Вот, ведь есть же справедливость на свете.

***

Я и не подозревала, что оставлю в Центральном Казахстане кусок своего сердца. Что буду еще несколько лет ходить по его степным дорогам, влюблено глядя на разноцветные сопки через колышущееся знойное марево. Что буду зимой поднимать невидящие глаза от парты, от тетради, от письменного стола, бормоча себе под нос, сочиняя на лекциях горестные стихи о разлуке, в которых Казахстан обернется мечтой и болью:

Суровые ласки раскосой мадонны,

Бугры и изгибы на смуглой ладони…

Что буду терять сон, зажигать ночник у кровати, хвататься за исчерканный блокнотик:

Здесь Восток и свобода, полынь и арча,

Пятый год здесь кочует бродячий очаг…

Тогда, однако, мне показалось, что в медвежьем углу я нахожусь лишь по причудливому стечению неблагоприятных обстоятельств. Ну и пейзаж &endash; рудничный поселок, карьеры, канавы, отвалы. Ни тебе леса, ни тебе реки. Не помню, было ли тогда в ходу слово «приплыли», но оно довольно точно передает суть моих ощущений. Коля, бесспорно, был прекрасен. Никогда прежде не приходилось мне общаться с таким взрослым, ярким, начитанным и остроумным мужчиной. Но время его командировки исчисляется десятью днями и скоро он улетит назад, в Москву. Мне предстоит трубить здесь полтора месяца &endash; установленный для курсовой практики срок. Я смотрю ему в рот и, вероятно, это заметно всем. Естественно, никаких надежд на взаимность, так - смутное томленье девичьего духа. Я пишу подробные письма жениху Андрею. Днем таскаюсь под палящим солнцем в маршруты по канавам, заваленным булыжниками, тщетно пытаясь докопаться до их стенок - так называемых «обнажений», а по вечерам, со свойственным молодости задором, заставляю всех играть в шарады, буриме и другие детские игры, уводя недовольных мужчин от гостиничного бильярда. Крепнет моя дружба с ослепительной, внешне неприступной Ольгой, красой подмосковного Академгородка, откуда прибыли мои спутники. Она, как и многие, сначала настороженно смотрит на меня, «завлабскую дочку», потом ледок оттаивает и «снежная королева» оказывается очень милым человеком. Она принимает студентку за равную и, вместо сказок на ночь, рассказывает о своей взрослой семейной жизни, о Колиной взрослой семейной жизни и о жизни всех остальных участников экспедиции. Как же многообразна эта жизнь. С Олиных слов выходит, что за своего мужа Алексея, любимца девушек их курса, она вышла чуть ли не «на спор», на «слабо», что у каждого из них были сонмы других претендентов, и в ЗАГС он опоздал на полтора часа. «Он будет встречать тебя?», стесняясь своего любопытства, спрашиваю я. Она фыркает: «Он? Ни за что! Сроду с ним такого не было. Он сам по себе». Я восхищаюсь Ольгой, а она смеется: «Мне бы твои девятнадцать». Да, что говорить, юность прекрасна. Ей бы только ума немножко.

Идем по коридору рудоуправления. На двери табличка «Главный маркшейдер». «Послушай, - говорит мне Коля, &endash; а я думал, что Маркшейдер &endash; это фамилия». Коля - химик и наша геология ему до лампочки. Мы подружились, и я радуюсь этому, он хвалит мои стихи и рисунки, которые я показываю ему с хвастливой доверчивостью отличницы-первоклашки. Он говорит, что я &endash; талантливая девочка. Я таю. Десять дней пролетают быстро.

Прощальный вечер. Сидим за столом. Сервировка соответствует поводу. Я выпиваю лишнего и, вероятно, смотрю на мужчину своей мечты уж слишком выразительно. «Пойдем, погуляем», - говорит он мне. Я встаю и сомнабулически двигаюсь за ним. Всем уже все равно.

Ах, бархатная ночь южных широт, черный свод неба, усыпанный крупными бриллиантами, звенящая цикадами, остывающая земля. Я, в своей манере, вздымая руки к небу, громко декламирую Маяковского:

Ты посмотри, какая в мире тишь,

Ночь обложила небо звездной данью…

Ну, а что тут еще скажешь. Бредем под этими самыми звездами. Он рассказывает мне, как они с его дочерью делали цветную аппликацию по «Танцу» Матисса, я почтительно внимаю. Вдруг останавливается, резко поворачивается ко мне, хватает за руки:

«О чем это я говорю, Алька? Ты возьмешь меня, Алька?»

Да, именно так, слово в слово. Пытаюсь сфокусироваться. На каком я свете?

«Погоди, - лепечу я, - Коля. Ты, вроде, женат, Коля?»

Я придавала этому огромное значение.

«Что ж, - говорит он &endash; мы разводимся. Мне нужна ты…»

Какая, в сущности, подлость. Ведь у меня был жених. Никто не вспоминает о его существовании. Ночь проводим в обнимку, на плюшевом диване в гостиной нашего с Олей номера. Она мирно спит, или делает вид, что спит. Во всяком случае, из спальни не выходит. К шести часам утра я успеваю узнать, что он несчастен в браке, что я некрасива, но это неважно, и принять предложение руки и сердца. Моя одежда слегка растерзана, он уходит, обещая ждать меня в Москве. Я валюсь в кровать.

Подруга смотрит на меня испытующе. Я сбивчиво излагаю события прошедшей ночи.

«Ню-ню», - скептически говорит она. Я и сама догадываюсь, что «ню-ню», несмотря на незначительный опыт взрослой жизни. Поэтому мои послания к нему подчеркнуто сдержаны, и он удивляется этому в ответных, искрометных, влюбленных, ехидных. Я обращаюсь к нему «Mon chеr ami», что кажется мне самой чрезвычайно тонким и изысканным. Понадобилось всего два дня для мобилизации сил, необходимых для написания жестокого лаконичного письма Андрею. Почта работала на диво хорошо &endash; еще дней через десять я держала в руках ответ. В нем не было слов &endash; только рисунок: опрокинутая шахматная доска, с которой сюрреалистически стекают клетки, группируясь и превращаясь в клетчатую кошку. Она уходит, оставляя за собой квадратики следов.

Ольге тоже приходят письма от мужа. Она обеспокоена этим. Озабоченно говорит: «Стареет он, что ли…»

Мы познакомились с командой из четверых бравых московских инженеров. У них нет с собой женщин. На выходные мы уезжаем на Балхаш, в его пока еще чистую часть, на местную турбазу. Все мужики &endash; и наши, и инженеры, как сумасшедшие ловят рыбу, мы с Олей чистим и жарим. К концу командировки выходные и будни меняются местами: на пять выходных начальство отводит два рабочих дня. Когда еще будет столько солнца, рыбы и теплой балхашской воды? С далеко идущими целями лелею загар. За нами волочатся напропалую, нас рвут на части, голова идет кругом. К счастью, ни у кого нет серьезных намерений, у всех дома все в порядке, и я не успеваю еще раз поменять жениха. Я пакую в ящики материал для курсовой. Впереди у него незавидная участь. После получения в Академгородке этих ящиков, полных аккуратно завернутых в крафт-бумагу камней, Коля, прикидывая их вес, пиная их ногами, с совершенно серьезным видом предлагает мне не забивать шкаф, а сразу снести ящики на институтскую помойку. Минуя промежуточные инстанции. Я теряю иллюзии, одну за другой.

Скорей в Москву! Мама уже частично в курсе, Коля сам позвонил и ей и отцу. Как он написал мне, «чтобы выразить свое восхищение их дочерью». Естественно, мама не испытывает ни малейшего энтузиазма по поводу происходящего. Как она не понимает. Такая любовь бывает раз в жизни!

***

Сейчас меня трудно застать дома днем. Звонки настигают по ночам.

-Родная, хорошая, девочка моя, приезжай, я жду тебя. Мама возьмет пока ребенка? Я хочу, чтобы мы были вместе. Мы не сможем пожениться здесь &endash; такие законы. Мы поженимся на Кипре, - умоляет усталый надтреснутый голос. Коля уже не помнит, что я замужем. Мне нелегко. Я не могу распрощаться с ним одним махом, поэтому отшучиваюсь, отмалчиваюсь, ссылаюсь на занятость, говорю, что приеду потом, не сейчас. Однажды спрашиваю напрямую: не пьян ли он? Коля оскорбляется:

- Как ты можешь? Никогда, ни за что, я больше не позвоню тебе. Ты так обидела меня. Вешает трубку. Ну, и слава Богу. Хотя я совсем не хотела его обидеть. Через пять минут снова раздается звонок.

***

Семнадцать лет назад он не стал встречать меня в аэропорту. Написал &endash; пощадим людей, в чем они виноваты. Нас встречает Леша, Ольгин муж. Он бежит к ней, красивый мужик, белозубо смеется, сгребает нас в охапку двумя руками: «Худющие! Черные!» Мне перепадает чуть-чуть от их неподдельной радости.

На следующий день Коля звонит мне: «Предстанешь пред светлы очи?» Мог бы и не спрашивать.

Мама мрачно ходит за мной, пока я собираюсь на свидание, запоздало сетуя, сожалея о данном мне чересчур вольном воспитании. У меня хватает ума одеться совсем просто. Года три назад я легко могла явиться к мальчику в маминых туфлях, трех кулонах и шести браслетах. Последствия недостатка в деньгах и пониженного внимания со стороны родителей к эстетическим аспектам воспитания, выразившегося у меня в многократных и радикальных изменениях цвета волос в подростковом возрасте. О, дети советских инженеров! Но сейчас у меня свой натуральный русый. И есть сшитое тетей льняное платье-сафари. И босоножки, оставшиеся с выпускного вечера. А самое главное &endash; этот сногсшибательный ровный загар.

Он ждет меня, сидя на гранитном парапете у памятника Героям Плевны. Мужчина, что надо, в руках красная гвоздика. Спутница тревог. Нет, он не бежит ко мне, медленно встает, делает два шага навстречу.

Смотрит внимательно и отмечает мои старания: «А ты молодец. Хорошо выглядишь. Ну что, покажи мне Москву, Алька». Я теряюсь. Мои маршруты просты и функциональны, и к краеведам я не отношусь. Именно на это он, похоже, и рассчитывает. «Тогда я тебе ее покажу».

Я осведомлена уже о том, что Коля родом из Ставрополя. Любознательные провинциалы быстро вырастают в моих глазах. Переулки, по которым он ведет меня, не виданы мной раньше. Особняки с башенками соперничают за признание прототипом особняка булгаковской Маргариты, а вот эти деревья воспеты Цветаевой. Без посещения пары букинистических магазинов не обходится &endash; у него амок.

Коля делится со мной своими богатыми заграничными впечатлениями: он умудрился побывать во всех братских странах социализма, включая даже заповедную Югославию. Живописует мне в наибольшей степени поразившую его вещь &endash; иллюстрированную «Камасутру». «Триста поз. Ты представляешь, Алька, триста поз». Опускаю глаза. Я пока не могу представить себе триста поз, разве что двести вторая отличается от двести первой зажмуренным глазом, кукишем, сложенным на руке, или поджатыми пальцами ног.

Со школьной подружкой мы читали «Камасутру», принесенную в класс неизвестным миссионером-героем, слепую перепечатку, естественно, без картинок. Мы умирали со смеху, замысловато вертя руками, словно играя в «сойдется - не сойдется». «Она на боку, он сверху и лицом к ней, его нефритовый стебель между ее бедер…» Да, иллюстрации тут очень помогли бы. «Лен, иди-ка сюда, ложись на бок…»Нет, ничего не получается. Ржем, дрыгая ногами.

В районе Патриарших Коля с таинственным видом протягивает мне фотографию четыре на шесть. На ней строгая стриженая блондинка в больших очках. Он смотрит на меня победоносно. «Кто это?» &endash; спрашиваю я, обуреваемая дурными предчувствиями. «Аня, моя жена», - отвечает он. Ольга говорила мне уже, что его Аня очень хороша собой. По маленькой черно-белой карточке судить трудно. В любом случае, мне она ни к чему.

Коля &endash; мастер контраста. После подобного, неизвестно какую цель преследующего выпада, он начинает горячо объясняться мне в любви. Мне тошно. Собственные ощущения ускользают, асфальт под ногами качается, как висячий мостик. До этого момента она была лишь абстрактным именем, и вот у нее появилось лицо. Со всей отчетливостью осознаю, что рядом со мной &endash; чужой муж. Вечером он вернется домой к своей жене, она накормит его ужином, и они лягут в постель. На афише кинотеатра «Художественный» реклама фильма «Женатый холостяк». «Это я», - смеется Коля.

На другой день я уезжаю в Академгородок, где живет мой папа, где и я прожила когда-то четыре года, где ждет меня мой герой. Я собираюсь делать курсовую в его лаборатории, и у меня есть вполне благовидный предлог, чтобы торчать там сколько угодно. Хотя вообще-то сейчас каникулы.

На пути к дому отца меня обгоняет грузовик с открытым кузовом: перевозят чью-то мебель. На мебели восседает Николай, он машет мне руками. «Во дает, - изумляюсь я, - уже!» Впоследствии оказалось, что переезжал его сослуживец. Через час мы встречаемся в институте, он возбужден: «Представляешь, еду, думаю, вот бы сейчас увидеть Альку. Смотрю, идет родимая, радость моя». Мы пьем вишневый ликер из химических стаканов. В папиной квартире сейчас никого нет &endash; он и его семья в отпуске. Коля знает об этом, здесь все и все друг о друге знают. Но в гости не напрашивается. В глубине души я уверена, что все равно он придет. Вручает мне книгу. «Доктор Живаго», контрабанда из Парижа, растрепанная и замусоленная узким кругом допущенных ценителей. Я благоговейно принимаю святыню в руки. За нее и из комсомола турнуть могут.

Два часа ночи. Читаю, захлебываясь от восторга, иногда мне приходится останавливаться, отрываться, чтобы перевести дух. К осени я буду знать все двадцать пять стихотворений Юрия Живаго наизусть.

Раздается короткий звонок в дверь. Что и требовалось доказать. Открываю. На мне сиротская ночная рубашонка. Мой принц сидит на ящике, в котором папина супруга держит картошку. Смотрит исподлобья, с горькой обреченностью. Спутанная каштановая челка падает на глаза. Кажется, что его привели насильно. Я впускаю его. Он изрядно пьян. Ах, мои милые, не принимайте за любовь простую потребность изжить одиночество. Когда вы одни, сочиняйте что-нибудь, возделывайте свой садик.

Мы долго целуемся в прихожей. Мне трудно дышать. Я чувствую себя сковано, ты же большой, ну помоги мне! Книгу выдворяют из кровати.

Я знаю способ бороться с бессонницей &endash; вспоминать своих мужчин, пересчитывать их, группировать и ранжировать. За этим приятным и увлекательным занятием незаметно засыпаешь. Не думаю, что я в этом оригинальна. Другой вопрос, что не всем есть, кого ранжировать. Узнав об этом методе, подружка Ленка умиляется: «Ты считаешь их? Как овечек?» «Нет, как слонов», - хихикаю я. Но, как ни странно, Коля не находит своего места в рейтинге. Я мало что запомнила. Наверное, была в обмороке. Где-то я читала, что избыток чувств порой делает людей слабыми и неловкими любовниками. Едва ли со мной было интересно. Я вспоминаю только, как он спросил: «Хочешь, я тебя поцелую?» Странный вопрос, да мы и так… «Да нет, ты не поняла, я тебя ТУДА поцелую. Тебе будет приятно». Отстраняюсь в ужасе. Как такое возможно?! В моей постели маньяк!

Путешествуем по квартире, что-то жуем на кухне. Он впервые интересуется, а как там у меня с Андреем, и какие, собственно, у нас были отношения. Я, следуя его расспросам, осторожно подбирая слова, рассказываю. Пытаюсь успокоить его, уверить, что ничего страшного не происходит, я - взрослая, а он &endash; не растлитель. Бравирую своим ранним опытом, и тут же наивно спрашиваю его, изменял ли он уже своей жене. Мне это представляется чем-то из ряда вон выходящим. Ну ладно мы, легкомысленные мотыльки, но семейные, имеющие детей, люди… Он усмехается: «Я же взрослый мужик, Алька». Ну, я-то пока не вполне знаю, что подразумевает определение «взрослый мужик». Он ставит меня рядом с собой перед зеркалом. «Неплохо смотримся вместе, толстушка». Я оскорблено вскидываюсь. «Ну, ты ведь не считаешь себя худенькой. До чего же ты некрасивая. Я люблю тебя, люблю».

У меня иногда случаются озарения. «Да не меня ты любишь, - говорю. - А ее». И попадаю в точку.

«Может ты и права». Вот такой неожиданный ответ. А заноза уже крепко сидит у меня в сердце.

***

Моя подруга однажды сказала про свои отношения с мужчиной, тягостные, затянувшиеся, изматывающие: «Это был роман меня со мной». По сути дела, любой роман попадает под это определение. Ну, как вы, ради всего святого, поймете, что у человека на душе, что там на самом деле. Ведь мы и себе всей правды не говорим. Живем в мире иллюзий. И каждому хочется, чтобы его любили.

***

Я на два дня возвращаюсь в Москву, томлюсь и мучаюсь. Чтоб немного отвлечься, делаю в парикмахерской химическую завивку. Волосы вьются дивными локонами. Пройдет какой-то месяц и вся эта роскошь будет по виду и на ощупь напоминать мочалку. Из отпуска возвращается отец. Говорю маме, что еду к нему. На самом деле я еду к Коле. Он зовет меня. Его семья теперь на даче. Коля чувствует себя не вполне уверенно в той роли, за которую он так решительно взялся под звездами Казахстана. А я, чем я могу ему помочь? Я изо всех сил стараюсь быть веселой, быть в радость. Коля напряжен, и его можно понять, здесь всего пять улиц, и действия каждого индивидуума довольно быстро становятся достоянием общественности. Тот факт, что у него ночует юная дочь заведующего соседней лаборатории, смущает Колю. А что, если кто-то видел, как я шла с остановки? Напряжение снимается с помощью водки, которая быстро кончается. Я брожу по двухкомнатной квартире с книгами, детскими игрушками и фотографиями, среди вех и раритетов чужой семейной жизни. Вот и знаменитый «Танец» Матисса.

«Аль, поджарь пока мясо, я к Сережке выйду», - командует хозяин. Легко сказать. А как его жарить? Я всю жизнь при маме. Беспомощный книжный червь. Режу мясо ровными кубиками, из которых, как я сейчас думаю, мог бы выйти отличный гуляш. Но на сковородке они почему-то быстро сморщиваются, делаясь похожими на жесткую резину. Он возвращается, смотрит на кусочки. По виду они напоминают морепродукты, маленьких жалких моллюсков. «Аля! Ты антрекот когда-нибудь видела?» Мне стыдно.

«Ладно, закусим этим». От Сережки принесен медицинский спирт. Проходит каких-нибудь полчаса, и ему уже решительно не до меня. Надо сказать, что Коля не имел репутации пьяницы. И поэтому происходящее казалось мне особенно странным.

Утро застало меня сидящей с ногами на письменном столе, глядящей в окно. Его дом на краю Академгородка, а квартира на десятом этаже. Лес и луга, как на ладони. Передо мной открывается картина, которую я до сегодняшнего дня способна вызвать перед своим внутренним зрением. Молочный туман тихо клубится по земле, ползет и поднимается почти до середины темных стволов. Над деревьями нежнейше розовеет небо.

Спасибо тебе, Колюшка, мой страдалец, провалившийся в черный сон без сновидений. У меня еще все впереди. Еще буду я дремать на рассвете, прижимаясь щекой к любимому плечу. А кто, если бы не ты, подарил бы мне этот белый туман над лугом?

С утра он дико смотрит на меня, как будто не помнит, кто я и как здесь оказалась, и уносится на работу. Я рисую акварелью его дочки пейзаж: ромашковое поле и прозрачную радугу. Квинтэссенцию оптимизма и светлого будущего.

Не проходит и часа, как он врывается обратно. «Тебя с собаками ищут!» Какая досада, мама позвонила папе в поисках меня, а папа ни сном, ни духом. Коля в ужасе, тяжело дышит. Кажется, он окончательно осознал, что не стоило со мной связываться. «Ольга сказала всем, что ты спишь у нее дома».

Вот! Меня окружают настоящие люди!

Бегу к папе. Семья в сборе за поздним завтраком. Мое появление вызывает всеобщий восторг, отец покровительственно улыбается, заговорщицки подмигивает. Знай наших! Боюсь, что он неверно трактует мой усталый вид. Мама долго ругает меня по телефону.

(продолжение рассказа)