Вечерний Гондольер
Дмитрий Быков (c)


"РУССКИЙ ПЕРЕПЛЕТ" И ЕГО ОБИТАТЕЛИ


…Но сначала -- несколько слов о том, что представляет из себя рубрика "Нет". В конце прошлого века в родном "Собеседнике" была у меня такая вкладка, в которой доставалось по рогам всякого рода священным коровам отечественной политики и культуры, фиксировались ляпы в публичных выступлениях, сочинялась пародийная ода о герое месяца -- короче, в теле "Собеседника" это был своего рода желчный пузырь. После большой редакционной реформы все вкладки вернулись в лоно породившей их газеты: "Священная корова" и "Герой недели" перекочевали в основной "собесовский" корпус, то есть желчь равномерно распределилась по организму. Оно, может, и к лучшему, но вкладки жаль. Читатель испытывает ни с чем не сравнимое наслаждение, когда на его глазах то, о чем все знали, но боялись сказать, вдруг говорится громко и весело.

Это вовсе не примитивная радость от того, что на твоих глазах кого-то бьют. Я не нападаю на беззащитных и стараюсь не трогать тех, в ком есть хоть признак таланта, искупающего любые комплексы и любую самовлюбленность. И в газете "Нет", и в одноименной колонке, само название которой отсылает к Сети, я собираюсь поколачивать только тех, кто давно и усердно на это набивается. Таких персонажей в русском литературном Интернете гораздо больше, чем в оффлайне, потому что к обычным писательским достоинствам -- мнительность, безмерное самолюбие, болезненное неравнодушие к оценкам и сплетням коллег, святая вера в свою исключительность, -- здесь примешивается главное и самое непростительное, а именно глупость.

Я никогда не сомневался в том, что писатель без всех перечисленных прелестей -- самомнения, сплетен, оплевывания собратьев, -- почти невозможен: даже скромнейший и трезвейший Окуджава признавался, что, пока сочиняет, чувствует себя гением. Что поделать, это один из главных самогипнозов и самоподзаводов: писатель обязан придавать огромное значение каждому своему и чужому чиху, трястись над своими сочинениями, трогательно их любить и защищать… Писатель по определению обидчив. А то, что поэты любят "в круг сходясь, оплевывать друг друга", -- так и это совершенно естественная вещь, поскольку поэт мало на что способен, если не убежден, что именно его послание, именно его слово и есть единственно спасительное для мира. Такая убежденность порождает массу проблем в общении, но только она способствует сочинению действительно уникальных, пророческих и пр. текстов. Без убежденности в том, что твоя новая вещь -- откровение, и за стол не сядешь; но дальше жить с этой убежденностью -- удел весьма трагический.

Беда в том, что носителями всех перечисленных комплексов по определению являются и графоманы, которым совершенно уже нечем компенсировать свою невыносимость в общении. Беда также в том, что русский литературный Интернет посещается (и не может не посещаться) по преимуществу людьми, у которых все эти комплексы возведены в куб. Писательское общение и само по себе не особенно плодотворно (почему большинство серьезных литераторов и стараются избежать внутрицеховых посиделок, обычно заканчивающихся разборками), но общение графоманов в принципе невыносимо -- особенно когда перед нами графоманы пожилые, амбициозные и "с направлением".

Тут все раздражено, все воспалено. Кипят испанские стрррасти. Если бумажная полемика требует хоть минимального соблюдения приличий, в Сети с полемистов слетает все, вплоть до фигового листка. В смысле литературного ученичества или просто обсуждения текстов такие визгливые споры совершенно бесперспективны, но несостоявшимся сочинителям они позволяют отвести душу, зашугать новичков и обрести подобие другой жизни. В Рулинете общаются не души, а самолюбия.

На протяжении двух последних лет я не без удовольствия совмещал довольно бурную оффлайновую жизнь с онлайновой, в которой играл роль то умеренного провокатора, то заинтересованного наблюдателя, -- словом, обзаводился новым и небесполезным опытом, познавая этот забавный мир всеми средствами, доступными натуралисту. Задачи мои с самого начала были сугубо познавательными, поскольку амбиций влиять, порабощать и создавать собственные направления у меня не было -- они с избытком удовлетворяются вне Сети. Подозреваю, что профессиональные литераторы -- например, Житинский или Лазарчук, -- ходят в Сеть именно с такими интенциями, то есть за новым опытом. Теперь пришла пора делиться им, по возможности классифицируя наиболее занятные типы русской литературной Сети. Иллюзии насчет того, что она породит какую-то новую, небывалую литературу или заменит литературу бумажную (насквозь продажную, как полагают в рифму наиболее яростные сетераторы), давно и благополучно почили в бозе. В том, что никакой особой сетературы не существует, сходятся даже такие антагонисты, как Борис Кузьминский и автор этих строк -- впрочем, крайности вечно сходятся. Рулинет превратился в коллекцию типажей, паноптикум любопытных уродств. Это не значит, что в нем нет первоклассных текстов: есть, и практически все они немедленно перекочевывают в бумажную прессу. Но как среда, как новая форма литературной жизни -- Рулинет не состоялся и состояться не мог: как правильно замечал Ходасевич в письме к Берберовой, "все люди лучше, чем писатели". Чем несостоявшиеся писатели, добавлю я, -- потому что у хорошего писателя есть хотя бы вкус.

Несколько портретов наиболее экзотических персонажей я и предлагаю вашему вниманию. И прежде всего хочу принести им самую искреннюю благодарность за исключительно приятные минуты, которые я провел в их обществе. Всякий читал русскую классику, но не всякому посчастливилось вживую общаться с ее персонажами.

"Русский переплет" -- журнал почвенного направления, ориентированный на традиционализм. Любовь его авторов и создателей к русской литературе так сильна, что они отважились на беспрецедентный шаг: решились осуществить в реальности, разыграть по ролям одно из самых удивительных произведений Достоевского -- повесть "Село Степанчиково и его обитатели".

Как известно, Достоевский, великий знаток подполья, был и сам порядочно-таки подпольным типом и не избавился от этого греха, даже добившись вожделенной славы. Всю жизнь расправляясь с собственными маниями и фобиями, этой он не пощадил особенно. В результате появилась на свет прелестная повесть "Село Степанчиково и его обитатели" -- думаю, самое смешное произведение во всей послегоголевской отечественной словесности.

Как и в большинстве патриотических изданий, главный интерес в "РП" составляет публицистика и полемика, то есть обозрения и "Дискуссионный клуб". Что касается собственно литературы, она изготовляется по привычным почвенным лекалам и отбирается по хорошо известным почвенным принципам: тут и блеклый "критический реализм", с элементами чернухи в духе Николая и Глеба Успенских, со смешными имитациями народной речи; тут и горестная лирика, проникнутая болью за народ; модернизму поставлен надежный заслон. Но ведь "РП" существует никак не ради литературных публикаций, -- традиционалисты в русской литературе вообще породили чрезвычайно мало читабельных художественных текстов, если не считать кратковременного взлета "деревенской прозы" в шестидесятые-семидесятые; но ведь и то сказать, лучшие авторы "Нашего современника" -- Белов, Шукшин, Можаев, -- написали все хорошее до того, как сделались оголтелыми охранителями, а со второй половины семидесятых, после смерти Шукшина, вообще ничего замечательного в словесности не сделали. Распутин, написав несколько повестей исключительной силы, в 1977 году замолк -- и заговорил вновь только недавно, но уже безнадежно сорванным голосом (публицистический и плоский очерк "Пожар" не в счет). Нагибин и Астафьев в разное время, но с одинаковым отвращением бежали от патриотов. Вообще все хорошо только до тех пор, пока не доходит до крайностей: и страдальцы за бедный народ, и утонченные судорожные эстеты одинаково отвратительны, и потому "РП" привечает в основном очень плохую литературу, а "Русский журнал" -- другая крайность, которой будет посвящена следующая колонка, -- не печатает художественной литературы вообще, за ничтожными исключениями.

Но вот обозрения и "Дискуссионный клуб" "РП" -- это как раз пространство гигантской художественной акции, тотальной имитации; иной раз подумаешь, что ее в одиночку осуществляет какой-то поклонник Достоевского. "Село Степанчиково" здесь воспроизведено с такой издевательской точностью, что, право, страшно. Тут есть несколько своих Опискиных (роль Фомы Фомича, резонера-приживала, по очереди исполняют эсквайр Юлий и стрелок Сердюченко), есть и свой добрейший полковник Ростанев, которому от Опискина вечно достается (кот Пригодич-Гречишкин, повторяющий только "поделом мне… поделом, Фома!"), есть и Видоплясов, в качестве которого подвизается Валерий Суси, время от времени издающий "Вопли". Такое сообщество никогда не обходится без своего шута, своего Ежевикина, -- и эту роль периодически исполняет какой-нибудь очередной "Сам дурак". Тут же бегает несколько "подполковничьих дочерей", девиц Перепелицыных, и если кого недостает -- так это прелестной Настеньки, но миловидные девушки редко заходят в такие крикливые места.

Есть, правда, в "Переплете" и еще один персонаж, которому у Достоевского трудно найти конкретный аналог, хотя перед нами безусловно герой Федора Михайловича, со всеми его приметами: есть в нем что-то шатовское, но и что-то мышкинское, хотя все чаще прорастает неизменное опискинское… Я говорю, конечно, об Олеге Павлове, иногда укрывающемся под всякими псевдонимами; у Павлова бывают помрачения, бывают просветления ума, -- в его случай слишком недвусмысленно вмешался литературный талант, несколько спутав карты. А талант у Павлова действительно есть, хотя и небольшой, и чрезвычайно однообразный: слезная, горько-жалующаяся интонация его прозы, одновременно продолжающей традиции Лидии Чарской и натуральной школы, распознается под любой маской. Трагедия Павлова -- в его стремлении быть прежде всего учителем жизни, публицистом, хорошо бы основателем нового учения, и потому он торопится быстро, бурно, неряшливо, взахлеб высказаться по большинству нравственных проблем нашего времени. Нехудо только помнить, что у Гоголя на момент "Выбранных мест" было за плечами кое-что получше -- всякие там "Вечера на хуторе" да "Мертвые души". Исчерпав до донца свой небогатый биографический опыт, Павлов в последнее время ограничивается "Выбранными местами"…

Очень может быть, -- и даже скорее всего так, -- Павлов действительно страдает за любезное Отечество, и мука его проступает сквозь все стилистические огрехи. Проза его не лишена изобразительной силы, хотя сильно испорчена натужной серьезностью авторского отношения к себе, -- это болезнь излечимая, но, начитавшись павловских фарсовых отповедей, критики наши лечить его закаялись. Более того: Павлов -- действительно человек с убеждениями. Самое печальное, что главное из его убеждений -- это вера в собственную исключительную миссию, вера, не подкрепленная ни художественными, ни философскими прозрениями и довольно забавная на фоне редкостного павловского невежества, какой-то истинно почвенной дикости. Авторская точка зрения проста: хорошо, конечно, если любезное Отечество спасется, но если его спасет не Павлов -- это будет не совсем спасение, а возможно, что и погибель. Немудрено, что человек с такими взглядами предпочел со всем своим творчеством переместиться в Интернет и из литературного процесса, по сути, выпал: способности у него, может быть, вполне серьезные, но психология -- совершенно графоманская. Тут он дома.

Но у Павлова, повторим, есть убеждения, есть задатки благородства, есть трогательная наивность, а главное -- есть намерения и цели, отличные от рыбаковских, сердюченковских и сусишных. Его цель -- мир спасти, хотя спасенный им мир был бы куда как сумрачным местом. Прочая переплетская гоп-компания занята исключительно нахваливанием друг друга и поругиванием несогласных: люди собрались немолодые, солидные, жаждущие самоутверждения за свою за горькую за жизнь. Исключение составляет добряк Пригодич, который, мнится, тоже ставит эксперимент вроде того, который некогда осуществил Деларю в известной балладе А.К.Толстого, -- но не сказать, что "Великодушие смягчает сердца"…

Главной добродетелью в "РП" считается униженность, отверженность, какая-то, по-русски говоря, неизбывная зачморенность. Весь набор принципов тоталитарной секты: мир продался Сатане и лежит во зле; мы знаем правду и за правду гонимы; Запад постоянно грозит растлить и поглотить нашу Родину, и уже растлил, а вот уж и поглотил. Паучья серьезность обильно приправляет любую дискуссию, а убежденность в своей правоте достигает истинно профетических высот. Неверно было бы утверждать, что "Переплет" -- журнал обиженных людей; это верно лишь отчасти. Обиженность здесь почитается добродетелью, своего рода легитимизацией, успешность же -- в противоположность авангардистскому лагерю, где успех рассматривается как критерий качества, -- выглядит проклятием, чуть ли не приговором. Отсюда же -- устремленность к прошлому и поиск идеалов там; отсюда же -- и чисто сектантское (выразительно озвученное Распутиным при получении солженицынской премии) представление о себе как о последней горстке праведных, толпящихся на тающей льдине…

О каких-либо этических или эстетических критериях в публицистических отделах "РП" говорить смешно: несчастный львовский доцент Сердюченко является самым наглядным примером стремительной депрофессионализации человека в Сети. Впрочем, возможно, мы просто наблюдаем за прогрессированием некоей душевной болезни, которая сначала лишила Сердюченко возможности печататься, затем превратила внешний мир в единый огромный заговор против него, а теперь посягает уже и на фундаментальные профессиональные навыки -- грамотность, знание простейших фактов и пр. Если ранние тексты львовянина (рассматриваю только сетевой период творчества нашего героя) еще вполне логичны и свидетельствуют по крайней мере о вменяемости, то поздние посвящены главным образом борьбе с незримыми врагами. Один из них -- а именно автор этих строк -- стал для Валерия Леонидовича навязчивой идеей.

Грустно, но факт: Сердюченко едва ли может теперь написать хоть один текст без упоминания двух своих демонов. Первый -- я, второй -- деньги. Впрочем, мы оба как-то очень тесно слиты в его больном сознании, где день и ночь кипит и булькает невообразимая каша из "РЖ", НТВ, Болмата, Акунина, газеты "Сегодня", Дорфмана и "Нового мира". Налицо все приметы безумия: катастрофическое сужение взгляда, повторение, забывчивость, резонерство… Раньше Сердюченко делал небольшие, неконцептуальные, в сущности, ошибки: например, полагал, что Ингмар и Ингрид Бергманы -- одно и то же лицо, что Ингрид -- мужское имя. Но приписать Ингрид Бергман "Земляничную поляну", согласитесь, совсем не то, что утверждать, будто именно Чернышевский в "Очерках гоголевского периода русской литературы" возвел Гоголя в ранг основателя нового направления. Интересно, а "Гомером российской словесности" -- еще при жизни -- его тоже назвал Чернышевский?

Впрочем, оставим разбор ляпов Сердюченко, не то нам пришлось бы переписывать его тексты целиком. Перепишем лучше другие тексты, куда более приятные для глаз и пальцев:

"Удивляюсь я, Павел Семеныч, что ж делают после этого все эти современные литераторы, поэты, ученые, мыслители? Как не обратят они внимания на то, какие песни поет русский народ и под какие песни пляшет русский народ? Что же делали до сих пор все эти Пушкины, Лермонтовы, Бороздны? Удивляюсь. Народ пляшет комаринского, эту апофеозу пьянства, а они воспевают какие-то незабудочки! Зачем же не напишут они более благонравных песен для народного употребления и не бросят свои незабудочки? Это социальный вопрос! Пусть изобразят они мне мужика, но мужика облагороженного, так сказать, селянина, а не мужика. Пусть изобразят этого сельского мудреца в простоте своей, пожалуй, хоть даже в лаптях, -- я и на это согласен, -- но преисполненного добродетелями, которым -- я это смело говорю -- может позавидовать даже какой-нибудь слишком прославленный Александр Македонский. Я знаю Русь, и Русь меня знает: потому и говорю это. Пусть изобразят мужика, пожалуй, обремененного семейством и сединою, в душной избе, пожалуй, еще голодного, но довольного, не ропщущего, но благословляющего свою бедность и равнодушного к золоту богача. Пусть сам богач в умилении души принесет ему, наконец, свое золото… Селянин и вельможа, столь разъединенные на ступенях общества, соединяются, наконец, в добродетелях, -- это высокая мысль!".

Узнали вы этот пафосный резонерский тон, это пасторское многословие, это торжественное глаголание человека, ненавидящего слишком прославленных Александров Македонских, потому что славы тут у нас достойны совершенно другие люди? Узнаете вы этого Юлия, самое многоречивое существо в "РП", без которого и клуб не клуб?

"Спрашиваю вас потому, что дорожу мнением истинно умных людей, а не каких-нибудь проблематических умников, которые умны потому только, что их беспрестанно рекомендуют за умников, за ученых, а иной раз и нарочно выписывают, чтоб показывать их в балагане или вроде того". Узнаете вы эту велеречивую язвительность, эти тонкие косвенные упоминания, эти грациозные намеки?

"Вы все со мной согласны! даже тошно становится". Этот диагноз поставил своему кружку Фома Фомич, но Юлию, в отличие от него, никогда не станет тошно от того, что все с ним согласны. Жаль, что он не окончательно еще достиг своей цели, -- но достигнет, верьте слову!

"Читал я недавно одну из поэм… Ну, что! "Незабудочки"! (так и тянет добавить: Пелевин-Акунин-Сорокин-Болмат! Тоже феноменальная манера "РП" валить в одну кучу абсолютно разных писателей по единственному признаку их популярности да по общему несчастью: их угораздило полюбиться Курицыну. Все эти Пушкины, Лермонтовы, Бороздны… -- Д.Б.). А если хотите знать, из новейших мне более всего нравится "Переписчик" -- легкое перо! Именно игра слов. Он, так сказать, играет пером. Необыкновенная легкость пера! Педант, педант, не спорю; но милый педант, но грациозный педант! Конечно, ни одна из его идей не выдерживает основательной критики; но увлекаешься легкостью! Пустослов, -- согласен; но милый пустослов, но грациозный пустослов! Помните, например, он объявляет в литературной статье, что у него есть свои поместья? Ну скажите, ради здравого смысла: для чего мне, читателю, знать, что у него есть поместья? Есть -- так поздравляю вас с этим! Но как мило, как это шутливо описано! Он блещет остроумием, он брызжет остроумием, он кипит! Это какой-то Нарзан остроумия! Да, вот как надо писать! Мне кажется, я бы именно так писал, если бы согласился писать в журналах"… Кто это хвалит и кого? Опискин -- Кукольника? Сердюченко -- Юлия? Суси -- Сердюченко?

Если бы он согласился писать в журналы -- о да! Но он никогда не согласится. Ибо журналы насквозь продажны, их Сорос кормит, -- а наш автор свободен и ни перед кем не заискивает. Ну, разве что перед Юлием. Потому что Юлий имеет привычку встречать гостей, не в должной мере еще проникшихся его величием, примерно так:

"Полковник! Нельзя ли вас попросить -- конечно, с всевозможною деликатностью -- не мешать нам и позволить нам в покое докончить наш разговор. Вы не можете судить о нашем разговоре, не можете! Не расстраивайте же нашей приятной литературной беседы. Занимайтесь хозяйством, пейте чай, но… оставьте литературу в покое. Она от этого не проиграет, уверяю вас!".

Что говорить, профессионал имеет право осадить профана; о том, какой Юлий профессионал, может судить всякий, кто ознакомится с его суждениями о литературе. Впрочем, на свете нет решительно ни одного предмета, в суждении о котором Юлий не чувствовал бы себя профессионалом, -- черта сугубо военная и в военном человеке, пожалуй, даже и привлекательная.

"Воля ваша, полковник, вы можете сыскать себе прихлебателей, лизоблюдов, партнеров, можете даже их выписывать из дальних стран и тем усиливать свою свиту, в ущерб прямодушию и откровенному благородству души; но никогда Фома Опискин не будет ни льстецом, ни лизоблюдом, ни прихлебателем вашим!". Это уж каким-то Дорфманом понесло -- еще одним Опискиным в бескрайних полях Рулинета: в прихлебатели давеча влетел Пригодич, периодически эта же медаль навешивается и на других персонажей, попавшихся под горячую руку.

"Меня унижают; следственно, я сам должен себя хвалить -- это естественно! Я не могу не говорить, я должен говорить, должен немедленно протестовать и потому прямо и просто объявляю вам, что вы феноменально завистливы! Вы видите, например, что человек в простом, дружественном разговоре невольно выказал свои познания, начитанность, вкус: так вот уж вам и досадно, вам и неймется! А какой у вас вкус, с позволения сказать? вы в изящном смыслите столько -- извините меня, полковник, -- сколько смыслит, например, хоть бык в говядине! Это резко, грубо -- сознаюсь; по крайней мере -- прямодушно и справедливо. Этого не услышите вы от ваших льстецов, полковник!".

Ну, под этими чеканными формулами, по совести, обязан подписаться не только Юлий, не только его собрат по безумию Сердюченко, но и подавляющее большинство завсегдатает "РП".

Стоит ли так уж серьезно принимать "РП" и тратить драгоценное время на анализ "переплетского", с позволения сказать, дискурса? Ведь "РП" -- далеко не самое популярное издание в Рулинете, явление скорее маргинальное и тона отнюдь не задающее. Стоит: ведь именно на примере маргиналов легче всего продемонстрировать, к чему ведут некоторые опасные крайности. Ведь именно так сегодня, за ничтожными исключениями, выглядит вся консервативная составляющая отечественной культуры: многословные проклятия, душная серьезность, больное самолюбие, подступающее сумасшествие… В отрицании сегодняшней литературной жизни ("модной", "стильной" и какой там еще) переплетцы скоро докатятся до отрицания жизни как таковой. Русская литература зажата сегодня двумя уродливыми крайностями -- условно-консервативной и условно-новаторской: и то, и другое давно дошло до стадии профанации. Со второй крайностью мы разберемся в следующей колонке, а о "Русском переплете" довольно. И на сегодня, и вообще. Это издание на глазах превращается в демонстрационную модель того самого профанного дискурса, который так отвращает его авторов: в трибуну имперцев-конспирологов и почвенников-правдолюбов самого замшелого толка, даже без дугинской вольной фантазии. Полемика здесь невозможна: остается подносить зеркало. Сегодня им послужила повесть Достоевского.

Впрочем, Достоевский вполне годится и для описания противоположной крайности: "Все в нем сбивалось на какой-то шик дурного тона; костюм его, несмотря на шик, был как-то потерт и скуден. Белобрысые, тонкие тараканьи усы и неудавшаяся клочковатая бороденка, очевидно, предназначены были предъявлять человека независимого и, может быть, вольнодумца. Он беспрестанно прищуривался, улыбался с какою-то выделанною язвительностью, кобенился на своем стуле и поминутно смотрел на меня в лорнет; но когда я к нему поворачивался, он немедленно опускал свое стеклышко и как будто трусил".

Вот к "Русскому журналу", так точно воплощенному в Достоевского в образе Обноскина, мы и обратимся в следующий раз.

Высказаться?