Вечерний Гондольер
Геннадий Рябов aka ГРиФ (c)
МАШИНА ВРЕМЕНИ.


Я возвращаюсь из прошлого.

На собственной машине.

Чтобы вернуться, необходимо пропихнуть в горло этой ненасытной твари сотни километров серого полотна, расстеленного до горизонта. И я давлю педаль, заставляя бензиновое чудовище глотать плавленый июльским солнцем асфальт… Тринадцатый час за рулем. Шелест шин, гул движка и дребезг поврежденной выхлопной трубы сливаются в шершавый монотонный шум, баюкающий не хуже колыбельной. Меж веками нужно вставлять спички. Но это не поможет. И с открытыми глазами я не смогу уловить тот миг, когда одна реальность сменит другую.

Секунду назад обжигающий встречный ветер лохматил мне волосы, врываясь в опущенное до конца боковое стекло, дорога была пустынна и бликовала так, что приходилось щуриться. Я топил акселератор и наслаждался чувством вседозволенности, свойственным всякому держащему руль. Но вдруг необъяснимое, неуловимое смещение времени: в трех метрах перед капотом возникает бампер необъятного грузовика, мгновенно заполняющий все пространство. Чудом успеваю вбить в пол тормоз и крутануть руль в одну сторону, в другую, выравниваю мое затрепетавшее авто. И лишь потом начинаю слышать громогласный гудок усвиставшего уже дальнобойшика.

- Что это было? Ты спишь?.. - Галчонок с трудом отрывает голову от подушки.

- Нет, нисколько. - Косясь в зеркало на ее заспанную мордашку, отзываюсь я. - Просто разные мудаки ездят по встречной полосе…

- Вот придурок… - бормочет жена и укладывается обратно.

Юрка даже не поднял головы, поникшей над ремнем безопасности. Только при рывке дыхание сбилось на мгновение. И снова раздается мерное посапывание. Спи спокойно, сынок. На этот раз пронесло.

Идея сорваться за тыщу верст на пару дней принадлежала Галке. Она давно лелеяла мечту собрать вместе тех своих двоюродных и пятиюродных сородичей, с которыми в детстве каждое каникулярное лето проводила в деревне. Деревенька упомянутая располагается в тридцати километрах от Курска. Казалось бы: центральный черноземный район, под боком у областного центра… Глухомань, каких свет не видывал. Восемь покосившихся домиков, спрятанных в зелени садов на высоком бугре. Не зная дороги, проедешь в ста метрах по ржаным полям и не заметишь. Ни в жизнь не найдешь. Тем более, ночью. Впрочем, быть может, ночью-то как раз и углядишь тусклые фонари, покачивающиеся мерно на трех деревянных столбах вдоль единственной деревенской "улицы". Благо, что свет подведен. Остальные удобства во дворе. Скрипучий журавель колодца в распадке под бугром.

Ох, и намаешься с двумя полными ведрами в гору взбираться. А после дождя, когда жирный чернозем превращается в непролазное скользкое месиво?.. Ни одной бани на всю деревню. Этого я понять не могу. На Урале, в Сибири, там, где доводилось мне бывать в сельской местности, мужик, прежде чем дом рубить, баньку ставил. А в центре России не моются, как и триста лет назад.

- Где искупаться-то, хозяйка?

- Знамо где: в пруде.

- А как же зимой?

- А скока той зимы?..

Когда-то в домике на дальнем краю деревни, у самого леса, жила Галкина бабушка Нина, одна после войны поднимавшая трех дочерей. На другом краю - младшая ее сестра Дуняшка, мужняя, за Петром, растившая трех сынов. Теперь бабуля обрела вечное пристанище в четырех километрах от своей хатки, под крестом у дороги на Щигры. На том же погосте, где хоронят упокойников со всех окрестных весей, лежит и свояк ее, сестрин муж. Дочки Нинины поразъехались, внуки и подавно разлетелись кто куда. Дом бабушкин достался Галкиной тете Клаве, которая живет в Курске, а деревенскую свою недвижимость пользует в качестве дачи. Ее отпрыски тоже остались в городе, сидят безвылазно в своих квартирах, а двоюродную бабу Дуню в деревне навещают раз в пять лет. Родные дети к Доньке, как ее прозывают соседки, заглядывают чаще, но поочередно. И только совместными усилиями прикатившего из Клайпеды младшенького - Сергея - да моего Галчонка удалось собрать родственников вместе.

Я притормаживаю, скатываюсь на обочину, выхожу и делаю пять приседаний, вынуждая скрипеть затекшие колени. Душно, к вечеру будет гроза. Достаю из багажника пластмассовую канистру с колодезной деревенской водой, нагревшейся уже градусов до тридцати, лью на голову. Все равно освежает. Живительные ручейки стекают за ворот футболки, струятся по вспотевшему животу, щекочут между лопаток. Пока противно липнущая к телу футболка будет оставаться прохладной, есть надежда не задремать…

Такого количества пришлых деревня не помнила со времен Мамая. Хохотали, целовались, похлопывали друг друга по плечам, сжимали в объятиях, утирали слезы радости, вспоминали друг друга и знакомились наново человек десять взрослых мужчин и женщин. Их несчетные дети, многим из которых уже больше годов, чем родителям, проводившим когда-то лето в деревне у Нинки с Донькой, тоже во все глаза пялились на невесть откуда свалившихся родственничков.

- Ты кто? Твоя мама где?

- Да, во-о-он стоит… Она, короче, сеструха двоюродная той тетки в белом.

- Ага, я знаю: та в белом - дочь Тетьклавы родная. Значит вы - сестры троюродные.

- Ну? Круто!..

Что делал я-то на этом празднике? А ничего. Просто отдыхал от бешеной гонки, в которую за последнее время превратилась жизнь… Когда-то у меня было время мечтать. Я хотел стать богатым и знаменитым, и знал, что для этого надо делать. Уже в восьмом классе я собрал таких же недоумков, и мы играли "Естудей" на танцах в ближайших селах, лабая на электрогитарах, собственноручно выпиленных из досок. К десятому от группы энтузиастов остался лишь один идиот. Догадались кто?

Не помню, как я ухитрился поступить в политех. Зато помню, как меня вышибли после второго курса за неуспеваемость и аморальное поведение. Но к тому времени со мной уже были три кореша, которым по колено было любое море. Моя рок-группа. И цель. Слава. Не в масштабах института - ее мы уже объелись, - а всемирная. Не больше, не меньше…

Нас, рокеров, было немного в те годы: ну, Рекшан, ну, Котов. Когда в отсталой столице "Машина времени" первым составом, слюнявя химические карандаши, рисовала подпольные билеты на свои подвальные концерты, мы вместе с "Кочевниками" доводили до полуобморочного состояния лохматиков в зале ДК Ильича. Благо директрисой этого продвинутого заведения была Котовская тетка…

Мы были счастливы тогда. Любая ругательская заметка про буржуазную какофонию, про издевательства над музыкой, про идеологическую диверсию воспринималась, как достижение, как еще один шаг к признанию. Как это было давно…

Излишне говорить, что я с тех пор не стал никем. Умение зарифмовать несколько строк и проорать их под три аккорда еще никому не гарантировало успеха. Даже таланту нужна настойчивость. А если таланта нет? Тогда нужна упертость. Наглая, беспредельная. Ее мне не достало… И щедрый спонсор. Тогда не было никаких. Конечно, если мне сказать в глаза, что я ничтожество, буду кипятиться, полезу в драку, стану потрясать регалиями, пожелтевшими фото, где юный Цой просит автограф…

Цой жив!

А я?

Тридцать семь в тени.

Большинство гостей подались на пруд. Но с таким же успехом можно освежаться в парном молоке.

Уговорив четыре стопаря крепчайшего самогона, закусив сырыми - только из-под несушки - яйцами, запив все это безобразие тягучим мучным квасом, валяюсь трупом во дворе под сенью старой березы. Рядом на грубо сколоченном допотопном табурете, положив на колени руки, сидит баба Дуня. Мы степенно беседуем.

- Тяжело ведь хозяйство одной вести, а? Что вы к детям в город не переедете, баб Дунь?

- Та я привычная. А в случае чаво и здеся сыны подмогнуть. Сено скосить, картохвель убрать. А в городе чаво делать буду?

- Ну, тут вам сыновья помогают, а там вы им помогать станете.

- Зачем? Какая в городе с мене подмога? Тут я хозяйка. А там? Енту каструльку не тронь, вилку туды положь, ложку сюды… Маета одна. Нет. Здеся у меня цельный день загодя расписан. Воды принесть, прополоть, курям пшена задать, мало ли чего. Вот, не спеша, и переделаю все. Ищо и сериал смотреть успеваю. А вы, городские, с утрева и крутитесь кубарем, не знамо зачем.

- Да уж. Ну, а колхоз-то остался? Работает в нем кто?

- Остаться-то он остался. Та не тот. Вон Нинка-покойница, земля ей пухом, бывало, возьметь пять гектар свеклы. И колдует не разгинаясь на их кажное лето. И сорняк выдрать, и урожай сдать. А ноне? Председатель пытал Потайного: возьмешь свеклу? А тот: на хрена?.. Вот и пьеть спозаранку.

Бабуля прытко встает навстречу еще одному гостю.

- Генька, здравствуй? Чем старуху порадуишь?

- Пенсию получи, баб Донь. Еще программка на следующую неделю. А этот пакет из прокуратуры Цыгану передай, когда дома появится.

- Та дома он. Спить. - Баба Дуня выискивает среди разнокалиберных стопок ту, что посолиднее, наливает до краев и ставит перед почтальоном. Малосольный огурчик тянет из банки. - На, угостись. А повестку Хведор занесеть, как с пруда прибегеть…

Когда осчастливленный Генька попрощался, старуха снова присела на табурет.

- Вот ить тоже беда. Цыган зашибаить крепко, да и Верка яво. Пьють. А о дитях не думають. Младшой, на которого он спьяну трактором наехал, так со спицей в ноге и прыгаить. Давно сымать пора, да платить надоть. Цыган порося-то зарезал, продал, а деньги пропил. Когда еще деньги будуть? - Баба Дуня вздыхает, озабоченная чужой бедой. И, помолчав секунду, продолжает.

- А старший цыганенок с приятелями стащил у Маньки-продавщицы ключи от магазина, што на том бугре, в Сергеевке. Отперли замок, взяли по килу конхвект. Да триста рублев прикарманили: по сто на брата. Не трогали б денег, Манька и не заметила бы. А пропажу рублев обнаружила, шуметь стала, милиция понаехала. Таперь в ту милицию к прокурору Верка со старшим десять раз уж ездила. Путь не близкий - в Щигры. И потрата опять же. Ищо адвокат говорить, что ему пятьсот рублев надо, мол, защищаить он! Куды защищать-то? Ключ вернули, рубли отдали. Их и не тратил нихто. Куды тут пацанам тратить-то? На те же конхвекты?..

Я думаю: вот, вот это называется кража по-русски! Ай, да малолетние преступники. Ай, да новая российская мафия! Стащить, аккуратно за собой запереть, ничего не тратить, вернуть, возместить ущерб за кило конфет и поиздержаться еще на дорогу в районную прокуратуру. Не надо бы им туда ездить вообще. Состава преступления нет. Дело ведь даже до суда не доведут, ушлый же адвокат вполне успеет облапошить деревенщину.

А бабу Дуню не остановить. Она сетует, что не тем делом милиция занята (и правильно сетует). Мол, Генька теперь пешком ходит и в зной, и в слякоть, и в мороз по сугробам, потому, как прямо с почтовой конюшни двух лошадей увели средь бела дня. И в Сергеевке трех коней хозяева не досчитались. Но милиция не торопится искать конокрада. И Звездочку увели бы, но Петр, пока жив был еще, продал Полянкину за пятьсот "рублев". Можно было на сторону за семьсот, а Петя за пять сотен отдал, чтобы Полянкин позволял пользоваться, когда понадобится. Теперь вот некому пользоваться. А у Полянкина не уведешь. Полянкин хозяин крепкий, не чета Пупочку или Потайному. А уж о Цыгане и речи нет…

А я думаю: куда я попал? За сколько километров от Питера? За сколько лет?..

И три столетия назад жили так же. Нет?

То же нестерпимое солнце, когда ведро, та же поколенная грязь, когда ливень. Так же - в хвост и гриву - честили власти и при Николае, и при Иосифе. А уж при Леониде или Борисе - и подавно. Кто-то и в стародавние пил беспробудно, кто-то горбом своим хозяйство на ноги ставил…

Восемь дворов - деревня. Шесть хозяев. Старушка Дуся, два алкаша, да семейство Цыгана. Еще хата Тетьклавина. Да Полянкин. Он в колхозе тоже не работает, но свой двор справно держит. Лошадь, две коровы, свиньи, куры, кролики. Два пустующих дома прикупил: сыну и дочери. Они, правда, в Курске пока. Но каждые выходные работают в деревне. В охотку, с азартом, споро. И не должна умереть деревня, пока есть на земле хоть один работящий мужик. Настоящий мужик. Зарабатывающий хлеб свой в поте лица своего. Уважают его в деревне. Но недолюбливают…

Боже, чуть не прозевал поворот…

Остался бы навеки в прошлом. Никогда бы не вернулся в проклятый и прекрасный северный мегаполис, жить в котором означает постоянно нестись вперед в поисках денег. Где ж их найдешь?

Чем я вообще могу заработать? Старая студенческая слава не кормит. "Петрополь" мой разбежался в незапамятные времена, когда нас не пустили на первый Всесоюзный рок-фестиваль. Другого дела я себе так и не нашел. Вкалывать на ударных стройках мне не хотелось. Хватался за все, связанное с приятным бездельем, которое гордо именуется творчеством. Пару моих статей о группе вы найдете в музыкальных журналах, в разделах ретро. Три опубликованных рассказа, пять проданных на Невском картин… Выручки хватит, чтобы купить лошадь в деревне. Или три с половиной килограмма копченой конской колбасы здесь.

Несостоявшийся музыкант. Несостоявшийся журналист, писатель, художник… Состоявшийся спекулянт. Купи-продай. С утра и до вечера, без отпуска и выходных. За баранку "каблука". К оптовикам - в киоски. К оптовикам - в киоски. К оптовикам - в киоски…

Осточертело. А главное, выхода не видно из этого замкнутого круга. Остановишься - почитай, без жратвы остался. Вот и несешься, не успевая оглядеться, не в состоянии оценить красоту города и мира. Не умея дорожить нечастыми минутами общения с друзьями. Не слыша шороха листьев, мурлыкания котенка, чириканья птах. Нужна ли такая жизнь?..

Чтобы в очередной раз не заснуть, начинаю, отбивая пальцами ритм по баранке, напевать из давнего: "Мы привыкли доверять дверям. В коридорах, спальнях и сердцах…"

Ах, как мы пели вчера ночью у костра.

Сперва, пока видно было, рассматривали смешные и наивные, выцветшие, пожелтевшие фото. С трухлявых кусочков картона глаза в глаза смотрело остановленное когда-то время. Со своими радостями и бедами. Со своими проблемами. Отчего же ушедшее чудится сегодня счастливым? Одежка бедная, фигурки худенькие. Но лица - они светятся верой в лучшее. Они светятся надеждой на нас.

А нынешние фотографии детям и внукам нашим станут казаться страшными. Такими же страшными, как нам видятся карточки времен войны, снятые в лагерях. Вроде бы ничего похожего: наши-то хари лоснятся, от уха до уха белозубые дежурные улыбки. И только глаза, потухшие, потерявшие надежду глаза… Духовный Бухенвальд…

В средней полосе темнеет довольно быстро. На пригорке за домом, над самым распадком, мы разводим костер. Свет его сразу сгущает темень вокруг небольшого пятачка, в котором видны лишь фантасмагорические фрагменты лиц и тел, чьи-то переплетенные руки, согнутые и вытянутые ноги. Поначалу все притихают, заворожено всматриваясь в мерное колыхание языков пламени, потом кто-то, кажется, Маринка - двоюродная сестра Галчонка - тихонько заводит тягучую заунывную песню. Слова мне незнакомы. Но деревенские поочередно подхватывают. Не иначе, песню пели еще наши прабабки. Медленно и печально. Грустно и светло.

Не вижу, но чувствую, знаю, Галка тут, рядом. А чуть поодаль, в компании взрослых детей развалился на траве Юрка. Меж нами тянется ниточка, которую в дневной суете заметить невозможно. Лежу на спине, раскинув руки. Смотрю в пустоту. Странно. Ореол костерка скрыл во мгле даже тусклые деревенские фонарики. Вокруг не видно ничего, сплошная чернота. Но отчетлива яркая россыпь крупных - не северных - звезд, висящих на расстоянии вытянутой руки над головой. Так же безучастно слушали звезды эту мелодию триста лет назад…

Подпеваю. Без слов. Ловлю окончания фраз и повторяю их из-за такта. Подвываю кое-где. Кажется, что я на огромной сцене, что меня слушает весь подлунный мир, меня слушает небо. Слова не важны. Пою сердцем… Так и засыпаю у костра.

Через три часа выезжаем обратно в Питер. Всех обнимаем, всех целуем. Обмениваемся адресами и телефонами, принимаем приглашения, зовем всех в наши палестины. Но сами уже не здесь, мы уже вне этого неторопливого безвременья. Труба зовет. Время не ждет…

Небо насупилось, и сразу стало темно. Впереди молнии стремительными росчерками оставляют недолговечные автографы над лесом. А на треснувшем от попавшего камешка лобовом стекле - первые редкие, но крупные капли. Под шум дождя хорошо спится дома, в теплой мягкой постели… Дорога на удивление безлюдна. Редкие встречные подмаргивают включенными фарами. Попутчиков нет. Поскрипывают "дворники", разбрызгивая капли в разные стороны, будто мой ненасытный пожиратель дорог отфыркивается, недовольный незапланированным душем. То левым, то правым боком автомобиль цепляет моментально образовавшиеся лужи, взметая волны, что твой "Титаник". Скоро и впрямь поплывем.

Лес по сторонам резко обрывается. Я взлетаю на пригорок, фиксируя боковым зрением промелькнувшие знаки: сужение дороги, ограничение скорости, дорожные работы…

Машину встряхивает. Я цепляюсь за руль и начинаю тормозить, но тут странный морок на меня наваливается. Вижу вдруг перед собой вместо одной дороги - три. Первая, по которой еду - прямо на старый узкий мост через Волхов. Нормальная дорога, привычная. Дорога домой. Вторая дорога уводит резко влево. Грунтовая дорога, проселочная. Она спускается с трассы и взбирается на высокий речной берег. Там на бугре, за полем, у самого леса угадываются в зелени садов покосившиеся домики. Там уже закончился короткий летний ливень, и на залитом солнцем лугу трясет гривой Звездочка. Там размеренная и понятная жизнь. Давно ушедшая жизнь. Третий же путь - широкая, только что закатанная автострада - ведет чуть вправо, на новый ажурный мост, обрывающийся на середине могучей реки. Строители еще не завершили своих трудов. Это - дорога в будущее…

Костяшки моих пальцев белеют. Я стараюсь удержать машину прямо, давлю на тормоз. Но автомобиль упорно уклоняется вправо, еще более разгоняясь. Еще несколько метров, и нам некуда будет свернуть и не хватит времени затормозить… Я удивительно спокоен. Может быть это выход? Ведь я только сейчас понял, что именно такое будущее ожидает всех. Конец один. И что ни делай, в каком времени ни живи - не уйти от последнего шага по дороге, обрывающейся в забвение и вечность…

-Эй! - круглые глаза сына возвращают меня в реальность. Я, наконец, переставляю ногу с педали на педаль. Бег автомобиля замедляется, и мы останавливаемся на обочине единственной дороги. Почти у въезда на старый узкий мост, соединяющий оба берега полноводной реки…

- Все нормально, Юрк. Похоже, колесо полетело…

Мы меняем пробитое колесо под заканчивающимся, едва моросящим дождем, уже не по-летнему прохладным. Сна как не бывало. Осталось меньше двух сотен километров, и мы без приключений доберемся до дома.

На нашей машине времени. Из прошлого - по единственно верной дороге - в настоящее.

И в будущее.

Неужели оно все-таки зависит от меня?..

Санкт - Петербург, 2001 г.

Высказаться?