Вечерний Гондольер
О. Мещерская, Г. Рябов (c)
Хорошо!


| Листы : 1 2 |

В вагоне стало светлее, когда он вошел. Яркие кошачьи глаза, темные брови, пушок над верхней губой, белокурые волосы до плеч. Вспомнился Печорин - и породистые лошади.

На поезд он сел в Даугавпилсе, и я сначала приняла его за латыша, хоть ростом он был пониже, чем большинство аборигенов, и в лице его не было арийской удлиненности. Но уверенность, с какой он себя вел, выдавала местного жителя.

С проводницей заговорил без акцента, сдал ей билет до Ленинграда, получил постель и сел на боковое сиденье по диагонали от меня. Скинул с плеча черную дорожную сумку, выставил из нее на столик бутылку пива, вынул сигареты и зажигалку. Хочет казаться взрослее, подумала я и решила, что мальчик - мой ровесник. Поступать ему еще рано. Едет на каникулы после девятого или десятого. Кажется, у них здесь одиннадцать классов.

Наверное, денег где-нибудь заработал и едет тратить их в северной столице. Жить, конечно же, устроится у дальней-предальней родни, а то и вовсе у давних родительских знакомых, которых сам и не помнит нисколько.

Может, провести его по любимым местам?

Поднялся, ловко вывернулся из серой легкой куртки и небрежно накинул ее на крючок. Руки у него красивые, сильные. Похоже, гинастикой занимается.

Одет он аккуратно, со вкусом. Красивые в Прибалтике вещи. У нас такое только у фарцовщиков. Кроссовки вообще днем с огнем не достать.

Огляделся, взглядом скользнув по моей полке - я тут же спрятала лицо в одеяло: умыться даже не успела. Я ведь не знала, что он придет.

Но заметила его еще на перроне и от окна к проходу повернулась. А он...

А он улыбается кому-то за перегородкой. Кому! В соседнем купе девица едет, ей лет двадцать уже, прыщавая, накрашенная, глаз не видно, губы толстые. Бюст, правда, обширный. И юбочка замшевая, короткая. А ноги толстые - щиколотки как у слона...

Мальчик взъерошивает тонкими пальцами волосы, которые красивой волной ложатся на спину. Сует в задний карман пачку сигарет и идет в тамбур, поигрывая зажигалкой. Через минуту за ним девица бежит. Бывают же такие!

Я наблюдала за ними весь день.

Девица пересела на свободное место напротив моего героя, они выпили пиво и ушли в ресторан. Я воспользовалась моментом, быстренько умылась и привела себя в порядок. Потом пошла следом. На что я надеялась?

Они смеялись, не обращая внимания на окружающих. Они ели солянку, поедая при этом друг друга глазами. Перед ними в графинчике плескалась водка. Я подумала, что он быстро опьянеет, хотя он подливал больше ей, чем себе. Как она взяла его в оборот, наивного!

Я пила теплую соленую минералку за два столика от них, но из-за громыхания колес на стрелках при подъезде к очередному полустанку, не могла расслышать ни единого слова. Зато, когда он положил руку на ее коленку, грохот на мгновение стих. Или я оглохла. Ох, какой же он дурак!..

???

- Дембеля, на бронь!

Я резво лезу на борт, еще четыре счастливца-сослуживца располагаются рядом, и бэтээр - с увольняющимися десантниками на броне - натужно взревев, рвет с места.

А те, для кого ад продолжается, будто дети гурьбой бросаются следом, размахивая панамами. Ветер доносит:

- Землю родну-ую поцелуйте за нас, ребя....

Чужая земля набивается в рот, в голове гудят колокола и плывут по цветным орбитам пульсирующие звезды. Считается, что территория эта полностью контролируется нашим батальоном, но, спустя час с минутами после выхода, бронетранспортер подорвался на свежей мине. Отряд "духов" в два десятка человек устроил засаду на полдороги к штабу полка. Месть за накануне взятый нами караван из кишлака Тогуз, пробивавшийся в Пакистан...

Немного очухавшись, приподнимаюсь на локтях, осторожно выглядываю из-за валуна. Возле уха дзинькает пуля и буравит глинистый склон ущелья. После грохота выстрела наплывает тишина, придавливающая к земле, а вовсе не приносящая облегчения. Похоже, расправа почти закончилась. Боюсь, мне одному предстоит быть свидетелем ее финальных аккордов.

Соображаю туго. Пытаясь окончательно вернуться к действительности, оглядываюсь и с удивлением обнаруживаю рядом свой же крохотный чемодан. Я его так из рук и не выпускал до последних мгновений, но фотки из дембельского альбома, занимающего добрую половину объема баульчика, ничем не могут мне сейчас помочь. Не поможет и портрет той, которая ждет...

Интересно, а чего ждут "духи"? Опасаются гранаты? Они ведь не дураки подыхать. А мне лучше бы подохнуть, чем плен. Да и будут ли брать тут, у наших под носом? О взрыве и выстрелах наверняка уже известно и батальонному, и в полку. Вот-вот появятся "вертушки". "Духам" испаряться пора, а не пленного за собой по склонам таскать. Значит, не возьмут. Хана.

Сердце сжимается от промелькнувшей надежды: а вдруг не станут искать, оставят в покое...

Пробую привстать на четвереньки, но левую ногу дергает так, будто ее отрывают. А поначалу вроде и не чувствовал боли. Теперь вижу: вся голень в крови. Наверное, осколком зацепило или пулей случайной. Без ноги не побегаешь. Что-то мне уже не до шуток. Сдохнуть в день дембеля жуть как не хочется. Надо выбираться, укрытие найти понадежнее.

Стиснув зубы, интенсивно работая локтями и здоровой ногой, тихонько двигаюсь в обход огромного камня и натыкаюсь на моджахеда, возящегося с винтовкой. Наши глаза встречаются. Мне, обезноженному, не успеть. Бородач мгновенно вскакивает на ноги, делает два огромных прыжка и с размаху опускает приклад мне на голову. Я снова лечу в черную бездну.

...От сильного удара по ребрам прихожу в себя.

Надо мной, покачиваясь с носка на пятку, возвышается осклабившийся - руки в карманы - милицейский сержант:

- Что, бомжара, храпишь - слюнки пускаешь? Смотри, обоссался весь! От ведь, место нашел, мудила! Ну-ка, брысь отсюда бегом - не то!.. - Он снова заносит ногу для удара.

Господи, слава тебе, боже. Сержант избавил меня от кошмара. Сделал доброе дело, сам того не желая. Впрочем, и обижать меня он не хочет. По долгу службы положено. Разве не противно: лежит мокрый вонючий хмырь под стеной вокзала? На стене, кстати, доска мемориальная. Сам вождь мирового пролетариата, спасаясь от преследования буржуев, драпал отсюда к финнам, обрядившись кочегаром. И это святое место превращают в гадюшник твари, вроде меня.

Не возражая, стараясь не глядеть в лицо менту - еще разозлится чего доброго, угадав в моем взгляде признательность - отхожу, пошатываясь, вдоль перрона к лабазам, туда, где кончается свет фонарей. Там я смогу, приспустив мокрые штаны, отмотать от ноги переполненную бутылочку из-под "колы".

Спасибо, сержанту. Иначе мне снова пришлось бы пережить во сне собственную смерть. Ведь всю мою последующую жизнь отрезал тогда от брыкающегося, ревущего, скулящего тела бородатый "дух" и, обмотав тряпкой, засунул себе в карман под хохот таких же бородачей. И исчез с нею в горах, бросив то, что от меня осталось, прямо на дороге среди не доехавших до дома десантников. Им повезло больше: их отпиленные головы с пустыми глазницами остались лежать рядом с ними...

Госпиталь под Кандагаром, госпиталь в Ташкенте. Слезы в глазах медсестер. Дважды вскрытые вены. Принудительная кормежка...

Я не вернулся домой. Я умер там - в пыльном ущелье. Пусть лучше мать выплачется над пропавшим сыном, чем будет до смерти рыдать по ночам в подушку над живым.

Я не вернулся и к той, которая ждала. Пускай она, чем мучиться вдвоем с калекой, лучше тихо вздохнет над старыми фото, показывая их детям. Вот, мол, какой юной и красивой была ваша мамка, вот какие мальчики за ней бегали.

Но я не cмог не вернуться туда, где меня когда-то ждали.

И я приехал в прекрасный до боли северный город, где я был счастлив, когда был жив...

Зря приехал.

Когда понял, что зря, бросил осточертевшую работу в автомастерских, покинул опостылевший закуток в коммуналке..

...А теперь у меня все - путем. Плохо только при полной луне, когда снится один и тот же кошмар. Да по утрам, когда от выпитого болит голова. И в ней со скрипом ворочаются остатки жизни - мысли. Но я знаю, как с этим бороться...

Я опорожняю вонючую бутылку и, заснув в горлышко конец резиновой трубочки, пытаюсь веревками поудобнее прикрутить тару к ноге. Получается плохо. Веревки прогнившие, вымокшие в моче. Бутылка висит скособоченно. Надо бы украсть на рынке у черножопых полметра скотча, которым они перематывают картонные коробки. Будет шикарно...

| Листы : 1 2 |

Высказаться?