Вечерний Гондольер
Аделаида (c)
Карма Карла


| Листы : 1 2 3 4 5 6 7 |

Карлович остановился возле постамента и поднял голову. Пушкин, тот самый, который бессчетное количество раз являлся в полночь, теперь возвышался над ним в издевательской позе светского хлыща.

“Ненавижу!”- прошипел Карлович и начал минирование.

Толпа рассредоточилась по садику. Самым расторопным достались сидячие места, на лавочках. Оглоблин вынул из кобуры оружие и притаился за ближайшим деревом. Журналист расчехлил фотоаппарат.

Карл Андреевич обошел три раза вокруг памятника, обмотав постамент шнуром, а загадочный ящичек поставил Пушкину на ботинки, и отошел в сторонку. Все затаили дыхание. И не переводили его пять минут, затем десять, пятнадцать... В народе начались возмущенные волнения, кто-то нервно посмеивался, заплакал ребенок в коляске. Но более ничего не происходило. Оглоблин чувствовал себя затруднительно, не зная, как теперь, спустя двадцать минут, подойти к подозреваемому, да в чем его подозревать, если ничего не происходит. Охлестов нервничал. И когда толпа начала расходиться - свершилось. Подозрительный ящичек разразился звоном и полыхнул огнем.

- Ложись, - завопил Оглоблин и бросился на землю, закрывая руками фуражку. Его примеру никто не последовал. Все зачарованно смотрели, как из-под ног памятника шипя рвется в небо световой фонтан, рассеивается многоцветными звездами. Как совершают они краткий головокружительный полет вверх и тают, оставляя крохотные серые облачка, но им на смену спешат тысячи новых, таких же ярких и безудержных. А вдохновленный Пушкин, как языческий бог, парит в огненном столбе, и живые счастливые искорки пляшут в его глазах.

Карл Андреевич в немом отчаянии сел на землю, охватил голову руками и зарыдал. Спустя полчаса в той же позе его застала бригада санитаров во главе с участливым врачом. Он дал Карловичу успокоительных капель, нежно разогнул затекшие руки, поставил на ноги и потихоньку повел расслабленного к карете “Скорой помощи”.

- Позвольте, куда это вы его ведете? - возмущенный голос принадлежал хорошенькой подружке Охлестова. - Что такого патологического он совершил? Что же теперь, каждого за фейерверки и петарды будут в дурку забирать?!

Толпа начала смыкаться вокруг людей в белом и возмущенно роптать. А девица не унималась:

- Я его знаю, он у нас в универе литературу преподает. Пушкиновед, между прочим. И, точно вам говорю, нормальнее многих, - утверждение было явно голословным, но опровергнуть его тоже никто не мог.

Народ явно сочувствовал обвисшему в руках санитаров интеллигенту, кто-то пока несмело ухватил врача за полу халата. Намечался нешуточный скандал.

- Эй, товарищ мильционер, - окликнула Оглоблина тетка в цветастых лосинах. - Скажите, есть такой закон, чтобы за фейерверк в дурдом или в отделение забирали?

Оглоблин был вынужден сознаться, что нету. На фоне разгневанных людей представитель власти выглядел жалко и ничем медикам помочь не мог.

- Так отпустите восвояси, - ревели вразнобой голоса.

- Сейчас времена, слава богу, не сталинские!

- У нас демократическое государство или как?

Скандал неуклонно перерастал в политический митинг. Невесть откуда появились шустрые японцы, растворились в толпе и, радостно блестя узкими глазами, защелкали фотовспышками. Возвышалась длинная фигура Охлестова с диктофоном. На постамент чьи-то руки подсадили жилистого старикашку с бородкой клинышком. Он обхватил Пушкина за колени, приосанился и, вздернув подбородок, торжественно провозгласил:

- Товарищи! Только что у нас на глазах государственная машина подавления свободы личности проявила себя в действии!

Дальше Оглоблин слушать не стал. Он пробрался к санитарам и начал горячо нашептывать им на ухо нечто такое, из-за чего их могучие объятия разжались и обмякший Карлович осел на землю. Митингующие тут же подхватили его под руки, подперли плечами и спинами, придав ему вид самостоятельный и трезвый. Санитарам оставалось спешно ретироваться, а Оглоблин остался наблюдать за порядком.

Толпа волновалась до позднего вечера. Старикашку сменил плотный бородач, его в свою очередь агрессивная девица в кожаных штанах и прочее и прочее. Желающих высказаться было много, про Карловича забыли совершенно, предварительно усадив его на лавочку перед памятником. Так он и просидел до полуночи. И когда запоздалые зрители и участники политического шоу поспешили на последнюю электричку метро, когда неутомимые японцы пошли спать, а Охлестов с Оглоблиным, сдружившись за день, направились пить пиво, словом, когда Карл Андреевич остался совершенно один, к нему на скамеечку подсел Пушкин.

Вид у поэта был пристыженный и виноватый. Он робко дотронулся до плеча Карловича.

- Вы уж простите меня великодушно, Карл Андреевич. Я только нынче понял, с какой уникальной личностью бог меня свел. Вы - борец за свободу и смелый противник деспотизма, и тем ужаснее выглядит на вашем фоне мое мелочное тщеславие и недостойная мстительность. Вынужден признаться в собственном недостойном поведении и просить вашего великодушного прощения.

Знакомый голос вывел Карловича из оцепенения, он дернулся и намеревался броситься прочь, но неожиданно для себя уткнулся в бронзовое плечо и залился слезами.

- Господи, несчастный вы, несчастный человек! А я, истукан бронзовый, едва вас на тот свет не отправил, грех на душу чуть не взял. Вы уж простите меня, милый друг, очерствел я за долгие годы. Сами посудите, как не ожесточиться: стоишь годами неподвижно в гордой позе, голуби - премерзкие птицы - чело пачкают, молодые люди на постаменте ругательства выводят. А от дворников чего только не наслышишься... Да что я вам жалобы жалую, вам самому не легко приходится. И среди всего этого - вы нынче - как дар небесный. Я уж опасаться начал, что перевелась в России передовая интеллегенция. Сам себе не верю, неужель поговорить с живой душой возможность появилась...

Пушкин говорил и говорил, голос его лился равномерно и убаюкивающе. Карлович уже не рыдал, а тихонько всхлипывал от жалости к себе, к своей бесталанной жизни, к Пушкину и ко всему погрязшему в хаосе миру. Александр Сергеевич деликатно поднял его и неспешно повел домой. А на рассвете Карл Андреевич, охватив Пушкина за шею, забылся на плече памятника глубоким сном. Александр Сергеевич, стараясь не скрипеть железными суставами, бережно переложил его на подушку, укрыл одеялом и подоткнул края. Осторожно вышел, бесшумно закрыл за собой входную дверь.

На следующую ночь Пушкин зашел за Карловичем и предложил прогуляться до Аничкова моста. В дымке белых ночей нежно лиловело тяжелое петербургское небо, казалось, не зацепись оно за крыши и шпили, неизбежно рухнуло бы на город, придавливая собой редких прохожих и ломая стриженые деревца, словно спички. Лениво плескалась в гранитные берега утомленная Фонтанка, преломлялся с ней статичный пейзаж в картины мистические и жутковатые. Дрожал в воде перевернутый мост, и кони, обезумев, неслись вскачь, чтобы не сдвинуться с места ни на шаг, извивались колонны красного дворца, корежились рябью помпезные окна.

Пушкин облокотился на парапет и задумчиво вперил взор в мутные воды.

- Просто изумительно, как меняется все вокруг: Петербурга не узнать, люди переменились совершенно, небо и то иного цвета. А Фонтанка как была мутной рекой, так и осталась. Одна и та же многие лета. Только получив бессмертие, понимаешь, как постоянна жизнь.

- Вы еще творите?

- Бывает, сударь мой. Только прочесть некому, а сам я и ранее не трудился запоминать, коли не запишу сам или окружающие не подсуетятся - поминай, пропало.

- Ну, хоть что-то помните? - Карл Андреевич затаил дыхание. Вот она, мечта любого ученого, какая и во сне не привидится - не просто неизданное, а даже доселе никем не слыханное, но безусловно гениальное, через столетия...

- Вот, пожалуй, из последнего:

Синева небес,

Чудеса чудес...

- Колоссально! - выдохнул Карлович.

Следующая встреча была назначена на завтра прямо на площади Искусств.

- Не то, знаете ли, невероятно неловко к вам всякий раз на дом заходить. Того и гляди, опять соседей перепугаю, - мотивировал Пушкин.

Свидания Карлович ждал с нетерпением. Весь день был как ни иголках, а к вечеру и вовсе извертелся. Антонина, как на зло, спать не спешила. Накрутила на бигуди волосы, долго ждала, когда высохнет голова, слонялась по комнате, игриво распахнув куцый халатик. Карл Андреевич неприязненно наблюдал колыхание рыхлой плоти в кружевном белье и досадливо думал почти по-пушкински: “Когда же сон возьмет тебя...” И когда дом наконец погрузился в тишину и дрему, Карлович выбрался из-под одеяла, сгреб в охапку одежду и выскользнул за дверь. Судорожно переодевался в коридоре, по-дурацки подпрыгивал, натягивая носки и вдевая ноги в штанины. Свет не включал по соображениям маскировки и содрогался всякий раз от сухого хруста раздавленных тараканов.

| Листы : 1 2 3 4 5 6 7 |

Высказаться?

  Сделано программой-конвертером Text2HTML.