Вечерний Гондольер
Аделаида (c)
Карма Карла


| Листы : 1 2 3 4 5 6 7 |

- Часто ли у вас болит голова?

- Совершали ли вы в детстве мелкие кражи?

- Раздражают ли вас громкие звуки?

- Вы любите Пушкина? Его творчество или самого поэта?

- Замечаете ли вы цвет своего кала?

- Как часто вы видитесь с Пушкиным?

- Вы любите свою работу?

Поначалу перепуганный Карл Андреевич решил на всякий случай все отрицать и на все выдавал либо категорическое “нет”, либо неопределенно мычал. Но коварный доктор ловко ловил на лжи и стрелял из-под очков довольными глазами. Тогда Карл Андреевич, уже изрядно измученный потоком вопросом, решил переменить тактику и говорить правду. Выложил все без утайки. Эх, вспомнил бы он, как накануне подобный прием не принес ему ничего хорошего.

Выслушав подробный рассказ про Пушкина, Виктор Игнатьевич оживился необычайно, даже на стуле заерзал.

- Так, говорите, бронзовый, что у Русского музея расположен?

- Именно. У меня и доказательства есть, - торжествуя, Карлович вынул из кармана пуговицу и протянул ее доктору.

- Что это, - психиатр близоруко ткнулся очками в ладонь Карла Андреевича. - Похоже на крышку от пивной бутылки...

- Это пуговица. От сюртука пуговица! Можете пойти и убедиться своими глазами: у Пушкина одной не хватает, так вот она. Он мне ее только вчера сам дал.

- А отчего только вчера? Знакомы вы, как я понимаю, давно? Ага, значит после того, как жена поставила под сомнения ваши слова, - радостно резюмировал доктор.

- Ну, хорошо! - Карлович начал горячиться. - Пуговица вам не доказательство, а стихи!? Руку мастера вы должны узнать! Вот послушайте, - и громко продекламировал:

Синева небес,

Чудеса чудес...

Повисла неловкая пауза, по истечении которой Антонина зарыдала совершенно исступленно, а Виктор Игнатьевич, напротив, пришел в прекраснейшее расположение.

- Антонина Борисовна, милая, не убивайтесь вы так. Главное, что муж ваш попал в надежные руки профессионалов. Но госпитализировать его все же придется: налицо повышенная нервная возбудимость, к тому же проявление буйства имело место быть, на вас, говорите, набросился. Соберите ему вещички, ну, там тапочки, мыло, полотенце и прочее, - вивисектор не поднимая головы что-то торопливо записывал.

Только здесь Карл Андреевич в полной мере осознал ужас своего положения. “Ну уж нет, живым не дамся”, - он схватил стул и размашисто запустил прямо в окно. Звон разбитого стекла смешался с визгом Антонины и грохотом опрокдываемой мебели. Карлович молодецки вскочил на подоконник, и уже летел в вольном прыжке с высоты второго этажа, когда был цепко схвачен за воротник рубашки, втянут обратно и брошен на пол. Антонина всем весом навалилась ему на спину, Виктор Игнатьевич отработанным движением задрал рукав и всадил в предплечье шприц. Секундная боль, и унесся многострадальный Карл Андреевич в лазоревые дали...

Он лежал на воздухе, словно на пуховой перине, лениво перебирая пальцами рук. Невесомо парил над городом, уткнувшись носом в кучевые облака. Под ним зеленело Марсово поле, еле заметно домашней камфоркой теплился вечный огонь, и таинственно, как глаза незнакомки под вуалью, мерцала вода в Лебяжьей канавке. Безмятежное блаженство заполняло каждую клетку тела, приятно щекоча, колыхалось внутри, словно водоросли. Не в силах переносить более этот распирающий изнутри восторг, Карл Андреевич перевернулся на живот и тотчас ландшафт под ним пришел в движение, и, ускоряясь, стремительно поплыл назад. Плавно покачиваясь красным корабельным остовом приближался Михайловский замок. Карлу Андреевичу едва удалось увернуться от золоченого шпиля. Вихревой поток подхватил его как осенний лист и понес к Русскому музею. Крутанул над сквериком, смешав в глазах небо с землей, и бережно опустил перед знакомым постаментом. Карлович ошалело огляделся, приходя в себя. Впереди маячила гранитная глыба, над головой смыкались кронами деревья, позади белела скамеечка. Все как обычно, вот только... Только Пушкина на своем месте не было. Карл Андреевич вскочил и на ватных ногах обежал вокруг, надеясь, что Александр Сергеевич шутки ради спрятался где-нибудь за деревом или под скамейкой и сейчас выскочит довольно улыбаясь, словно расшалившийся ребенок. Но вокруг было пусто и сонно, только листва шелестела. Он в смятении остановился и только тогда заметил табличку.

Извините,

памятник находится на реставрации.

Карлович остолбенел, даже сердце перестало биться. А в голове словно записанная на старой пластинке крутилась одна-единственная мысль: “Неужели, все...? Неужели, все...? Неужели...?” Краем сознания Карл Андреевич отметил чье-то появление из сумерек, но не сразу понял, что перед ним стоит и выжидательно на него смотрит Пушкин. Пушкин отчего-то нерешительно мялся в отдалении и подошел не сразу.

- Вот так судьба обернулась, милейший друг, - отрешенно проговорил он. - Боюсь, не увидимся мы с вами более. Чистят меня и переделывают, а что сотворят - неведомо. Выбираться оттуда не представляется возможным. Стою статуей посреди залы, со всех сторон досками забран; лесенки, веревочки, словно паутина. Нынче еле выпутался... У выхода старушка недремлющая, как Мойра, спицами постукивает. Охраняет, не хуже, нежели вас...

Карл Андреевич смысла последней фразы не понял, но деликатно промолчал, по всей вероятности, реставрация уже дала кое-какие неблаговидные плоды, и в голове у бедного Александра Сергеевича воцарилась легкая сумятица.

Пушкин, по-видимому, и сам это понял, замялся и увел разговор в иную область.

- Я попросить вас хотел. Не сочтите за дерзость, позвольте пуговицу обратно. Реставраторы уж заодно и пришили бы...

Карл Андреевич вынул из кармана пуговицу, протянул Пушкину. И только тогда увидел, что надета на нем темно-синяя фланелевая пижама казенного образца. Он не успел осмыслить данного факта, почувствовал, что шевельнуть ни рукой, ни ногой он не может. Повернул голову - нет ни скверика, ни Пушкина, ни скамеечки позади, а лежит он в темноте и тишине, будто в вакууме. Если бы ноздри не терзал густой запах лекарств, подумал бы, что вовсе умер. Карл Андреевич усилием воли подавил надвигающуюся панику, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, поморгал глазами, шевельнул пальцами, пришел к обнадеживающему выводу, что все цело, даже вроде бы невредимо, и начал вглядываться в обстановку. Темнота по-немногу отступала, проявились очертания дверного проема и невысокого окна, дугой чернела спинка кровати, к которой он был прочно привязан ремнями. “Больница”, - сделал Карл Андреевич вполне утешительный вывод. Вспомнил подробности предыдущего дня и сам себя поправил: - “Психбольница”. Сориентировавшись во времени и пространстве, он, как ни странно, успокоился и немедленно заснул. Больше никакие видения его не преследовали. То есть, совсем больше не преследовали...

Пациент Карлович стал на краткое время гордостью медицинского персонала, его ставили в пример прочим больным и демонстрировали студентам, доказывая на практике достижения современной психиатрии. Он действительно на удивление быстро поправлялся. Покладисто принимал пилюли и обнажал для шприца ягодицы. Много спал и с аппетитом кушал. Стремительно набирал потерянные килограммы и уже через месяц выглядел ничуть не хуже своих старых фотографий. И хотел домой - к дивану, газетам и семейным ужинам, о чем постоянно просил Антонину, негативное отношение к которой вылечивалось у Карла Андреевича вместе с шизофренией. Глядя на трогательные хлопоты жены, Карлович всякий раз недоумевал, как он мог поступать с ней столь неблагодарно и жестоко.

К исходу октября Карлович был признан здоровым. Его выписали, и жизнь потекла своим чередом, с той лишь разницей, что с полок пропали все сочинения А. С. Пушкина, включая детские книжки, и сосед стал вести себя очень корректно, что Карла Ивановича неизменно изумляло. Объяснялось все просто: накануне выписки мужа Антонина вызвала соседа в общественный коридор и при свидетелях поклялась Зудину оборвать те части тела, которые его, Зудина, отличают от самой Антонины, в случае даже нечаянного упоминания русского классика. По яростному блеску Антонининых глаз Гавриил Михайлович понял, что шутить соседка не умеет, с тоской взглянул на ее большие, в узловатых венах, руки и пообещал впредь не докучать. Надо сказать, что слово свое он сдерживал с большим трудом, уж больно Карлович был толст и жалок, так и напрашивался на хорошую встряску.

| Листы : 1 2 3 4 5 6 7 |

Высказаться?

  Сделано программой-конвертером Text2HTML.