Вечерний Гондольер
Алексей Рафиев (c)
УЛИЧНЫЙ ЦИРК РАБОЧИХ КВАРТАЛОВ (трагедия)


| Листы : 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 |

В этой книге нет ничего случайного, кроме совпадения имен и событий. Были или нет описанные в ней вещи на самом деле? Конечно, да. Эти и куда более свирепые эпизоды происходят постоянно. Каждый день, каждую минуту. Я лишь могу уповать, что ничего подобного не случится с твоими близкими и тобой, читатель.

Не надо обвинять меня в том, что я пригладил язык. Мнение тех, кто сыпет подобными обвинениями, меня не трогает. Если по кайфу смотреть на страницу и видеть сплошную брань - значит, ты неправильно живешь. У нормальных людей брани хватает по жизни, и не фиг переносить ее в избытке на книжные страницы. Книга писалась для людей, а не для филологов и прочих буквоедов. Многие просили меня убрать то, что я назвал "Вместо пролога". Отвечу предполагаемому читателю так - если буксуешь на этом куске текста, перелистай его. Для меня он важен. Дальше тебя ждет рулез! Если ты считаешь, что наркотики это хорошо - иди подальше. Там тебе и место.

Продолжим… Книга эта посвящается светлой памяти некоторых моих друзей. Помолитесь за них, если не забудете - им было бы приятно думать, что о них помнят. Если кто-то увидит в одном из героев себя, пусть поймет - в этой книге нет героев.

И последнее. Это - не литература в привычном ее понимании. Так что профессиональным читателям лучше уже на этом месте переключиться на Чехова или Сартра, и не тратить время попусту. Жизнь коротка. Книга, в том числе, и об этом.

Счастливого прочтения. Постарайся, читатель, особенно не гнобить тех персонажей, которые покажутся тебе слишком уродливыми. На самом деле, такие люди очень и очень несчастны - поверь на слово. И вообще - ты умеешь верить? Если нет, то - что ты тут забыл?

"Все сведения о состоянии общества статистика подает в числовом и процентном выражении. Это делает ее данные удобными для пользования, по-своему наглядными. Это позволяет статистике выражать в самом общем виде существенные закономерности жизни".

Е. А. Маймин

"Подворотни растили их,

Чердаки заменили им дом.

Каждый из них ненавидел крыс,

Каждый из них был котом".

К. Кинчев

1

-

Мы целый день мутили "винт". Часам к одиннадцати вечера получилось. Даже удалось вырубить по одноразовому баяну на рыло. Но я решил взять на кишку, и мне обломилось на одну точку больше, чем остальным. Не люблю сверлить трубы - по шахтам легко выкупить. А от девяти точек нормального "винта" внутрь тоже ништяк. Хрен с ним, с приходом. Короче, все, кроме меня, надумали бахаться. Гай не умел, и его вмазал Ден. Сам себя Ден не стал, и его втер Сова. На улице было холодно и темно. Мы сидели на засраной лестнице рядом с парашей. Сову ширнуть было некому - он попробовал сам, но после трех сквозняков и нескольких промахов, задвинул эту телегу. Когда рука трясется, редко получается, как надо.

- Лучше сразу пей, а-то кровь в баяне свернется, - посоветовал я ему.

Он снял иглу и выдавил содержимое шприца в рот. Он был сильно обломан. По руке у него текла кровь. Я дал ему носовой платок, чтобы он вытерся. Мы с ним молча выкурили по две сигареты подряд, чтоб не обламывать приходующихся. Эта дрянь, когда идет волна прихода, нуждается в тишине. Ребятишки одновременно встрепенулись. Мы немного побазарили за телок и пошли к лифту. Тяга тоже пошла. После себя мы оставили запах фиалок.

-

Когда вышли из подъезда, сразу же стало стремно. Не то, чтобы страшно, но казалось, что нас пасут. Хотя мы и знали, что никого вокруг не было, ощущение чужого внимательного присутствия не покидало. Мы шли по пустой темной улице, в конце которой, довольно далеко от нас, горел фонарь. Стимуляция дала себя знать. Похмелье как рукой сняло. Мы с Деном прямо не шли, а летели и очень скоро оставили своих вставленных не хуже нас товарищей далеко позади. Двигались молча. Каждый думал о своем. Но говорить хотелось нестерпимо и Дена, наконец, прорвало. Оно, может, и неважно, но его метла помела такое!

- Ну ты вчера и накосорезил. Помнишь?

- Чего? - поморщился я, делая вид, что вспоминаю.

- Нажрался ты, друган, вдребезги. Когда из последнего кабака выплывали, ты стал кобыл прямо у входа клеить. Еле тебя отбили. Ты сдуру, ничего не разобрав, к первой попавшейся полез, а она оказалась сучкой какого-то местного быка. Умора! Ты ее за жопу - она визжать. Бычара из бара выламывается и сразу на тебя с мойлом наперевес. А ты ее еще сильнее хватать, и его по матери. Хорошо он один был. Сова круг с урны сорвал и ему по затылку приложил сзади. Он с копыт, баба орет. Охранники выскочили. Ты им бабу кидаешь, и к лежащему бычаре. Давай его ножищами месить. Сова с кругом в руках стоит. Гай ствол достал, и своими поросячьими глазенками на тебя пялится. Как и ты, все на свете перепутал. Меня смех колотит - прет не по детски. У охранников измена, вилы какая. Я того мир имел, если они хоть раз в жизни так конили. Баба притухла, только молча косит, как ты ее папашу по асфальту раскатываешь.

- Кончай, - перебил я Дена. - Хорош смаковать. Неприятно. Ты что, кайфуешь от этого? Чего разогнался? Ты скажи, мужик-то жив?

- Тебе видней, ты ему кости крошил, - Ден слегонца подмок после моего наскока. - Да если ты хочешь знать, вы все мне должны после вчерашнего. Если б не я, то вас мусора точно приняли бы. Пока вы там качали с охраной, кобыла соскочила за угол. Я за ней. Смотрю, а эта тварь звонить ломанулась. Мусорнуться сука решила. Тут и мне пришлось согрешить, - он опять начал расходиться. - Я ее патлы на руку намотал и мордашкой о телефонную будку. Волосы у нее длинные - несколько витков сделать пришлось. А как она телефонную трубку облизывала, я тебе рассказывать не буду.

- Уж сделай милость, скрой от меня эту душераздирающую подробность, - от его рассказа мне стало нехорошо. Не стыдно, но что-то в этом роде. - Ты мне так и не ответил, Денис, мужик жив?

- Да не знаю я. У меня на этот счет только мнение есть. Хочешь послушать?

- Валяй. Только не живописуй. Попроще. Без экстазов.

- Так вот я думаю, что ему кранты, - сказал Ден совсем тихо.

- И почему же ты так решил? - мне определенно не хотелось верить услышанному.

- Решил я так по двум причинам, - снисходительная улыбка Дена, делавшая из него какого-то сказочного уродца с большой головой и тонкой длинной шеей немного побесывала. - Во-первых, - он сделал значительную паузу, - после такого выжить нормальный человек не сможет. Ты его бил ногами минут пятнадцать. Ты по колено был в кровище. Мы тебе потом новые штаны покупали, а твои старые в реку с набережной зашвырнули. Но этого ты вообще не помнишь, спал в машине. Во-вторых, - последовала новая остановка речи, которая должна была по мнению рассказчика придать больше веса его словам; паузу он явно передержал, поэтому пришлось повториться. - Во-вторых, ты его же мойлом вспорол ему горло. Прости, друг, но после такого долго не живут.

---

Тем временем мы вышли прямо под фонарь. Остановились в центре освещенного пятака и закурили, решив подождать отставших приятелей. Мы все выросли в этом районе. Знакомы были чуть ли не с колясок. Здесь вообще все про всех все знали, притом по много лет - всю подноготную. Однажды испортив репутацию, было сложно вернуть к себе нормальное отношение района. Только время сглаживало те или иные запоротые косяки. Слухи здесь тоже распространялись со сверхзвуковой скоростью. Мы решили никому не говорить о том, что "винтанулись". Знают двое - знает мир. А нам не хотелось слыть наркоманами. С торчками стараются дел не иметь. Ведь не зря говорят, что наркоман за дозу и в жопу даст. Мусора об этом тоже по курсам, и если ты к ним попадаешь прямо с делюги, с поличным, и они пробивают, что ты торчишь - будь уверен, они с тебя не слезут, пока не напишешь чистуху. Хуже, если захотят, чтобы ты наклепал на кого-нибудь. Будут пытать до тех пор, пока не добьются своего. Герои, может, и есть, но я таких не встречал. У каждого человека существует свой предел. Один готов подписаться после первого взмаха дубинки даже под тем, что он фашистский летчик. Другой не выдерживает, когда ему надфилем точат зубы. Для особенно терпеливых разработаны свои методики. Меня, например, скованного по рукам браслетами, повесили за эти самые браслеты на крюк в потолке. Сняли с уже висящего штаны и, поглаживая по заднице резиновой дубинкой, смазанной в вазелине, обещали "пощекотать ею гланды через жопу". Я какое-то время орал, что перегрызу себе вены, разобью башку о "шубу" в камере, просто крыл благим матом, но, в конце концов, дал заднюю передачу. И, слово за слово, наговорил себе двушку общего режима.

---

- Какие будут предложения? Достает шараханье беспонтовое, - еще издалека крикнул Сова. Несколько цокающих шагов, и они с Гаем вошли в круг света. Огромные зрачки Совы напомнили мне табло игровых автоматов. - У меня есть две заморочки, - продолжил он. - Можно пойти расписать пулю, но, насколько мне известно, бабла ни у кого нет. И можно дернуть за шлюхами. Но опять же, если их покупать, то нужно башлять. А поскольку денег у нас нет, то привезем мы такое, от чего никогда не вылечимся. Гондоны у всех на кармане?

- Я за шлюхами не поеду. У меня под "винтом" не стоит, - ко всему прочему после вчерашнего мне эта затея вообще не нравилась, и я про себя решил, что в любом случае никуда из района сегодня ночью нос не высуну. - А резину могу пожертвовать в фонд нуждающихся, если кому надо. У меня парочка завалялась. Только они хреновые - сильно трут.

- Меня тоже не прет на голяках куда-то ломиться. А если мусора? - Гай всегда умел формулировать жестко и вразумительно. - У тебя, Совыч, зрачки с пятикопеечную монету. Любой мусор тебя по ним сразу выкупит. Спиртным от тебя не пахнет, так что все ясно. А поскольку бляди на улице работают под мусорской крышей, то четверо неплатежеспособных молодых людей с поблескивающими глазами кого угодно сразу подсадят на измену. Ни одна уважающая себя проститутка задарма с четырьмя мужиками не пойдет. Значит, нужно будет выбирать между сварой с ментами и сифоном от какой-нибудь каракатицы на кривых ходулях, которой все равно с кем, где и как.

Гай был прав. Это понимали все. После короткого базара решили просто пошароебиться ночь по району.

-

Мы жили в отличном месте. В лучшем на свете. Время от времени кто-нибудь из нас исчезал. Иногда надолго. Бывало на год или даже больше. Влюблялись, женились, служили в армии, скитались по тюрьмам и лагерям, пытались сделать карьеру, просто посылали все к такой-то матери и ложились на дно. Но неизменно возвращались назад. Мы любили это место. Оно было для нас тем, что называют семьей, отчизной и целым миром. Все эти и многие другие понятия сошлись здесь в одном.

Только здесь мы по настоящему чувствуем себя людьми. Здесь каждого из нас узнают бродячие собаки и помнят в лицо старики, на глазах которых мы росли и крепли. И как бы нам иногда этого не хотелось, невозможно променять ни на какие пироги и заманухи приторное ощущение того, что ты дома. С каждым подъездом, с каждой скамейкой связывают неиссякаемые ряды воспоминаний. Иногда их привкус горчит во рту и встает комком в горле, иногда заползает мурашками страха за шиворот и от этого становится холодно и тревожно, иногда делается нестерпимо стыдно и не хочется вообще ворошить прошлое. Но память настойчиво перелистывает в сознании пожелтевшие фотографии минувших событий. Она с навязчивостью школьницы, переживающей первое влечение к мужчине, стыдливо ходит тенью за предметом своего обожания, краснея до кончиков ушей всякий раз, когда он замечает ее. Самое жуткое, наверно, - потерять память. Это можно, с натягом, сравнить с потерей жизни. Неизвестно еще, что хуже. Можно перестать думать, перестать чувствовать. Можно даже прожить без любви, заменив ее каким-нибудь суррогатом вроде политики или кокаина. Но перестать помнить нельзя, даже если жизнь приковала к инвалидной коляске и навсегда потушила обесцвеченные годами глаза. Именно память отличает человека от скотины и дает нам шанс созидать.

Со временем воспоминания как бы меняют оттенки, порой перестают быть похожими на события, с которыми связаны, иногда вообще разделяются с реальными происшествиями и становятся чем-то отдельно существующим от них. От них, но не от нас. Мы живы, пока помним. И даже после смерти, если верить некоторым книгам и собственным ощущениям, вряд ли наступает моментальная амнезия. Ведь мозг, лежащий на разделочном столе - это всего-навсего кусок мяса. А куда же делось все остальное - мысли, переживания, истерики?

-

В моей голове происходило нечто невероятное. Слова доносились до разумной ее части откуда-то изнутри. Я попросту шел и думал, не прикладывая для этого ни малейших усилий. И неизвестно, до чего б дошел, если бы меня не прервал Ден, о существовании которого я вообще, по совести сказать, подзабыл.

- Бог Солнца, притормози. Давай простимся. Я поползу до Наташи.

Ребята, все трое, были чуть сзади, в нескольких метрах. Ночью в московских дворах совсем не обязательно вопить, как одержимому, чтобы тебя услышали. Но наркотики штука такая - можно перепутать и гусиную шею с трамвайной ручкой. Ден, не понимая того сам, голосил стоваттной колонкой. Я остановился и подождал их. Прошагали мы уже порядком, но усталости никакой не было. Наоборот, вынужденная остановка скорей обломала, чем приободрила. Дико хотелось орать, бегать, делать что-нибудь. И еще я твердо понял, что мне сейчас нельзя подсаживаться на умняк, иначе к утру башню оторвет напрочь, попутаю все рамсы.

Ден первым поравнялся со мной. Мы обнялись так искренне, что со стороны могло показаться, будто прощаемся надолго. Жизнь наша такова, что можно запросто не дойти до дома. Нередко нам доводилось слышать вслед: "Земля круглая, встретимся". Врагов по миру у каждого из нас было достаточно. Мусора тоже не дремали.

Все это начиналось очень давно, в детстве, и скорее напоминало невинное баловство. Мы тогда играли в угонщиков, в воров, в рэкетиров. Разве кто-нибудь мог представить, во что все это превратится? Грань, отделяющая игру от реальности, оказалась слишком тонкой и незаметной. Когда однажды мы пришли в себя, то вдруг оказалось, что не просто выставляем чужие квартиры и шантажируем коммерсов, но ничего кроме этого делать не умеем и не хотим.

Нам было противно даже представлять себе, что кто-то из нас пойдет работать на сраное государство, которое отняло у наших родителей последнюю надежду на человеческую жизнь. И мы продолжали хлопать коммерческие ларьки и разные склады, обливая бензином продавцов и простреливая ноги охранникам. Мы лихо перехватывали чужих посыльных с бабками и до полусмерти избивали директоров магазинов, если нам за это хорошо платили.

Сложно даже сказать, долго ли так продолжалось. Помню лишь, что пару лет назад у нас окончательно распахнулись глаза. Нам вдруг стало очевидно, что нас не только боятся, но и уважают. Но самый аут был в том, что нас уважали именно те, над кем мы глумились.

Я до сих пор не могу понять, почему так ничтожно устроено большинство людей. Они боятся всего: гриппа, молнии, заблудиться в лесу, собственной тени. Они никогда не вступают в единоборство, называя это интеллигентностью, культурой, даже верой в Бога. Они думают, что поставив железную дверь или решетки на окна, обезопасят себя. Тупицы! Для таких, как они, безопасности не существует. Мы будем ломать их кости и громить их квартиры до тех пор, пока они окончательно не поймут свою ущербность. Пока они не придут к нам сами и не скажут: "Мы люди низшего сорта. Мы другого вида. Этот мир ваш. Мы сделаем все, что вы захотите". Потихоньку они уже приходят.

И пусть не жалуются на жизнь. Они получили то, к чему стремились. Если бы они разрешали в школе своим детям дружить с нами - возможно, мы сейчас были бы другими. А теперь их дети шарахаются вдоль молчаливых стен по темным улицам и трясутся от страха в пустых подворотнях, услышав доносящееся из-за спины эхо наших шагов. До чего же ничтожны эти животные.

Они не способны понять такую простую вещь - мы не касаемся слабых, хоть и знаем наверняка - уж кто-кто, а они-то непременно порвут нас на свастики, если будут уверены, что им за это ничего не сделают. Мы никогда не тронем тебя, если ты не тронешь нас.

Немного подумай, и ты поймешь, мы мало в чем отличаемся от страны, взрастившей нас в угаре бесовских оргий и выкормившей своими обвисшими грудями матери-героини. Все детство нам внушали, что мы неудачники. Вместе со школьными завтраками в нас насильно впихивали какую-нибудь блевотную мечту. Я обязательно должен был хотеть стать космонавтом или танкистом. На уроке пения мне почему-то надо было вместе со всеми петь песни про Орленка, а когда умер Брежнев, директор школы, показывая на меня рукой, говорила кому-то из моих одноклассников: "Этот и на похоронах собственного отца не заплачет". Мы так и выросли - даже не научившись плакать.

-

- Хорош тебе, в натуре, думать, - прямо передо мной стоял огромный Женя. - Да ты ширнулся! Блядь буду, ширнулся. А еще вчера базарил, что подвязал. Все так говорят и все ширяются. А не осталось чего? - В его глазах читалась знакомая каждому наркоману надежда - а вдруг есть? А вдруг дадут?

- Нет, братуха. Рад бы, да все пробахали.

- А ты чего один? - Только тут до меня дошло, что ребята пропали. Помнил я только, как прощался с Деном.

- Пацаны, наверно, отстали. Мне чего-то одному захотелось побыть, я и ускорился.

- Давай подождем вместе. Вдруг у них чего есть?

- Да нет же, говорю тебе. Ты особенно не надейся, - но по нервному подергиванию лица и импульсивному переминанию с ноги на ногу было видно, что он еще как надеется. - Ты, я слышал, ведь соскочил с дозы. На кой хрен, Женька, тебе оно опять надо? У тебя девчонка такая хорошая, а ты ночью шакалишь по району в поисках раствора.

- С дозы-то я соскочил. Но иногда, веришь ли, уснуть не могу. Глаза закрываю, и приход катит. Какой тут сон, - он скорчил гримасу, от которой его все перебитое лицо совсем исказилось. - Да ты иди, если хочешь, - сдавленным голосом сказал он. - Я постою еще чуть-чуть, и тоже свалю. Мы сейчас в этой пятиэтажке живем. Катюхины родители на дачу спрыгнули на пару недель. Попросили нас за цветами приглядеть, за кошкой.

- Давай, Жень, не горюй. Все будет хорошо. Если ребят увидишь, скажи им, что я к заливу пошел. Захотят, пусть догоняют. Я их там подожду. Удачи тебе. Катюхе привет.

- Бывай, братан. Бог тебе навстречу.

-

Я шагал вдоль хрущоб. Изредка между ними попадались дома построенные позже. Они были выше и новее. Все кругом утопало в зелени, и от этого ночь делалась еще темнее. Да и редкие фонари были почти все перебиты. Дворы походили друг на друга настолько, что человек, попавший сюда впервые, мог заплутать даже днем. Но я знал каждую тропинку, каждое дерево. В любом из домов, мимо которых я проходил, жил кто-нибудь из моих знакомых. Наверное, не существовало в окрестностях такой жилой постройки, в которой я не побывал.

В нашем районе два проходных подъезда. О них знали все. К их услугам многие неоднократно прибегали, когда кидали доверчивых водителей, надеявшихся, что с ними все-таки расплатятся. Они думали, что такие приличные молодые люди не способны швырнуть таких несчастных бедолаг, у которых машина - единственный кормилец. Это ж надо, кормилец, оказывается, не водитель, а автомобиль. Я слыхал по радио, будто в Москве сейчас полтора миллиона машин. Это только в одном городе. Выходит, если собрать все брички в мире и свалить их кучей, то получится горный массив.

Видя на тротуаре наши уверенные силуэты, бомбилы назначали астрономические цены, почему-то полагая, что деньги мы куем где-нибудь в подвале соседнего дома. Мы охотно соглашались и резво впрыгивали в их рыдваны, при этом поясняя, что нужно по дороге в пункт "Б" заехать в некий офис, взять там какую-то секретутку или курьера, или и того, и другого, или что-нибудь еще в таком духе. Пока мы ехали в мифический офис, водила по нашей просьбе останавливался около коммерческих ларьков, где мы на полную катушку затаривались, и, как бы в знак внимания и доброй воли, покупали ему пачушку недорогих сигарет.

После такого фортеля мастер проникался к нам полным доверием, и когда, уйдя на пять минут в офис, мы навсегда исчезали из его жизни через другой выход, он, даже обнаружив подвох, еще некоторое время топтался рядом со своим гавенным кормильцем, ошарашено вращая глазами и совершенно не понимая, как случилось, что его, такого ушлого, такого жадного, такого уродливого во всех отношениях недоноска вдруг поимели.

| Листы : 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 |

Высказаться?