Александр Ахавьев

Тряпочные бесы

трактат в форме поэмы

Предуведомление, навеянное соображениями внутренней цензуры

Много-много лет назад писатель Женя Шестаков сочинил цикл грязных-грязных рассказов про Винни-Пуха и Пятачка. В тот период развития русской культуры вообще было модно обсуждать детали гипотетической интимной жизни этих двух милых созданий. Именно тогда ваш покорный слуга и собрался создать - нет, не пародию, не карикатуру и не анекдот, а нечто совсем иное. Автору захотелось провести вас, милостивые государи, через все 1,5 круга маленького лесного ада, где обитают маленькие, знакомые каждому с детства существа, порожденные гением Александра Милна и испорченные талантом Евгения Шестакова. Без вины виноватые, они вынуждены ругаться по-матери, совершать предосудительные поступки и купаться в озере из огня и серы. Они вынуждены жить в своем локальном аду, не пропустив ни дня, но каждый день проходит для них как бы даже не дважды и трижды, а тысячу тысяч раз по дважды и трижды, четырежды и пятижды. (Пиша историю этих полутора кругов, просто невозможно не употребить ужасные языковые формы "пиша" и "пятижды".) Но самое ужасное в нашем повествовании - то, что эти маленькие порочные существа - не что иное, как материализация наших с вами низменных страстей: жестокости, зависти, жадности, гордыни, похоти и т. п. И есть в мире лишь единственное средство, есть бич, которым можно выгнать их из наших бессмертных душ. Смехом, мои благородные соотечественники! Смехом, которого так боятся все низкие наши страсти! Смехом, который создан на то, чтобы смеяться над всем, что позорит истинную красоту человека (и животного). Отнимем же смех у тех, которые обратили его в легкомысленное светское кощунство над всем, не разбирая ни хорошего, ни дурного! Таким же точно образом, как посмеялись мы над мерзостью в другом человеке (или животном), посмеемся великодушно над мерзостью собственной.

И повторим все вместе, глотая сладкие слёзы покаяния, вслед за писателем Гоголем: "Что смеётесь? Над собой смеётесь!" И, уверяю вас, увидим, что это хорошо.

Заранее благодарен, Александр Ахавьев

                            Зверь, которого я видел, 
                            был подобен барсу;
                            ноги у него - как у медведя,
                            а пасть у него - как пасть у льва...
                            И даны были ему уста, 
                            говорящие гордо и богохульно...

                   Откровение святого Иоанна Богослова (13:2-13:5)

                            Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
                            Весёлого много в моей стороне...
                            
                   В. А. Жуковский "Лесной царь"

Часть первая. ЛЕСНОЙ ЦАРЬ.

Глава первая. Бес проблем.

Вообще сказать, что Винни-Пух и Шестаков не любили друг друга, - значит, ничего не сказать в лучшем случае, а в худшем - значит просто схлопотать по ебальнику. Какая там, в жопу, любовь! Они остопиздели друг другу, как пассионарий субпассионарию. Потому и сводили счёты друг с дружкой. А счёты эти в свою очередь сводили их с ума.

Винни-Пух - тот думал решить проблему простым переименованием Кролика. Тогда он ввалился к нему в нору четвёртого числа в феврале хуй его знает какого ещё года - с паром изо рта, парами бензина от ватника и парой матовых от пересыпа гляделок.

- Трипизжи, ты, Шестаков! - крикнул он, чуть только увидел Кролика. Устрашающе зазвенел сосульками на теле и пояснил:

- Твоя расплата приебенила! И запустил мотор.

Глава вторая. Бес слов.

- Я есть Кролик! - по-фашистски ответил слегка охуевший от шума Кролик. И потянулся было лапкой к голенищу. Но медведь уже произвел короткий поперечный надрез.

- Какой ты на хуй Кролик, - поспешил объясниться Винни-Пух за то время, которое требуется двум половинкам Кролика, чтобы ёбнуться замертво. - А ну, повторяй за мной: "Я есть ни хуя не Кролик, я есть на хуй Шестаков!"

Выслушав в ответ укоризненное: "Заебал ты, Винни, со своей "Дружбой"...", Винни-Пух заглушил было пилу, когда возникший в створе норы Кристофер Робинович поднял обрез и к такой-то матери вышиб ему все мозги.

Глава третья. Бес удержу.

- Это тебе за Шестаковича, старая надоевшая игрушка! - так обычно комментировал подобные происшествия старик Робинович, через раз заменяя "старую надоевшую игрушку" на "сраную охуевую ебанушку". И обвинить его при этом в какой-либо бесчеловечности было ой как трудно: какая, в зад, бесчеловечность? - медведь объективно являлся охуевшим зверем и озверевшим хуем.

Читатель! Ты пробовал хоть раз убираться за Винни-Пухом и Кроликом после их непродолжительных встреч? То есть каждый божий и календарный день, навазелинив тело, лезть в кроличью нору, как в полную жопу? Ну это ещё чисто по-человечески можно понять. Заталкивание кроличьих кишок обратно в распластанное в хлам брюхо - тоже неприятная, но зато хорошо оплачиваемая работа. Но весь-то фокус состоит в том, друзья, как предварительно отделить кроличьи кишки от медвежьих мозгов, которые вообще везде и повсюду...

И, блядь, пахнут.

Глава четвертая. Бес шуток.

О запахе медвежьих мозгов вообще отдельная песня, столь же безумная, как рассказ самого Винни-Пуха про волкодава.

"Тарарам-тарарам, ну, короче, иду. 
Вдруг на плечи кидается, блядь, волкодав. 
Тарарам, я ж не волк ему, ёб твою, да? 
Я медведь, не - ты понял? Ты что - дурачок? 
Медведавом заделайся - после и лезь! 
Ну и я его, суку, как шапку - в рукав!..

...Без пиздежа, спроси у Кролика! Чтоб мне в его сухую нору без вазелина влезть!"

А Кролик - что? Кролик всё готов подписать: медицинского зонда Кролик у нас боится. Глаза глупые - один зеленый, другой перламутровый.

Впрочем, все подвиги Винни-Пуха уже подробно описал в своем опусе "Император Смерти" Евгений Шестаков, - ещё до того, как он, Шестаков, этого Винни-Пуха бросил на хуй. И ушёл на хуй к Пятачку описывать его невъебенное геройство.

Глава пятая. Бес гранично преданный.

Ну, про медведедава Винни-Пух врал, конечно, пидор. Это ж ещё в те времена было, когда в лесу помимо дерьмодавов и встретить-то никого нельзя было. В те времена и Королем-то его один Пятачок звал. Зато уж сам Винни-Пух друга своего Кристофера не иначе как Робиновичем не кликал.

Кликать-то кликал, да не иначе как с другого конца леса. Так, бывало, стоит на том конце и орет: "Кри-и-сто-о-фе-ер, - орет, - Ро-о-о...!" Ближе, чем с другого конца - ссыкотно было, из обреза по шарам боялся получить.

Другое дело - пуля. Во-первых, пуля не кричит, а свистит. Во-вторых, у пули-то уж точно никакое очко не играет, ежели она, предположим, калибра охуенного и летать умеет: дура-то дурой, а тебя, крикливого, найдет промежду трех сосен, и разлетится тогда твое "...б-и-н-о-в-и-ч!" по буквочкам через затылок.

И не пытайся даже собирать, читатель. Заебёшься - это во-первых. А во-вторых, глядя на тебя, последние звери от смеху попередохнут. Это ни хуя как не здорово, их и так в лесу почти ни души не осталось: буквально два целых и две по пять десятых, считая Кролика.

Глава шестая. Бес лично-именной.

И то приятно: не делил никогда Винни-Пух животных на евреев и на русских, опускал всех по-честному, безо всякого разбора. Доказательством тому служит экспромт, сочиненный на обломках мотоцикла заезжего миссионера:

"Харли-Давидсон" - 
скорей
Мотоцикл, чем еврей.

Одних вот только негров, грешным делом, терпеть не мог - это да. В лесу рассказывают, что после бойни на лесопилке Король всем жителям даже паспортный режим раз в неделю вводил, шутка сказать. То есть если кого уж ловил на негритянстве, так сразу и вводил. Уж если он за медицинский зонд хватался, это вам уже были никакие не игрушки, а штука пострашнее огненного озера.

Ещё делал так. В паспорте фамилию чернильным карандашом вымарывал, а наверху слово "хуй" писал, морда синяя. Сова как-то раз пробовала за весь слабый пол объясниться на предмет несогласованности своей новой фамилии со старым женским именем, так медведь ей секс по испорченному телефону устроил. Осложнения после этого - как после менингита, потому что... Впрочем, догадайся сам, искушённый читатель, - это не обосраться как трудно.

Глава седьмая. Бес призора.

Но всё это так, между прочим. А если к так называемым мозгам вернуться, которые Кристофер Робинович, пердун семидесятитрёхлетний, вот уже шестьдесят восьмой год как своей игрушке ежедневно то вышибает, то вправляет, так ведь сосновые опилки для них давным-давно наебнулись. Всё по тому же винни-пушьему хотению, либидному велению.

- Ну скажи: зачем ты, мудило, коммерческую лесопилку линчевал? - бывало спросит не по бухлу добрый Робинович. - И всех этих шарманщиков на березах поразвесил?

Молчит Винни-Пух, только искусственными глазами моргает.

- Разве ж можно живого суслика с негром спутать? - не успокаивается его друг.

- Так ить темно ж было, ни хуища не видать, - ответит медведь про себя. Ну а потом - вслух - отбежав на достаточное расстояние:

Хоть в голове моей опилки,
Ебал я ваши лесопилки!

И эти две строки вмещали в себя больше нигилизма, чем вся философия, блядь, Бакунина и, на хуй, Ницше.

Глава восьмая. Бес грешно-чистый.

Формально Винни-Пуха можно было считать глубоко верующим медведем, ибо он: 1) по субботам спал без задних ног и передней части черепа; 2) не крал, ибо забирал силой; 3) не желал ничего из добра ближнего своего, ибо более нечего было отобрать; 4) не убивал, ибо бездушные твари вокруг него обладали бессмертными телами; 5) не лжесвидетельствовал, более того - даже не свидетельствовал; 6) не прелюбодействовал, ибо столь бледное словечко менее всего подходило для определения того, чем он занимался; 7-9) чтил Александра Милна, принимая его одновременно за бога, кумира, отца своего и мать свою; 10) не произносил всуе: "MILN!", поскольку не знал этого "недотетраграмматона"*.