Вечерний Гондольер
Марта Абакумова (c)


ЦЫСЯ.



- Она где-то гадит, - убежденно заявил дедушка Рома, выпив положенный ему настой
из целебных трав, который бабушка Маша готовила каждое утро, и вытирая чистым
носовым платком седые усы.
- Она где-то гадит, говорю я вам, - повторил он негромко, но очень настойчиво,
как умеют только старые люди, которые знают, что если их не услышат сейчас, то,
возможно, не услышат никогда.
- И она съела мой красный платочек, - поддержала его внучка Леночка, пятилетнее
создание с тощей белой косицей и ярко-зелеными глазами, обещавшими их
обладательнице блестящее будущее лет через десять.
Бабушка Маша, помешивавшая овсяную кашу в синей кастрюльке, с последней версией
была явно не согласна:
- Леночка, этого не может быть, зачем ты выдумываешь? Кошки не едят платочки.
- А я видела, - настаивала Леночка, - и вовсе я не выдумываю.
Затем она надулась и убежала. Бабушка усмехнулась.
- Потеряла на прогулке в саду свой платочек, а на кошку сваливает.
- Да ладно, - вступил в разговор Олег Романович, Леночкин папа, - сейчас не это
главное. С кошкой надо что-то делать.
- Правда, завели на свою голову, - поддакнула его жена Люба.
- Ты завела-то, - упрекнул ее муж.
- Кто же знал, - оправдывалась Люба. - Я думала, она нормальная, а не то, что...
В этот момент в кухню, залитую слепящим летним солнцем, вошла кошка. Несмотря на
свои ординарные размеры и ничем не выделяющийся окрас - она была просто серой
кошкой с белыми пятнами на грудке и круглых аккуратных лапах - ее появление
ощущалось так же незамедлительно, как и любого члена семьи. Какие-то невидимые
флюиды, ею испускаемые, заставляли мгновенно оборачиваться и приветствовать ее
появление, словно она была не кошка, а королева.
Люба, принесшая четыре месяца назад полузамерзшего, всем телом вздрагивавшего
котеночка, не могла предположить, какой вредный, неблагодарный характер окажется
у приемыша. Цыся - так ее назвала Леночка, за что два дня была склоняема за
ужином ("Неужели хотя бы назвать нельзя было по-человечески?" - "А она не
человек, она кисонька!") - так вот, кисонька Цыся сама определяла свой рацион.
Бабушка Маша покупала в "Диете" свежую рыбу и выдавала ее маленькими порциями.
Цыся съедала очередную порцию с видом царственной особы, находящейся в
длительном изгнании, после чего прыгала на холодильник выслеживать дичь. Дичью
было мясо, фарш, сосиски - все, что бабушка Маша готовила на обед для своей
большой дружной семьи. Результаты Цысиной охоты были неизменно удачны для нее и
плачевны для остальных. Как-то, поупражнявшись в заглатывании больших кусков
недели две, она оставила без ужина все семейство.
Но самое удивительное состояло даже не в этой потрясающей прожорливости.
Когда Олег Романович, разъяренный, ворвался в кабинет, где киска преспокойно
заканчивала умываться после столь обильного приема пищи, и не своим голосом
вскричал:
- Где это животное?!! Я у-удавлю его! -
то Цыся даже не шелохнулась. Олег Романович приблизился и попытался схватить ее
за шиворот, чтобы задать ей хорошую встряску - но рука его была самым банальным
приемом отброшена назад, после чего он, естественно, взвыл от боли.
- Ых-х-х! - вскричал глава семейства. - Ах, ты... ах ты... Тварь ненасытная,
наглая... шку-у-ура!
И схватив первое, что попалось под руку, а именно трость дедушки Ромы, он
принялся как попало тыкать ею в сытую Цысю, надеясь таким образом пронять ее
олимпийское спокойствие. Но просчитался.
Кошка пару раз увернулась от надвигающегося резинового набалдашника, а затем
вспрыгнула на письменный стол. Олег Романович похолодел: на столе, готовый к
печати, лежал его собственный труд под названием "Ядохимикаты Нечерноземья: опыт
применения в прибрежной полосе Мурманской области", а в опасной близости от
труда стоял стакан с алым клубничным соком. Клубника поспела два дня тому назад.
Довезти ее с дачи без потерь не удалось, и помятые, но замечательно вкусные
ягоды бабушка Маша сложила в соковыжималку. Теперь Олег Романович был близок к
тому, чтобы лишиться и сока, и первой публикации своей научной работы.
- О-оо... - только и смог сказать он, глядя на томительно медленное движение
серебристо-серой Цысиной лапки, явно направленное к стакану. - О-оо... не
надо... Цыся, Цы-ыысенька! Дорогая, я умоляю тебя-а...
Стоны его привлекли внимание проходившей мимо жены Любы, и она заглянула в
комнату.
- Что тут... - начала она - и осеклась, в секунду оценив опасность положения.
"Плохо то, - неожиданно для самой себя подумала она, - что мы оба от нее слишком
далеко. Грохнет она этот стакан на Олежкину статью как пить дать... а это почти
развод..."
- Цыс-ссенька, - зашептала она, - Цыс-сся, иди ко мне, кисонька, иди сюда, моя
золотая...
Но кошка сидела неподвижно, глядя прямо перед собой раскосыми золотисто-желтыми,
с искрящимися переплесками глазами и, казалось, без малейшего напряжения держа
на весу занесенную над стаканом правую лапу. Не шевельнулись на звук любимого
голоса остроугольные уши, не соскользнул с края полированного стола
распушившийся хвост. "Ни мне от вас, - словно говорил ее взгляд, - ни вам от
меня никогда - нигде - ничего - не может быть надо. Мое при мне, а ваше - при
вас, разве что благодаря моей ловкости мне достанется больше, - но и тогда - мое
останется моим..."
Напряженная тишина сгустилась в комнате - и в ней прошло несколько минут...
- Самое лучшее, - едва слышно прошептала наконец Люба, - это уйти.
Олег Романович уже собрался было ответить, что это его первая статья, и как же
он может... как Цыся неожиданно повернула голову в его сторону, как бы
подтверждая Любины слова.
- Э-ээ: - пролепетал он почти так же тихо, - я... э-ээ... да-а... наверно...
И бочком-бочком, держась за стену, увешанную вымпелами и самодельными полочками
со спортивными призами, доставшимися ему в студенческие годы, Олег Романович
почти выполз из своего собственного кабинета вслед за женой.
Сквозь неплотно притворенную дверь Люба сумела подсмотреть, как Цыся еще
примерно минуту просидела в той же позе, готовая дать отпор каждому, кто решится
посягнуть на ее неприкосновенность; затем медленно, с достоинством вернула
правую лапу на обычное место - подле левой. Но даже и тогда хозяйка дома
побоялась войти и взять бунтарку на руки.
- Дождемся, пока сама спрыгнет, - шепнула она мужу, который тяжело дышал ей
сзади в плечо.
Но Цыся не спешила покидать стол. По-видимому, он казался ей чем-то вроде
импровизированного трона посреди поля боя, в котором она победила с таким
изяществом. Она внимательно осмотрела пространство вокруг себя, с интересом
отнеслась к разноцветным скрепкам, понюхав их и слегка сдвинув лапой коробочку,
где они лежали; наклонила голову, словно читая титульный лист рукописи - при
этом взгляд ее стал презрительным, как бы говорившим: "Думаете, на меня это
может произвести впечатление?" Лишь убедившись, что предметы на столе несъедобны
и пахнут невкусно, кошка спрыгнула в кресло Олега Романовича и почти сразу
прикрыла глаза.
- Вот это да... - произнес обалдевший вконец владелец кресла, чувствуя себя
окончательно деморализованным. - Слушай, Любаша, а может, она... того...
психическая?
- Угу, - скептически отозвалась жена, - психиатрическая. Подожди-ка...
И она сделала то, о чем мечтала последние пятнадцать минут: тихими большими
шагами вошла в комнату, быстрым обдуманным движением взяла со стола рукопись,
так же быстро взглянула на Цысю, которая настороженно следила за ее движениями -
и тут же вышла.
Все это случилось еще две недели назад, - а теперь нарушительница спокойствия
вошла и уселась посреди кухни, жмурясь от падающей прямо на нее широкой полосы
солнечного света.
- Погань какая, - с чувством произнес дедушка Рома, пронзительно взглядывая на
остальных.
- Ну... - нерешительно начала Люба - но в этот момент раздался торжествующий
крик Леночки:
- Мама, бабушка, идите скорее сюда! Что я нашла, что я нашла!!
Бабушка Маша коротко переглянулась со снохой - и ринулась в детскую. Через
двенадцать секунд оттуда раздался ее горестный вопль:
- О-оой! Дура, глина! Что наделала: дрянь бесстыжая!
Еще через шесть секунд в детской была вся семья - исключая разве что Цысю,
которая как ни в чем не бывало уплетала остатки обеда Олега Романовича.
Столпившись у Леночкиной кроватки - у этого алтаря, на который приносились дары
в день рождения, Новый год и 1 июня, а также в дни, когда волхвы получали
зарплату - все пятеро с отвращением и ужасом созерцали страшную картину, будучи
не в силах что-либо произнести. На белой, чуть голубоватой от синьки Леночкиной
простынке, совсем рядом с кружевной оборочкой откинутого вбок пододеяльника
покоилась кучка светло-коричневого, уже слегка смазавшегося кошачьего дерьма.
- Вот, бабушка, - наставительно сказала владелица простынки, - а ты говоришь,
она платочков не ест. Да она вон что делает!
С этими словами Леночка гордо удалилась в гостиную, где с необычайным
удовольствием позволила себе встать сандаликами на мягкий стул и самостоятельно
достать с верхней полки дедушкиного серванта большую мягкую шоколадную конфету в
блестящей шуршащей обертке - видимо, в качестве компенсации за моральный ущерб.
Не так повели себя взрослые. Люба, например, деловито собрала все белье с
постели и понесла в стирку. А дедушка Рома стал брызгать из пульверизатора
розовой водой, не забывая приговаривать все то же:
- Погань какая... Погань... Чуяло мое сердце, что она где-то гадит...
- Да не сердце, - заметила вернувшаяся из ванной Люба, - а нос. И принялась
протирать маленький ярко-розовый матрасик такого же цвета ваткой, совершенно
очевидно смоченной в марганцовке.
Олег Романович за портьерой, отделявшей спальню Леночки от игрового уголка, о
чем-то тихо совещался с бабушкой Машей.
- Да пойми ты, мам, - доносилось оттуда, - не могу я ее на руки взять. Не пойдет
она ко мне!
- Что ж ты предлагаешь, - сердилась бабушка Маша, - мне ее ловить?
- Ну, почему обязательно тебе... Люба пускай: все-таки Цыська ее любит...
- Жену тебе не жалко, Олежка, - бабушка Маша понизила голос, - такой ты
бессердечный у меня вырос!
- Мне ребенка жалко! - пылко воскликнул Олег Романович. - У меня всего один
ребенок, и я не хочу, чтобы...
Он запнулся, и бабушка Маша не преминула воспользоваться моментом.
- Раз тебе своего ребенка жалко, - сказала она тоном, каким присяжные выносят
решение в суде, - иди - и освободи своего ребенка от этого мерзкого животного.
И вышла из-за портьеры. Дедушка Рома, заинтригованный происходящим, ждал ее,
неудобно скорчившись на детском стульчике.
- А потом новый покупать придется, - укоризненно произнесла бабушка Маша,
помогая ему подняться.
- Сейчас Олег ее поймает - и отнесет куда-нибудь подальше.br> - Как же, поймает,
- засомневался дедушка Рома, - он тогда поймал...
Но бабушка Маша ничего на это не ответила, поскольку была уже на кухне, где
кипятилось белье и вкусно, жирно скворчали в сковороде куриные котлеты.
- А где эта... кошка-то? - спросила она Любу, входившую со щипцами для белья в
одной руке и широким низким жестяным тазиком - в другой.
- В гостиной, - равнодушно ответила Люба, - с Леночкой играется.
- А, ну хорошо, - миролюбиво молвила бабушка Маша, наклоняясь над котлетами.
- Осторожно, мама, - предупредила Люба, - вам в глаза брызнуть может.
- Да, - вздохнула та, - ты права...
В это время в гостиной шел спор.
- Чем же она виновата? - спрашивала Леночка у папы, пытаясь отобрать кошку,
которая, в свою очередь, отчаянно, хотя и молча вырывалась, царапая при этом
все, что можно. И несмотря на то, что глава семейства предусмотрительно надел
садовые рукавицы и хранившуюся долгие годы на антресоли фехтовальную маску, в
результате чего стал похожим на пчеловода-любителя, сражающегося с тигром, - так
вот, несмотря на все эти тщательно продуманные меры, Олег Романович все же
получил две длинных, сразу заалевших на коже царапины: одну на запястье, другую
на шее.
- Чем она виновата, папочка?! - прокричала в очередной раз Леночка, дергая Цысю
за хвост и надеясь таким образом спасти ее участь. - Ну и что, что она накакала?
Я ведь тоже какала в постельку, когда маленькая была, да?
Олег Романович ничего не отвечал; при всем желании он не мог ничего ответить,
поскольку был занят борьбой за целостность хвоста - и собственного, местами не
защищенного тела. Он только пыхтел и покашливал всякий раз, когда ему удавалось
хоть на миг одолеть Цысю и Леночку - а затем вновь возвращался к состязанию.
Дедушка Рома, зайдя в гостиную в поисках своей трубки, был ошеломлен увиденным -
и тут же принялся оттаскивать немедленно заплакавшую Леночку от Олега
Романовича, позиции которого, надо сказать, за последние полторы минуты изрядно
ослабели.
- Ну, дедушка-а-а-а-а! - завопила Леночка, въезжая сандаликом в икру, обтянутую
синим хлопком видавших виды тренировочных штанов. - Ну, ты-ы-ы-ы-ы!
И она повалилась на огромный бордовый ковер и замолотила по нему ногами, и
громко зарыдала, видя уголком правого глаза, как папа уносит кисоньку Цысеньку,
а дедушка спешно закрывает дверь в гостиную, до этого неизменно открытую - чтобы
хорошо проветривалось. Вот он закончил поправлять угол ковра, вот наклоняется
над Леночкой, пытается погладить по голове.
- Деточка, Леночка, деточка моя, - лепечет он, - что ты... что ты... Я тебе
луноход куплю в "Детском мире"... помнишь, ты хотела? луноход? а, Леночка?
Но она отбрасывает его руку и ревет, ревет:
- Не хочу луноход, не хочу-у-у-у-у! Хочу Цы-ы-ы-ысеньку!
- Деточка моя, - уговаривает дедушка Рома, - киска плохая... киска - бяка... на
твою постельку нагадила... А мы с тобой в зоопарк сходим...
- Я не хочу в зоопарк! - яростно вопит Леночка. - Я не хочу кисоньку в клетке -
я хочу до-о-о-ома! Ты не понимаешь, что ли, дед?!! До-о-ома, до-ма, до-ма!

...продолжение...