Leo Xvii

Плач с Иеремией

Судьба этого рассказа складывалась нелегко. Когда я уселся перед экраном с твердым намерением его записать, я совершенно не представлял себе, на что он будет похож, и заранее его не любил. Поэтому рассказ как бы подкидыш.

В голове у меня булькала неудобоваримая каша, почерпнутая в основном из книжки "История Украины" и из вышедшего при советской власти романа о взаимоотношениях Украины-Руси с Речью Посполитой, довольно пухлой книжицы, к сожалению, только с обрывком титульного листа, вследствие чего имя автора я так и не узнал. Название этого труда начиналось на букву "В", и оставляло простор для фантазии: "Воссоединение", "Возрождение". А может, "Всепрощение" или "Воздаяние"..

Единственным благоприятным для рассказа моментом была личность автора (меня), а точнее - некоторые особенности его скособоченной эрудиции. Автор имел весьма приблизительное понятие об истории и не имел ни малейших знаний польского языка, что позволило ему сохранить замечательную способность удивляться некоторым тривиальным вещам, а это, согласитесь, необходимо любому историографу.

Так, проходя зимним днем мимо одного здания на Ярославовом Валу, автор остановился возле его красно-белого входа и некоторое время с изумлением разглядывал позолоченную табличку, на которой было выгравировано следующее:

"Ambasada Rzeczypospolitej Polskiej w Kyjowi"

Вот это да, подумал автор. Та самая Речь Посполитая, уникальное республиканско-олигархическое образование чуть ли не средних веков, сохранила, оказывается, кусочек себя в самом сердце Киева. Между тем, "амбасада" совершенно не походила на средневековый замок или костел, а, наоборот, была современнейшим зданием, охраняемым курящими "Camel" украинскими гвардейцами в меховых шапках. Из двора "амбасады" в это время выезжало нечто, которое автор, с его глубокими познаниями в области автомобилестроения, сподобился определить как "мерседес".

Итак, начало было положено. Питающий слабость ко всяким загадочным историям, увлекавшийся в детстве поисками НЛО и лозоходством, автор зашел в книжный магазин, косясь на продавца, снял с полки польско-русский словарь и немедленно удовлетворил свое любопытство: "rzeczpospolita" оказалась просто экзотическим эквивалентом "республики". О том, что "амбасада" должна означать "посольство", автор догадался без словаря.

В общем, все разрешилось довольно будничным образом, но было уже поздно: неуемная моя фантазия рвалась внутрь "амбасады" пообщаться с дипломатами - рыцарями в блестящих латах, напыщенными шляхтичами в меховых шапках с саблями, ксендзами, высохшими в ночных бдениях за сочинениями Фомы Аквинского. С некоторых пор я стал описывать концентрические, то сужающиеся, то расходящиеся, круги по старому городу. Центром этих траекторий была "амбасада".

В амбасаде мне нравилось решительно все: и чугунная ограда с шишками, и высоченная, похожая на ежик для мойки посуды, антенна на крыше, и аккуратно укутанные снежком елочки у входа. Но нравиться - одно, а мне к тому же было чертовски любопытно наблюдать за тем, что происходит вокруг амбасады и, если повезет, внутри нее. Ярославов Вал - улица не праздная и не располагающая к созерцательности, поэтому мною был изобретен следующий прием: в лавке возле Речного вокзала я приобрел этюдник, какие-то краски и кисти, а также раскладной стульчик и еще что-то, без чего по словам продавца мне никак нельзя было обойтись, но чьего названия я не уловил.

Благо времени у безработного переводчика всегда хватает, а деньги, полученные за недавнего Майринка еще не кончились, я садился напротив амбасады, раскладывал этюдник, открывал краски и принимался рисовать всякие экстравагантные вещи, стараясь по возможности своей спиной скрывать их от прохожих. Сперва мне не повезло - ко мне было пристроился седой человек с флейтой и шляпой, но вскоре он вежливо растворился где-то в Ярославовом Валу, поскольку его "Одинокий пастух" не приносил ему ничего, кроме простуды. И вот мало помалу моя хитрость начала приносить плоды: через две недели сотрудники миссии стали мне улыбаться, норовили заглянуть в этюдник, а через месяц уже здоровались за руку и угощали сигаретами. Среди них я сразу же приметил угрюмого усача лет тридцати, ходившего всегда в сером плаще. От других поляков отличался он тем, что, проходя мимо меня и глядя на мою работу, нагло ухмылялся, возбуждая во мне неясные подозрения.

Однажды, месяца через полтора после начала моей художнической карьеры, ранней весной, когда с нeбана Ярославов Вал оседал наполовину жидкий простудный туман, усач остановился в двух шагах от меня и стал уже совершенно непристойно разглядывать мои руки, совершавшие, как обычно, плавные артистические движения от емкостей с краской к бумаге и обратно.

- Да вы размешивайте их, размешивайте, - вдруг не вытерпел он. Говорил он с легкой шепелявостью. - Дайте мне.

С этими словами он выхватил у меня кисточку, как-то неуловимо по-особому ухватил ее между пальцев, навалил кучу красок на ту самую штуку, название которой я не знал, повозил по ней, и вдруг стал нервными хлесткими движениями вытянутой руки запечатлевать стоящее напротив старое здание, похожее на мавзолей. Эта работа заняла у него не более пяти минут, после чего он с той же ехидной ухмылкой вернул мне кисточку, похлопал по плечу и побрел ко входу в амбасаду, насвистывая песню Леонтьева "Эх, ярмарки краски".

На следующий день, когда я сидел на том же месте и пытался придать движениям хлесткость и нервность, усач появился в дверях с какой-то папкой, огляделся по сторонам и направился ко мне. Остановившись и критически оглядев мои руки, он развязал тесемки и извлек из папки лист бумаги, на котором цветными мелками был изображен я в карикатурной позе с глупым лицом, прицеливающийся в этюдник флотской шваброй.

- Вот, я тут пана изобразил, - застеснялся усач.

- Я понял. Дзенкую бардзо, - кисло ответил я. Знакомство состоялось.

Оказалось, что он узнал мое имя у дворника амбасады и вообще с некоторых пор интересовался деятельностью "коллеги", поскольку сам был художником. Раскусить меня ему стоило двух проходов взад-вперед и одного прищура, как он сам сказал. Довольно скоро мы с паном Лешиком (так он назвался) разговорились, благо нашлись общие близкие нам темы - архитектура и черниговское пиво. Насколько я понял, пан Лешик не был женат, по какой-то причине безвылазно и праздно проживал в амбасаде и изволил скучать.

То ли от скуки, то ли от болезненно переживаемой разлуки с родиной пан Лешик стал рассказывать мне историю написания им одного портрета, случившуюся в Варшаве, в прошлом году.

Историко-патриотическое общество "Quo Vadis", заказавшее Лешику Войцуховскому для актового зала полотно "Иеремия, попирающий дракона", имело двухэтажный особняк на окраине Варшавы. Лешик долго ходил вокруг него в метели, примериваясь, и, наконец, угодил в окрашенный красно-белым вход. Угодить-то угодил, да совсем продрог, обветрился, заболел простудой и слег надолго в постель. Была уже весна, когда Лешик обнаружил себя мнущим простыню одной рукой и бумажку с контрактом - другой. Нужно было вставать. Он встал, подошел к окну, вгляделся в знакомую с детства пустотелую улицу и постепенно узрел в ней конный силуэт в меховой шапке. Это и был Иеремия. Лешик потоптался и пошел открывать парадную дверь.

Кое-как набросав контуры Иеремии на холсте минут за пятнадцать, Лешик вновь слег и болел еще недели две, до тех пор, пока не прокисло абсолютно все, что было у него в доме съестного, даже любимое пиво в холодильнике, и Лешику уже нечем было питаться. Все это время Иеремия взирал на больного плохо прорисованным глазом и что-то бормотал, недовольно вздувая холст с обратной стороны. Когда Лешик спал, Иеремия играл сам с собой в кости, попивал красное вино, напившись, горланил старинные песни и пытался ненавязчиво проткнуть холст саблей, шевелящийся кончик которой Лешик время от времени замечал, просыпаясь в горячке.

Но, так или иначе, Иеремию нужно было еще дописывать, приноравливаясь к его гонору, изгибаясь в тазу, чтобы не наткнуться пахом на снующее острие сабли, и не замечая смрада, источаемого не знавшими щетки и гигиенической жвачки деснами. Лешик подолгу сидел на кровати перед очередным приступом творчества и прицеливался кистью, которую с некоторых пор мечтал насадить на длинную швабру, чтобы писать не приближаясь к холсту. Усы Лешик подбирал раз двадцать, то тщательно, по-парикмахерски выписывая их, то соскабливая, в конце концов вырезав кусок холстины и прикладывая его, чтобы не раздражать кожу князя слишком частым бритьем. Глаза Иеремии он решил до поры до времени прикрыть: уж больно выразительно они бесновались, даже слегка наведенные.

Особенно трудно давались Лешику пальцы, их надлежащая желтизна и потресканность. По замыслу "Quo Vadis" пальцы эти должны были любовно ощупывать покрытое телячьей кожей католическое Евангелие, но сколько ни тщился Лешик, они смыкались на книге, будто клещи, и продавливали ее, образуя из Евангелия топологический тор или бублик, с вытянутыми в квадрат краями. В конце концов Лешик заключил книгу в серебряный оклад, но тут пальцы сами собой разжались, и книга полетела вниз, на грязный дощатый пол. Наклонившись, чтобы поднять ее, Лешик услышал сиплый начальственный голос:

- Сапоги начисть, хлоп.

Не поднимая головы, Лешик стал возить по сапогам половой тряпкой, обдумывая дальнейшие штрихи. Но едва он закончил натирание сапог, как Иеремия оседлал его, свесив ноги, вставил в уши два бурава и стал с натугой проворачивать.

На этот раз Лешику пришлось вызвать к себе доктора Чапульского, положить на голову уксусный компресс и попить брому. Начиналось пыльное городское лето, и "Quo Vadis" все чаще напоминало о себе письмами с требованием представить законченное полотно для обозрения комиссией.

Доктор Чапульский заходил еще раза три, стесняясь, отворял незапертую дверь, на цыпочках пробирался по коридору и останавливался в смущении возле комнаты Лешика. Стыдясь, наблюдал он сквозь щель, как Иеремия, поправившийся и порозовевший, вливает в рот Лешику воду из расписного двухлитрового чайника, как Лешик булькает, фыркает, норовит отвернуться, а Иеремия бьет его по щекам какой-то отвратительной вещицей из домашней утвари. Доктор вздыхал, поправлял галстук, так же на цыпочках возвращался к двери, затворял ее за собой и спускался по лестнице, чтобы выпить рюмку коньяку в кавярне напротив. Он положительно не представлял, что же еще можно прописать больному, но после второй рюмки все же склонялся к пиявкам.

В это самое время Лешику удавалось вырваться, он подскакивал к окну и орал на всю улицу благим матом, но, поскольку слов разобрать было невозможно (Лешик использовал какой-то галицийский диалект), доктор пожимал плечами, мрачнел и требовал еще коньяку.

- Пан гений, - восхищенно сообщал официант доктору, ставя перед ним рюмку.

Когда же Лешик начинал харкать кровью и плевать в окно розовой пеной, доктор молча рассчитывался с официантом и уходил черным ходом.

Итак, к концу работы над портретом Лешик представлял собой раздутого водянкой, постаревшего и обносившегося шизофреника. Таким он и явился в конце июня в особняк "Quo Vadis", толкая портрет на тачке перед собой и распугивая разжиревших от польского экономического чуда воробьев своими непредсказуемыми телодвижениями. Представ перед комиссией, Лешик с хрустом, до земли, как его учил Иеремия, поклонился, распухшими пальцами развязал тесемки, стянул мешковину с холста и, пятясь задом, вынес Иеремию на середину зала.

Из-за покрытого сукном стола кряхтя встал и двинулся к Иеремии похожий на Гарри Трумэна председатель комиссии. Заглянув и с той стороны и с этой, он протянул скрюченный палец к носу Иеремии и вдумчиво поскреб слой краски. Иеремия дернулся, схватился было за саблю, но раздумал, презрительно пошевелил челюстями и просто плюнул ему в глаз. Председатель хрюкнул, моргнул, поправил очки, задумчиво утерся и повернулся к комиссии.

- Ну что ж, добротно. Видно, что пан Войцуховский писал вдумчиво, с любовью, - степенно произнес он, помогая себе руками. Члены комиссии одобрительно загудели.

- Но, - председатель поднял палец, - мне кажется, усы должны быть чуть короче и несколько закручены вверх. Прошу пана, - ласково обратился он к Лешику, - поправить усы и прийти в пятницу за гонораром.

По правде, Лешик охотнее сбрил бы собственные усы и даже побрил бы всю голову, лишь бы не прикасаться больше к Иеремии, который не упускал случая угостить его зуботычиной, несмотря на то, что Лешик сильно постарел и был теперь, по крайней мере, лет на десять старше него. Возможностей было три: упросить, напоить или оглушить. Отсиживаясь в туалете и со смешанным чувством ненависти и немощи вслушиваясь во вздохи и вскрики (Иеремия занимался с заказанной по телефону за счет Лешика наташей), Лешик склонился к последнему варианту.

Орудием он выбрал чугунный чан, в котором был сварен для него безвкусный липкий рис. Крадучись, опираясь на стену, чтобы не упасть от изнеможения, Лешик добрался до кухни, снял чан с плиты и, держа его перед собой, как щит, стал, выглядывая из-за него, как сторожевой суслик, продвигаться в комнату.

- Ха, - выдохнул Лешик, опуская чан на плешь Иеремии. Тот сразу обмяк, а наташа прекратила вздыхать и, матерясь по-русски, стала извиваться, пытаясь выбраться из-под кирасы Иеремии.

- Платить кто будет? - Поинтересовалась она, расправляя приплюснутые кирасой нарочито девственные груди.

Лешик поставил чан на кровать, выпроводил наташу, уплатив ей деньгами, утаенными от Иеремии на любимое пиво, и стал подстригать ему усы, неосознанно дергая ножницами, так что у спящего Иеремии на глазах выступали мутные, не высыхающие слезы. Закончив процедуру, Лешик с ненавистью водрузил ему на голову чан и, кряхтя, усадил его на тачку.

- Ну что ж, - вдумчивым баритоном повел речь Гарри Трумэн, вытирая глаз и моргая. На этот раз он не пытался скоблить нос Иеремии, а решил подергать его за усы. - Пан Войцуховский постарался, исправил усы. Более того, он по собственной инициативе пририсовал рыцарский шлем, что соответствует исторической правде. И, заметьте, панове, князь Иеремия как будто плачет! Это символично.

Члены комиссии одобрительно загудели. Лешик по привычке стал крутить свой правый ус, и тот вдруг стал осыпаться, как застоявшаяся рождественская елка.

- Но, - председатель укоризненно поднял палец, - В августе мы будем праздновать годовщину сражения под Тыхвинцей. - Председатель посмотрел на Лешика и чихнул. - Уф.. Пану Войцуховскому конечно же известно, что в этом сражении князь окривел на один глаз. И потом.. где дракон?

С драконом у Лешика особых затруднений не вышло, он поймал соседского "сфинкса", покрасил его в ядовито-зеленый цвет, посадил на цепь, а затем, подобострастно кланяясь, установил на него припудренный загодя степной пылью каблук Иеремии. С ослеплением дело обстояло сложнее, пришлось снова вызывать наташу и спаивать Иеремию вином.

Придя в чувство и посмотревшись в зеркало, Иеремия ахнул:

- Матка Бозка! Убил меня хлоп!

Весь вечер он гонял Лешика по старой профессорской квартире, доставшейся тому в наследство от профессора-отца, и угрожал ему такими пытками, от одних названий которых Лешик спотыкался на ровном месте. В конце концов он загнал Лешика под диван и стал дико и безуспешно язвить его саблей (диван был широк, и Лешик сумел вжаться в стену на безопасном расстоянии). Почувствовав утомленность, Иеремия в качестве компенсации потребовал еще два раза наташу - вечерний бег разогнал в его мозгу винные гуморы и пробудил здоровую агрессивность.