Вечерний Гондольер

 

 

 

 

Александр БЕРГЕЛЬСОН

 

 

SANCTA SIMPLICITAS

Некоторым образом изначальное заявление
о том, что автор будет и что он не будет
делать на нижеследующих страницах.
 

Сны уходят на нерест, на нерест.
Мы икры их наелись, наелись.
Остальное пошло на мальков...
Набежали зеленые воды,
и заходит Любовник Природы
в терпкий-сладкий осенний альков.

Он снимает ненужные тряпки.
Он стоит, опираясь на тяпки,
озаряемый полной Луной.
Маскулинный, наполненный силой,
добрый, смелый, красивый-красивый,
настоящий Народный Герой.

Млеет флора и фауна трется,
возле ног Его стайкой пасется,
просит чтоб приласкал, приласкал!
Все живое нуждается в этом.
Все пронизано страстью и светом.
А без этого просто тоска.

А без этого праздник не праздник,
не зовет, не тревожит, не дразнит,
то, что ластилось, рвется кусать;
и язычник - уже не язычник,
а напуганный, единоличник,
о котором противно писать...

 

* * *

 
Что ты, чудо лесное, на дудке такое
в эту дивную летнюю полночь играешь?
Зажимая отверстия тонкой рукою,
в речке звуков тона золотые стираешь.

Все деревья и травы твои зеленеют.
Все животные добрыми смотрят глазами.
Я уже не умею... А те, кто умеют,
повторяют тихонько мелодию сами.

Если выбрать себе инструменты по вкусу,
если долго учиться и выучить ноты,
если плыть соразмерно природному курсу,
можно сделать немало полезной работы.

Сито мира просеет песчинки людские,
и в какой-нибудь миг, удаленный отсюда
на громадное время, твои золотые
в общем золоте звякнут о вечное блюдо.

Если краски смешать до особого цвета,
если рифмы сложить, как еще не слагали,
если выдумать новый оттенок сюжета,
можно близко представить бездонные дали.

Можно близко представить, играли покуда,
все, что можешь представить
в мечтах и на деле:
ведь в какой-нибудь миг, удаленный отсюда
на громадное время, - мы так и хотели...

 

Некоторым образом одна восточная песня. Поется на подходящий для этого случая восточный мотив в компании подходящих для этого восточных людей.

У зеленой воды Адриатики,
где белы кружева по краям,
ходит дева в купальном халатике
и зовется она Мириям.

Тянет холодом с Севера... С Севера
серый ветер приносит мазут,
у букашки на листике клевера
вызывая расстройство и зуд.

Рыболовы приходят усталые
из пучины на лодке своей.
Плачут рыбы, и слезки их малые
море делают все солоней.

Все горластее чайки над бухтами.
Все труднее держать якорям...
Если ты не подавишься фруктами,
то утонешь в глазах Мириям.

Там на дне уже маются семеро.
Те, кого заловила, как спрут...
Тянет холодом с Севера. С Севера
серый ветер приносит мазут.

Рыболовы на спрута охотятся...
Лодка легкая, небо над ней...
Ну, а если домой не воротятся,
море станет чуть-чуть солоней.

Чуть теплее вода в Адриатике.
Чуть белей кружева по краям...
Будет новый узор на халатике
погубившей тебя Мириям...

 

* * *

 
Над вечернею равниной
в небе звездочка плыла.
Ехал плотник с половиной.
Та беременна была.

Смерть висела черной тенью
на небесном ночнике,
соразмерная движенью
свечки в Божьем кулаке.

Как рука плывет направо,
так нисходит благодать,
а налево - так держава
прет державу побеждать.

Царь читал небесны знаки,
в них угрозу распознал;
в поле рыскали казаки
и ловили допоздна

то ли плотника с женою,
то ли ветра в ковыле...
Дождь полил водой живою
всех, идущих по земле.

Кто водою той омылся,
тот небесный дар понес.
В каждом сердце народился
подорожный сын Христос.

Воротилися казаки
и увидел царь: они
носят в сердце те же знаки,
те же звезды и огни,

что и на небе высоко
светом в божьих облаках...
Царь заплакал одиноко
и покаялся в грехах.

Те грехи собрались в стаю
и под видом черных птиц
унеслись - куда не знаю
от отеческих границ.

Коль кому-то подвернутся,
передайте, люди, им:
хватит шляться. Пусть вернутся.
Мы поможем и простим.

...Плотник едет. Степь спросонок
ветром травы шевелит.
На руках лежит ребенок
и тихонечко сопит.

Освещенный звездным светом,
нас во сне увидел он.
Улыбается при этом.
Значит, это славный сон...

 

Посвящение уходящему другу
А. В. В.

Но зачем, скажи на милость,
если все и вправду плохо,
нам ходилось и плодилось,
нам жилось и приходилось
быть счастливым, выпивоха?

Деньги кончились у правых,
у неправых сдали нервы;
женщины родной державы
поголовно стали стервы...

Но: зачем, скажи на милость,
если все не так уж глухо,
не допелось, не допилось,
наболело, накопилось
и тревожит, друг Андрюха?..

Солнце светит христианам.
Землю дали иудеям.
Вышли мы с желаньем странным:
ни копейки не имея,

всех, кто жаждою измучен,
затащить в свою трехмерность...
Встретить друга - это случай,
факт, который не изучен,
или же закономерность?

...Водка с пивом замешалась,
разговором укрепилась,
от портвейна сердце сжалось,
вот и песня получилась.

Рваный парус над причалом;
льды на море, пляж заснежен...
Дело, в принципе, за малым.
...Белый парк перед началом
зимней спячки - тих и нежен.

Как живые, ходят люди.
Пахнет снедью и зарплатой.
Мнут сугробов белы груди
злые дворники лопатой.

Но - зачем, скажи на милость,
песня странствий режет ухо?
Кости лодок мучит сырость?
...В трюме мышь объелась сыра
и болеет, друг Андрюха...

 

* * *

Наблюдая поздней ночи
ход Созвездий над избушкой,
Дед Лесничий между прочих
выделил одно: зверюшкой
пробежавшее направо
телом яркооперенным,
лишь блестящая оправа
глазом вспыхнула зеленым.

Дед Лесничий крикнул громко
всем друзьям своим Собакам:
"В небе, видимо, поломка.
Надо ждать к починке знака.
Где мои ключи-отвертки,
плоскогубцы и кусачки,
изолента для обертки
и насосик для подкачки?.."

Отвечали так Собаки,
пряча глазки в шерсть густую:
"Там на небе Зодиаки
беспокоят вас впустую!
Это просто месяц куцый
криво светит над забором...
Все отвертки-плоскогубцы
спать давно легли по норам.

Вам давно пора, хозяин,
на перину вековую,
сны без вас давно озябли:
им тревожно в ночь глухую,

да и нам уже, простите,
надоело на карачках
слушать: как вы тут грустите
о Созвездьях и кусачках..."

Сосны кронами качали,
укоризненно вздыхая.
Задохнулись от печали:
вот история какая!
Вырождаются Собаки,
врут все больше раз от раза...
От того на небе знаки
и горят зеленым глазом.

От того так пусто в мире,
от того туманит очи
мне слеза в пустой квартире,
а ему - в лесу полночном...
Если я чему и верю,
да и то - на алкоголе! -
только сердцу. Только Зверю.
Только ветру в чистом поле...

 

Купание славянки

гул потока услыхала
голопопая девица
и лениво сиганула
в обжигающие струи

до луны достали брызги
звезды лапками прикрылись
ну, а те, кто не успели,
зашипели и погасли

то налево поплывет
то направо поплывет
то вообще на спину ляжет
и невнятно запоет

сколько это продолжалось
я сказать вам не могу
после вылезла на берег
отряхнулась и пошла

только рыбы, что попали
в небо с брызгами случайно,
все зовут ее и просят
их вернуть в родные воды

то направо поплывут
то налево поплывут
чешуей блестя на месте
звезд, уже погасших тут

 

* * *

 

 1.
в городе день осенний
в парке непарный тополь
птица без оперений
выпил и шапку о пол

вот он я драный-голый
сени мои вы сени
тара от пепси-колы
в городе день осенний

2.
в осени две недели
в городе день простужен
ветер и тот при деле
вывернул зонт наружу

как вы там, перекиснув,
живы ли в самом деле?
вроде опавших листьев
в осени две недели

3.
кто ты под капюшоном?
хляби разверзлись, ибо
воды над Вавилоном
станем крабом и рыбом

будем в камнях селиться
детям моим и женам
дам имена и лица:
кто ты под капюшоном

4.
лоцман выводит пальцем
пусть на стекле трамваю
те, кто должны остаться,
знаков не понимают

спрашивают остановки
пробуют пререкаться
словно жуки в коробке
те, кто должны остаться

5.
бьется в коробке парка
намертво здешний тополь
вывернут зонт непарный
в городе день потопа

"вылечу за спасибо" -
мне говорит знахарка -
"крабом ты был и рыбом,
тополем в клетке парка,

6.
видов не помня прежних
станешь ты нынче Ноем
лоцманом вод безбрежных..."
птицы кричат над морем

и на исходе суток
села средь волн безбрежных
первая пара уток
сушу нашедших, снежных...
 

 

Ром и девы

Пили, пили, так устали, что упали под столы.
Тут к ним девы подползали, полупьяны и голы.

Ножки у столов раздвинулись.
Ножики вниз посыпались,
в пол вонзились.
Выходил капитан,
глаз один под повязочкой,
нога одна деревянная.
"Вы, - говорит, - сволочь пьяная,
ром разлили! Ух, я вас за это!
Кх я вас за это
из своего пистолета!.."
Ну и убил.

Вот лежат они, пираты, кровь разлилась на полах.
Лютой смертию объяты через дырки в головах.

Девы их бросили.
На капитана повисли.
Целуют его, балуют.
В глазу у капитана ром плещет,
ногой он топочет,
дев усами щекочет:
"Всех, - говорит, - сюда!
В одно стадо...
Носила меня вода,
а сгину в роме!
Рома и дев кроме
ничего мне не надо!

Ничего не хотел я
ни сейчас, ни потом!.."
Муха мимо летела,
ну и шлёпнулась в ром.

Муха в роме металась.
Била крыльями, но
там она и осталась
утонув всё равно.

Просыпались девы утром, треск в башке и вид уныл...
Мир с утра болеет нутром. Ну, а капитан - уплыл.
Ускользнул капитан
на синий океан.
Набрал команду новую,
построил шхуну белую.
"Поплывём, - говорит, -
куда смотрит бушприт!
Там будут девы веселее,
намного толще!
Там будем мы пьянее,
а рома больше!"

Глаз капитана
смотрит вдаль неустанно.
Нога капитана
в палубу вросла.
А возле уха - новая муха,
молода, наивна,
жужжит непрерывно:
"Возьмите меня с собою,
пожалуйста!"

Тут капитан её в лоб
хлоп:
"Ладно! - говорит, - Будешь юнга!
Только - не скулить,
не ныть
и не жаловаться..."

Наливает рома мухе, ставит муху у руля.
Дай им Бог в пути везухи, пять тузов и короля.

 

 

Куклы, которые в нас играют

Жил когда-то далеко в Китая недалёкий маленький китаец,
Имени его никто не помнит. В памяти он никому не нужен...
Но, пока нам не подали ужин,

расскажу, что знаю... У лентяев есть во все века мечта такая:
завести в помощники дублёра, чтобы за тебя работу делал,
подменяя душу или тело.

Деньги есть, давай вина, хозяин! Мясо жарь, мы пять столетий зябли,
зажимая, чтоб не ускользнула, мокрой от волнения ладошкой
край своей единственной дорожки.

Вон, смотри, какая пляшет дева. Как она умело водит слева
хоровод с невидимою тенью, каждым поворотом вызывая
к жизни духа моего хотенья...

Выпьем же за то, что б нас хотели. Тот китаец, глупый в самом деле,
был ещё богатым почему-то. Деньги часто водятся не с теми...
Но - давайте, всё-тки, ближе к теме.

Стал дурак китаец думку думать: как бы ему карму переплюнуть?
Десять лет чесал затылок пяткой. Десять лет свой рис жевал и думал.
Десять лет подумал, и придумал.

Заказал у мастера Ли Циня шибко механическую куклу.
Выстроил Ли Цинь такую куклу. Дал её заказчику примерить.
Стала кукла для него женою.

Вот какие люди были раньше. Вот какие штуки мастерили.
По ночам катались на драконах, в остальное время занимались
и больших успехов достигали.

Мы теперь какие-то другие... Что-то в нас сегодня не такое.
Боги нас не любят, девы губят, от вина тяжёлое похмелье
и душа мрачна, как подземелье.

Вышел я из дома спозаранку, скушав кильки маленькую банку,
свой кишечник вымазав томатом, я пошёл, дорогой наслаждаясь,
в съеденном перед собою каясь.

Мне навстречу куклы выходили. Странные беседы заводили.
Говорили кучу комплиментов. Звали стать такой же точно куклой,
славной куклой, розовой и пухлой.
Я, конечно, сразу отказался, с гордым видом в кукиш завязался,
где теперь и маюсь человеком... Так что, шанс единственный профукал...
Вот и вся история про кукол.

А у куклы мастера Ли Циня чудное лицо и нежность в сердце,
добрая душа, характер кроткий, ум свободный и такое тело,
что с ума сойдёшь от наслажденья.

Вот какие куклы были раньше. Даже лучше, чем живые люди!
Впрочем, здесь, у нас, на этом свете, очень трудно в самом деле встретить
что-нибудь действительно живое.

Мы, ребята, все потомки кукол! Так давайте, братцы буратинки,
выпьем за весёлые картинки нашей не всегда весёлой жизни
в нашей самой кукольной отчизне.

 

Маленькая китайская ваза

по рисовым полям проходит осень
при танце в каждой кисточке по капле
тушь от воды почти совсем прозрачна

в саду у Вана облетает вишня
носильщик бьет подошвами по луже
и режет льдом свои ступни босые

бамбук блестит от инея под утро
кунг-фу замерзло у бойца в суставах
на веере моём зима открылась

так и летят неспешно год за годом
лишь колокольчик бьет над Шаолинем
монахов собирая на молитву

 

 

Сон: пчёлы-кони

...Кони снились. Все носились,
то ли в поле, то ли - пуля
(дура!) их во сне вспугнула:
раз - и улетели... Взвились
пчелами... А после - улей
стал волной сплошного гула...

Пчелы гривами трясли.
Мёды лапками несли.
И от тяжести их ноги
удлинялись до земли...
А на спинках строят Боги
башни белы, замки строги...

Боже, как мы их боялись!
То ли во поле бежали,
то ли аллергия к мёдам...
А потом - они умчались,
улетели, не ужалив,
перед самым сна уходом...

И: остался я один
без коней среди равнин,
искушаемый в пустыне
разным множеством скотин...

 

Песенка о песенке

В районе заводском, где трубы высоки,
жила мадам Мари, писавшая стихи.

Увы, но серый дым, летящий из трубы,
прервал мадам Мари чудесные труды.

Мертва мадам Мари. Мертвы её стихи.
В районе заводском лишь трубы высоки...

Полночное такси везёт меня туда,
где в тишине листвы колышется вода.

А в комнате стоят тахта, тоска и чай...
Мертва мадам Мари. Мы живы невзначай.

Не ясно для чего, не ясно почему,
позволено летать тяжёлому уму.

А лёгкая душа не может улететь,
то к чаю, то к тоске прикованная впредь.

Ах, видно чай тяжёл... Она его раба.
Мертва мадам Мари. Труба дымит, труба...

Все песни на один мотив слагает век.
Жил странный господин, негромкий человек.

И были у него настолько же тихи
особые слова, негромкие стихи.

Но тоже - вот дела! - ушёл на днях в трубу...
Мертва мадам Мари. Не обмануть судьбу.

Да будь ты хоть булат, клинок, металл и сталь...
Одна труба дымит. Одна на все места.

Такси затормозив, сойду на бережок.
Гитара и мотив всегда твои, дружок.

Я только пару раз, всего лишь пару раз
добавил пару фраз в хороший пересказ.