Ирина Дедюхова

АРМАГЕДДОН №3

(повесть, журнальный вариант)

В ДОРОГУ!

- Товарищ Циферблатов! Не могу я! И вообще не поеду больше без напарника! До Владивостока еще... Вы чо в натуре? - ныл мужик неопределенного возраста и наружности в форме проводника МПС России. Ныл он, похоже, уже долго, поэтому сидевший напротив него плотный жизнерадостный начальник смены начинал терять терпение.

- И кто туды поедет-то из Калининграда во Владивосток? На кой хрен туды ехать кому-то да еще в прицепном вагоне? После начала отопительного сезона, а? В этом Приморье ведь опять, поди, нет ни тепла, ни электричества... Нет, не могу я, товарищ Циферблатов! Опять без премии в пустом вагоне таращиться, - бубнил проводник, тиская фуражку.

- А вот здесь ты не прав, Петрович. Одно купе уже продано. Два пассажира едут, но взяли целое купе, просили никого не подсаживать.

- Опять двадцать пять! Они же точно педики! И зачем им только билеты продают! - взвыл Петрович.

- Тебе чего, Петрович, завидно? Может, люди культурно ездить любят! Без таких рож, как у тебя!

- Кто культурно любит, тот Аэрофлотом летает, а не пилит в прицепном вагоне через всю страну!

- А мне вообще-то насрать на твои рассуждения! Поедешь, и все дела! Одно купе уже есть, и сколько еще у нас купе в вагоне, мы с тобой, Петрович, хорошо знаем. Вагон будем цеплять к маршрутам, пользующимся спросом у нашего с тобой, Петрович, населения. Бригадиры тебя, зараза старая, проверять будут, я по линии передам. Какую денежку-то за один рейс нагребешь, чудак человек! Не забудь, сорок процентов! На Горьковской дороге давно уже пятьдесят пять и два бригадиру! С тобой как с человеком говорю, гамадрил! Собирай манатки и брысь в вагон! Я еще разберусь, почему это ты вдруг не можешь!

- А чо сразу орать-то?

- Сразу? Я время засекал! Ты мне тридцать семь минут мозги кочкаешь! Если мне все так начнут, у меня от мозгов хрен сушеный останется! Мне вот опять на курсы ехать надо срочно! Менеджмент по кадрам изучать буду! Опять последние мозги засрут! Пистолеты бы выдали для таких кадров, как ты, тогда бы хоть какой-то был менеджмент. А то...

Циферблатов резко прервал свою гневную речь прямо на полуслове и уставился в окно. На перроне возле вагонов разгоралась толкучка и суета. Да нечего там было собственно рассматривать. Так всегда бывает за десять-пятнадцать минут до отправления. Накатит, забурлит и схлынет. Всегда так. А это был рейс, вроде, на Украину, точно! А хохлы они такие все - горластые, развязные, такое перед отправлением устроят, что у них, в самом деле, с пистолетом надо билеты проверять. Точно! Вон Ленька с флажком уже у пятого вагона нарисовался! Везет мужику! С такими отвязными бабами в бригаде который год катается! Морда заранее лучится радостью встречи с новыми людьми. А пассажиры тоже радуются, думают, вот, блин, менеджмент по кадрам какой в МПС развели! А мы ща туалеты запрем, титан закозлим и на Ленку! На Наташку! Добро пожаловать в МПС!

И сколько Петрович не просил по старой дружбе Циферблатова послать его в нормальный рейс, с нормальными бабами, так от него дождешься, как же! Так пошлет! А сам-то вон как вылупился на ту бабу молодую! Прямо зенки сейчас из орбит полезут!

Вдоль состава на Киев шла молодая женщина. На ней была расстегнутая короткая дубленка с откинутым капюшоном, черные брюки и черный тоже такой, немаркий свитерок. Она растерянно осматривалась, оглядывалась вокруг, и взгляд ее испуганно скользил по лицам людей, по тележкам носильщиков. Она будто никак не могла ни на чем остановиться этим своим потерянным взглядом. Людской поток вертел и швырял ее из стороны в сторону, и на лице женщины уже было написано отчаяние, будто она собиралась заплакать. Вещей у нее не было.

Вдруг она остановилась прямо перед большим окном начальника смены Циферблатова. С недоумением она вглядывалась в свое собственное отражение в тонированном стекле окна, прикоснулась к светлым, до белизны протравленным кудряшкам, левой рукой осторожно потрогала грудь, обтянутую свитером, а правой вдруг вытащила из кармана паспорт.

Такого изумления, с каким гражданка вглядывалась в собственный паспорт ни Циферблатов, ни Петрович не видели, даже когда снимали с рейсов из Прибалтики в усмерть пьяных латышей. Почему-то, как латыши напьются, так им обязательно ехать куда-то надо, но как только проспятся и обнаружат себя в Калининграде, так права качать начинают! Матерятся, главное, поголовно все по-русски! Руками машут, слюной брызгают! Опять их мигранты-оккупанты зверски напоили и разлучили с Отчизной! Ага, воронку им вставляли! Вот литовцы, те просто молодцы! И пьют на свои, и еще дома сидят при этом!

Женщина сравнила фото в паспорте со своим отражением в стекле, для верности ущипнула себя за пухлую розовую щечку и тут же сморщилась от боли. Она сразу как-то увяла от огорчения, ссутулилась и побрела к входу в зал ожидания. Петрович почему-то сразу понял, что в паспорте у гражданки была налеплена крайне неудачная фотография.

Начальник смены Цифербатов внимательно глядел ей вслед, молчал и глядел. Для Цифербатова это вообще было не характерно. Он обязательно должен был бы что-нибудь сказать об этой телке, ну, хотя бы о ее нехилой груди. Петрович-то смотрел просто так, очень уж ему стала любопытна эта бабенка, а ведь Циферблатов даже привстал со стула, чтобы лучше ее рассмотреть. И, что удивительно, промолчал.

А гражданка брела, шаркая ногами, цепляя каблуками швы между тротуарными плитами. Совсем, видать, сникла гражданка. Абсолютно в ней нечего было рассматривать, особенно сзади. И Петрович тогда еще удивился тому, как внезапно помрачнел товарищ Циферблатов, а на его самодовольной безмятежной физиономии вдруг появилась какая-то озабоченность. Он сразу стал искать на столе телефонную книжку и, не поднимая глаз, сказал усталым осевшим голосом: "Давай, Петрович, не вые...ся, принимай вагон и вали туда, куда пошлет партия! Будет сменщик - пришлю хоть на вертолете! Не будет - так перетопчешься, не в первой! Чо ты целку-то из себя корчишь?"

Петрович только вздохнул. Он встал, надел фуражку и без слов пошел к выходу. Когда товарищ Циферблатов, под чутким руководством которого он работал уже восемнадцатый год, вспоминал про целок, полемика с ним представлялась бессмысленной. Тем более что Циферблатов уже просил соединить его по телефону с каким-то господином Восьмичастным.

Ну, так. На Владивосток составы всегда через Москву идут. В принципе, можно Кирюшу будет московским перекупщикам толкнуть. Четверть цены сразу придется скинуть. А что теперь делать? Выхода товарищ Циферблатов не оставил. Нету у него такой привычки с развитого социализма. В принципе, мыши для Кирюши на одну ночь до Москвы у Петровича были в наличии, хотя можно было бы взять еще. Но времени товарищ Циферблатов тоже на фиг не дал. Старорежимный какой-то товарищ, ей Богу.

Выйдя в коридор, Петрович сунулся было к телефону в диспетчерской, не козел же он с родного телефона по межгороду перекупщикам звонить. Он поднял трубку, но телефон был запараллелен на товарища Циферблатова, и Петрович, по старой привычке, внимательно дослушал фразу, сказанную начальником, которая ему пока была совершенно без надобности: "Ладно, прямо там и встретимся, один уже здесь, тот, молодой, Флик, точно он, я не мог ошибиться!"

ВСТРЕЧА

Ни Циферблатов, ни Петрович не смогли увидеть из зеркального окошка интересную сцену, разыгравшуюся в зале ожидания, как только странная пассажирка попыталась туда войти. В дверях она столкнулась с нестарым еще коренастым мужиком в тулупе. Она прижалась к стенке, пытаясь дать ему проход, но мужик схватил ее за капюшон и поволок за собой в зал ожидания. На ходу он что-то зло ей выговаривал, а женщина не отпиралась, узнала она его вроде. Она пыталась ухватить его, как родного, за рукав и со слезами в чем-то оправдывалась. Видок у обоих был крайне обескураженный.

- Флик! Как ты мог? Как ты мог такое с нами учудить? Все время от тебя одни пакости! - в сердцах говорил мужик белокурой женщине, с силой перехватывая ее с капюшона под руку так, что кудряшки взвились облаком над ее головой.

Женщина, глотая слезы, срывающимся голосом громко шептала, размахивая свободной рукой: "Я не знаю, как это вышло! Не знаю! И по паспорту, главное, все точно получается! Ты же дольше здесь, так объясни, почему так?"

- А чо тут объяснять-то? Дерьмо оно всегда дерьмом и плавает! Ты вспомни, куда мы заплыли из-за тебя в прошлый раз, сволочь! И еще, главное, перед этим самым венцом всему делу, помнишь, как ты рыбу жрал и чо говорил при этом? "Люблю я, - говорит, - рыбок сам кушать, а не когда они меня едят!" Вот что меня удивляло всегда в тебе, что ты иногда такое скажешь! Такое! Ведь брякнет что-нибудь, и, блин, возразить даже нечего! Вот тебе за все это и вышло! Гнида! Ни чо! Сейчас самого найдем, он тебе вставит, куда тебе давно надо по твоему теперешнему женскому положению!

- А ты разве не с ним, разве он не с тобою?

- Не-е, ни разу не встречались. В принципе, это правильно. Субординация там... Конспирация... Но как ты... Блин! Куда вот теперь с тобой, а? Ведь знал же, куда шел и на что!

- Не кричи на меня!

- Не кричи на него... на нее... Тьфу! Зараза!

- Умоляю, Грег!

- Умоляет он, блин, она умоляет! И я теперь не Грег, я теперь Григорий Павлович Ямщиков.

- Фликовенко Марина Викторовна, - понуро представилась женщина.

- Погоди, у тебя должна быть последняя мысль, послание, с каким тебя направили. Давай скорее, сейчас все забудешь!

- Сейчас... Да! Нет... А! Я перерождаюсь на земле, где последний раз было это, потом встречаюсь с вами и иду по следу этих двух. Они едут куда-то в леса, место мне показали... Там еще гора, елки такие большие кругом...

- Елки-палки! А координаты? Место-то хоть как называется?

- Не знаю... Идти надо куда-то туда, - неопределенно махнула рукою женщина на Восток.

- Ты чо? Это ведь тебе не Герцогство Миланское, которое "вот так" поперек за три дня пешим порядком пройти можно!

- А что это? Разве это не Пруссия? И я тоже удивляюсь, что это у меня немецкий не включается...

- Была Пруссия, да сплыла. А машешь ты в сторону матушки-России... Она там вся, в той стороне.

- Слушай, Грег! У них там назначено время! Вот! Через двадцать три дня! В этот момент что-то там такое будет на небе... Мне показали такое большое и непонятное... И им надо там быть с каким-то странным юрким мужиком, чтобы встретить и реанкарнировать своего Хозяина из... из глаза.

- Бред какой-то. Нет, почему это тебе, главное сказали, ведь ты же... Прости меня, Флик, но с умищем ты никогда не дружил. Как туда добираться-то?

- Видишь ли, ты уже, наверно, забыл, но там ведь не говорят малоинформативным языком, я пытаюсь перевести в этот формат, но часть информации теряется... Но они сказали, что доставка к месту нам уже обеспечена, чтобы мы не волновались.

- Так. Значит, они в своем стиле чешут. Ладно. Я вовсе не волнуюсь о доставке, Флик! Я давно в волнении, что не могу им глотки перегрызть за то, что они с нами делают! За что? Ну, положим, про себя я приблизительно знаю... Но вот, с другой стороны, тебя-то так за что?

- Грег, я про себя тоже все знаю, не надо.

- О нас что-нибудь сообщали? Когда они нас отпустят?

- А разве тебе ничего не говорили?

- А я помню? Я тут, знаешь, сколько? Я в себя пришел, блин, в Корее! Морду какую-то желтую душил... Вернее, она меня. Вначале. А потом я ее. Сделал. Потом Вьетнам. Потом Ангола. Потом...

- А Корея далеко?

- Далеко. А на кой тебе Корея?

- Знаешь, когда того хитрого мужичка показывали, мне показалось, что у него борода и вообще вся рожа корейская...

- Час от часу не легче. Понятно. Это у них юмор такой. Везде надо искать тонкие ассоциативные связи, как говорил Седой... Так что они сказали о нас?

- Сказали, что если справимся, и сможем остаться все трое в живых, то доживем до конца.

- До какого конца? Я с нашими друзьями привык к каждому слову цепляться!

- Не знаю... - сказала Марина и присела на красное пластиковое кресло. - Мы, если выживем, должны все забыть. А как забыть, если я в этой жизни и так ничего не помню? Значит, ты теперь Гриша...

- Ну, только давай без этих бабских штучек, Флик! Ты прямо до жути на бабу становишься похожим! Ключи, мел, четки, ладанки, гвозди у тебя с собой? Что-нибудь новенькое еще дали?

- Ага, еще какую-то карту-схему дали... Вот тут у меня потайные кармашки, - сказала женщина, неловко пытаясь через узкий ворот свитера засунуть руку себе в бюстгальтер.

- Дай-ка я сам попробую... - нетерпеливо произнес Ямщиков, решительно засовывая в ворот женщины огромную волосатую лапу.

- Гриша, Гришенька, не надо! Ой! - пыталась возразить женщина, отталкивая его ослабевшими руками.

- Флик! Ну, ты даешь! Ты же баба! - сказал оторопевший Ямщиков, нащупав что-то за пазухой у в раз сомлевшей Марины Викторовны.

- Совсем совести у народа не стало! Среди белого дня! Другого места найти не могли? - Сказала вдруг над самым ухом у Ямщикова уборщица, разгонявшая шваброй по полу грязную талую воду.

- Та що ты цепляешься, мать? Що ты гавкаешь? Бачишь, чоловик к жинке гроши ховает! - пропел сидевший напротив жизнерадостный хохол.

Звуки снова возвращались в голову Ямщикова, но от этого его голова не становилась легче. В ней продолжала толчками бить кровь. Он сел рядом с женщиной, закрывшей ладонями красное от стыда лицо, и обхватил голову руками. Бог мой! Флик действительно баба! И с этой бабой надо тащиться через всю страну куда-то в гору... Что скажет Седой, когда их найдет? Не доглядел, скажет, Ямщиков! Опять, скажет, Флик номерок отколол! Так, стоп! Раз они на вокзале, значит, добираться надо поездом... На Восток! Поезд идет на Восток! Точно! На самый дальний Восток!

- Шабаш, Флик! Не реви! Ну-ну! На платок, вытрись! С кем не бывает? Пошли отсюда! Билеты надо брать! - сказал Ямщиков и, обняв женщину за плечи, повел ее в кассовый зал.

КИРЮША

Нельзя сейчас было уезжать Петровичу, никак нельзя. Рейс этот в прицепном вагоне и сам по себе был не карамелькой в сиропе, а на данном этапе он вообще был просто серпом по всем гениталиям, да еще по правым и левым конечностям сразу, как говаривал его знакомый бригадир ставропольского состава Вадим Кисляков. Только тюк! И нету!

Если хотя бы на три недели раньше, черт с ним, с Новым годом. А тут только встретили Новый год, Рождество с Кирюшей отметили по-домашнему, в узком кругу. Сволочи! И кому такая подлая мысля в голову стукнула? Ну, ладно бы перед Новым годом пустили бы этот вагон, пока народ к празднику торопился! Но теперь Петрович расценил прицепку вагонов просто как издевательство. Ну, ни чо! Устроит он еще товарищу Циферблатову веселую жизнь! Такой ему еще менеджмент сообразит!

Знакомый матрос доставил ему пятнистого удава, которого Петрович держал у себя в квартире. Удав был спокойный, задумчивый, наверно, переживал разлуку с родиной. Он спал на диване у батареи и как-то особенно деликатно кушал хомячков и морских свинок, которых Петрович приносил ему из зоомагазина. Покупать у детей на рынке эту живность Петрович побаивался. Дети наглые такие! Такие цены, блин, заворачивают! Купи дядя хомячка! Да еще неизвестно, чем они этих хомячков кормят, что хомяки плодятся у них как тараканы.

Удава Петрович назвал Кирюшей. Вернее, это матрос ему так его назвал, а Петрович согласился. Кирюша до того привык к Петровичу, что встречал его у дверей, ласково обвивая ноги и тычась плоской головой в сумку с мышами. А с виду никак не подумаешь, что такая тварь чо-то соображать может! И как теперь с ним разлучаться? Сколько всякой мрази за два года не обреталось временно у Петровича на квартире! Обезьяны эти! Макаки-сраки! А попугаи? Пока ведь летали и голосили над плафонами люстры, всю квартиру сверху обгадили! Все приходилось из-за них целлофаном застилать. И удава после двух крокодильчиков Петрович даже брать боялся, хотя Федька, матрос этот, ему сказал, что после макак с Кирюшей будет Петровичу рай земной. И действительно! Ночью Кирюша сворачивался в ногах у Петровича под одеялом. Никогда Петрович не думал, что пятнистая кожа холоднокровного Кирюши такая мягкая на ощупь, и так приятно будет касаться ее голыми пятками под теплым ватным одеялом! Петрович знал, что Кирюше тоже было неплохо у него, ему даже иногда казалось, что, если бы Кирюша только мог, он бы непременно мурлыкал ему, Петровичу под его одеялом.

Как теперь он будет спать без Кирюши? И какие теперь он будет видеть сны? Петрович никому не мог бы признаться, но он точно знал, что Кирюша умеет посылать ему в голову телепатические сигналы, из-за которых сны Петровича в последнее время стали красочными и разнообразными.

Ах, эти сны! В них Кирюша объяснял Петровичу, что он не согласен с бытующей европейской традицией, считать змею главным воплощением космического зла. И вовсе Кирюша не собирался играть основную роль в предстоящей гибели мира. Он считал, что, если миру суждено погибнуть, то он вполне погибнет и без них с Петровичем. Кирюша рассказывал Петровичу о жарких странах, где он жил раньше. Вот там отношение к Кирюше когда-то было абсолютно верным. Кирюшу там полагали зверем земли, даже жизнью земли, началом мудрости, олицетворением плодовитости женщин и мужской силы мужчин. А еще Кирюша служил там божеством водных источников.

Он был благодарен Петровичу, который взял его в дом в качестве культового животного и, если честно, давно Кирилл мечтал стать священным змеем. А дома ни одна желтая образина до этого не додумалась. Собственно поэтому Кирюша их иногда кушал, от расстройства. А после того, как приезжие миссионеры рассказали желтопузикам о том, что будто бы Кирюша лишил их жилплощади в Раю, они там, если честно, Кириллу вообще веселую житуху устроили. Он сам нарочно в силки попался. Так ему тошно с ними стало. Да и мир посмотреть захотелось.

До утра они с Петровичем ползали по бесконечным лианам в темном влажном лесу, слушали крики противных макак и какаду, кушали фрукты всякие, орехи. И Кирюше ни разу даже в голову не пришло скушать Петровича.

ОТХОДНЯК

Пока они стояли в обнимку в очереди у кассы, Ямщиков старался сообразить, а сколько же билетов, собственно, брать? Два или все-таки три? Интересно, как их найдет Седой? В прошлый раз он их с бабами в харчевне застукал. Главное, не было его, а потом вдруг раз! И тут! А Флик тогда даже лосины снять не успел. Вот придурок.

Вот подошла их очередь, и все его сомнения развеял стоявший рядом расстроенный Флик: "На Седого тоже бери, он подойдет позже"

Видно, и это вставили в его головку-одуванчик. Бедный, бедный Флик! Не везло ему, чего уж там! Никогда не везло. А теперь... Жаль парня, хороший был когда-то кирасир, верный товарищ. Всегда можно было на него положиться, денег занять. Добрый такой был, веселый. Хотя и придурок, конечно.

- Слушай, Грег! А где твои вещи? - вдруг спросил его женским голосом Флик. Смешно, но теперь у него и голос был как у бабы.

- Тебе чо надо-то? Солонину, как в прежние времена, жрать не будем! Нам все теперь на блюдце принесут! Вот, где у меня все вещи! - с удовлетворением похлопал себя по карману Ямщиков. - А я еще подумал, как мне кстати премию подкинули, за три года выплатили, потом вдруг за выслугу отдали, наградные, за звания... Все вдруг разом! А тут, видишь, дело какое! Пойдем, брат! Щас купим, что тебе в дорогу надо! У нас еще с тобою три часа до отправления. Мистика какая-то, Флик. Только сегодня собран для нас с тобой прицепной вагончик. Единственный экспериментальный маршрут! Что-то мне не кошерно, браток! Пойдем, по пиву выпьем, а? Вспомним старенькое, а?

- Только не до конца... Ну, но до того, как... - прошептала женщина.

- Да-а-а... Подставил ты нас тогда по полной... Мне тогда ремнем руки скрутили... И вода такая холодная была... Бр-р! Ну, тебя-то они, наверно, для себя оставили? - с какой-то дурацкой иронией, сквозь смешок спросил Ямщиков, пихая ее в бок.

- Ты чо, Грег? Шуточки, блин! Да меня раньше всех вас за борт проводили! Сам-то как визжал! Думаешь, не помню? - возмущенно сказала Марина Викторовна, останавливаясь на минуту посреди кассового зала.

- Да ладно, я же пошутил! Пошли за пивом! - примирительно сказал Ямщиков, усмехаясь в усы.

* * *

Через три часа они стояли в сгущавшихся сумерках у запертого прицепного вагона. После пива стоять у вагона было куда ни шло. Без пива было бы гораздо хуже. Это поняла даже Марина. Два раза подходил бригадир состава, дергал за дверь вагона и матерился. Возле них так же мерзли на противном влажном ветру с мелким снегом еще человек семь. Потом подошли еще двое каких-то странных командировочных. Они ни на кого не смотрели, они глядели друг на друга, нахохлившись на ветру до такой степени, что казалось, будто под темными длинными пальто у них скрыты уродливые горбы.

Запыхавшийся проводник подбежал за пять минут до отправления. На шее у него висела какая-то шина, обмотанная несколькими шарфами и полотенцами. Шина, как живая, вертелась на шее, норовя спуститься на талию, но поправить ее он не мог, руки у него были заняты двумя большими корзинами. Он с трудом отпер дверь и, не проверяя билеты, загнал пассажиров в нетопленый стылый вагон. Ямщиков и Марина все осматривались, ожидая Седого. Он появился неожиданно, будто вырос сзади них из-под земли.

- Первое купе, - сказал он тихо. И Марина вздрогнула, услышав знакомый голос.

Седой теперь почему-то был в темных узких очках. В руках он держал огромный кожаный баул. Ямщиков с Мариной имели при себе целлофановые пакеты. Содержимое их пакетов не отличалось практичностью. После пива они решили захватить с собой в дорогу два уцененных журнала "Плейбой", шесть бутылок темного пива, несколько вакуумных упаковок ветчины "Застольной", колоду карт, бритвенные принадлежности, пачку гитарных струн, и по набору складных ножей и отверток.

Ловко вывалив все это из пакетов на стол, Седой сразу отложил в сторону лишь эти наборы, бритву и гитарные струны, как вещи, представлявшие интерес. Марина и Ямщиков сидели в полутьме напротив него. Они все думали, в чем же они тут прокололись, ожидая начальственного разноса.

- Бабы, пиво, солонина, карты! - сквозь зубы вполголоса рыкнул на них Седой. - Один уже доигрался! Честь офицера продул! С тобой, Флик, разговор будет после! Особый разговор! Грег, пиво отнесешь проводнику! Немедленно! Флик, журналы выкини в мусорный бак у туалета! Живо, свиньи!

Подобревший после пива Петрович до проверки билетов еще в санитарной зоне открыл туалет, затопил титан, включил электричество. Впрочем, электричество он включил еще до пива, установив напротив Кирюши захваченный из дому обогреватель. Кирюша высунул голову из-под пухового платка и с грустью посмотрел на Петровича. Он телепатически послал ему в голову одну мысль, на которую Петрович тут же возразил: "Если поедем не через Москву, значит, Кирилл, так тому и быть. Ну, кто тебя в Москве на ремешки пустит? Что ты, в самом деле? Ты опять будешь священным змеем, обещаю! Только, как тебе и положено, во дворце жить будешь, или даже в храме, а не в хрущевке, блин! Да не смотри ты так на меня! Мне ведь и самому это серпом по всем гениталиям! У моей Наталии такие гениталии! Ну, чо ты, в натуре, как в комендатуре?"

И все-таки Кирюша грустил. Петрович это чувствовал. Поэтому он дал немного Кирюше полакать пива. Вначале Кирюша отпрянул от блюдечка, но, распробовав, выпил поллитра. Он послал Петровичу в голову мысль, что никакой дворец ему на хрен не нужен, что он, бля, еще так всех сделает, что сами они все пойдут на ремешки. Петрович понял, что у Кирюши поднялось настроение, и, с новыми силами, побежал отбирать билеты.

"Посему,- живу Я, говорит Господь Бог, - за что ты осквернил святилище Мое всеми мерзостями твоими и всеми гнусностями твоими, Я умалю тебя и не пожалеет Око Мое, и Я не помилую тебя", - процитировал им Седой, выслушав обстоятельный доклад Марины.

- Надо искать Око Бога. Глаз - это Око, - повторил он. - Сейчас всем спать. Эти двое где-то рядом, я их чую. Боюсь, что и вагон именно они нам до самого места устроили. Поэтому дежурить будем каждую ночь. Я сегодня никак не могу, как говорится, извините, я играл в "Зените". Поэтому начнет Ямщиков. Утром я его сменю.

Седой раскрыл баул, выдал большую мужскую майку Марине. Почему-то они с Ямщиковым совсем не подумали на вокзале ни о тапочках, ни о мыле. Вот идиоты, действительно.

Марина с Ямщиковым вдумчиво нарисовали пентаграммы святой водой, также прихваченной Седым, хотя сам Седой к воде относился с явным пренебрежением, предпочитая мелок. Они выложили гвозди и пергаменты, каждый приготовил себе удобную удавку из набора гитарных струн, выбрал нож. Марина сложила все по подушку под сочувственным взглядом Ямщикова, легла и тут же провалилась в сон.

- Слушай, Грег, - тихо сказал Седой. - Ты с ним поаккуратней как-то. Психика-то теперь у него женская налицо. А ты, сколько пива в него влил на вокзале?

- Да не помню я уже... - растерянно сказал Ямщиков.

- Мы из-за твоих шуточек без факельщика можем остаться, - укоризненно прошептал Седой. - Не забыл, что Флик - наши глаза впотьмах! Придурок! Короче, всех, кто сюда не вопрется, надо выслушать и прокачать, понял? Понял он! Кивает еще пустой головой! Сторожи!

Всю ночь колеса стучали по поющим рельсам: "Мегид-до, Мегид-до, Мегид-до-до-дон", разгоняя сон. Светили желтыми глазами полустанки, и веселой беспутной спутницей за вагоном бежала полная Луна.

Потом вагон надолго остановился где-то и почти до утра стоял в полной тишине. Только вдали слышались редкие гудки маневрирующих составов и усталый женский голос диспетчера из динамиков. Но вот подошла какая-то бригада мужиков, матерясь, они подкатили вагон к другому составу. Вагон вздрогнул всем телом один раз, потом другой, потом что-то взвизгнуло под ним, будто между колес пробежала металлическая кошка, и вновь колеса запели свою боевую песню.

ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ

- Но с женщиной моей жизни я познакомился на кладбище! Я тогда у друга там жил. В склепе одного цыганского барона, отравленного любимой женщиной, татаркой по национальности... Да... Люба, Любонька, Любовь! Хорошо я там жил, не жаловался. Так правильно, лето же было! Или весна? А тут вдруг пришла она, Любовь. Любовь Васильевна Кочкина. Папа у нее умер, а мужа у нее никогда не было. Они своего папу с мамой-пенсионеркой хороняли. Вернее, дело было так. Мама еще была живая, но это несущественно, а хороняли они как раз папу. Мне друг-то мой и говорит шепотом: "Глянь, Михуил, две бабы - глупые, как табуретки, гляди, из-за еще папы воют! Глянь, у папы морда самая сатраповская, им бы радоваться, а они... Ты их, Мишатка, из вида не упускай!"

А мне, конечно, Люба сразу как-то по сердцу пришлась. Я с них даже денег за плиту не взял. Мы с товарищем плиты приспособились со старых могилок на новые переделывать. Начальство у нас как раз в тот год на Кипр всей бандой уехало, милое дело тогда было на кладбище! Тишина! Ни драк, ни перестрелок! Сирень цветет, каждую родительскую субботу стряпней домашней все могилы украшены. Свечки горят, вечера теплые, романтика! И мы по аллейке идем с Любой рука об руку, а я ей про всех известных покойниках рассказываю. Ну, кто что при жизни делал. Интересно ведь, с кем ее папе еще лежать и лежать... А Люба впечатлительная такая! Все меня за руку хватает и шепчет: "Как Вы среди них жить не боитесь, Михаил Аркадьевич?" А что там не жить? Жить бы и жить... Но о зиме-то тоже надо было думать! На морозе походи-ка с кайлом, а телогреечка, сам знаешь, короткая, при моем-то радикулите! Ну, присели мы на постамент гранитный нашего бывшего смотрящего Пашки Крокодила, кругом птички, значит, поют, а Люба мне и говорит ...

Марина Викторовна Фликовенко окончательно проснулась от того, что кто-то над самым ее ухом увлеченно рассказывал принявшему ночное дежурство от Ямщикова Седому о всех женщинах своей жизни. Вернее даже не поэтому. Кладбищенский романтик незаметно для Седого щипал ее сквозь жидкое железнодорожное одеяло за лодыжку и старался просунуть под его обманчивое тепло здоровую натруженную кайлом лапу. Она хотела прямым выпадом дать ему в ухо, но, приподняв руку, вдруг увидела в сером утреннем свете свой маленький беленький кулачок, и сердце оборвалось. Марина Викторовна беспомощно опустила руку, она вспомнила весь вчерашний день, а главное, то, что она теперь женщина. Отчаяние ее было так велико, что когда кладбищенский ловелас все-таки сунул руку ей под одеяло, ей было уже все равно. Вначале. Но, неожиданно для себя, она почувствовала, как в ней закрутилась и сразу же выпрямилась какая-то пружина, она вдруг завизжала и вцепилась в волосы этого типа. С верхней полки немедленно спрыгнул Ямщиков и, долго не задумываясь спросонок, принялся душить изворачивавшегося Михаила Аркадьевича. Тот громко захрипел и мелкой заячьей дробью застукал руками в стенку соседнего купе над головой Марины Викторовны. Она хотела придержать его за егозившие по полу ноги, чтобы подсобить Ямщикову, но они услышали тихий предостерегающий свист Седого и тут же выпустили Мишатку.

В дверях стоял проводник, позади него толпились какие-то пассажиры.

- Что же это такое? А? Спрашивается? Если какой попутчик не по нраву, так его что, сразу душить? - укоризненно спросил Петрович.

- Не сразу мы... Противный он просто... На кладбище жил, говорит...- с отдышкой проговорил Ямщиков.

Маринка, Седой и Мишатка молчали, оторопело рассматривая наседавших сзади на Петровича пассажиров.

- Если он противный, так ведь два купе свободных, договориться всегда можно! Мне что бригадира каждый раз на вас вызывать? - продолжал как-то через силу орать проводник, ритмично тыча рукою в сторону Мишатки.

- А если два купе свободных, то почему ты его к нам направил? - примирительно сказал Ямщиков, засунув в вытянутую руку Петровича какую-то бумажку из кармана брюк.

- А кто вас просил первое купе занимать? Я сказал человеку: "Иди на свободное место!" Я виноват, что у вас, пассажиров, такая воровская привычка во все купе тут же заглядывать? Я ведь предупреждал, что двери в нашем вагоне закрываются плохо! Всех предупреждал, чтобы вещи под себя прятали! И ботинки! Вот в пятом купе пассажир вообще в ботинках спит! Это тоже перекос! Слов не понимаете! Та-а-ак! Все расходимся, умываемся, станция через два часа, через сорок минут санитарная зона! Туалет закрываю! Вас тоже касается! В туалет надо идти, как проснулись, а не попутчиков душить! Нахлебаются с вечера... - пропел Петрович, оттесняя пассажиров от купе и прикрывая за собой дверь с выбитым зеркалом.

Утирая выступившие от удушья слезы, потерпевший, с опаской глядя на спокойно собиравшего бритву и полотенце Ямщикова, просипел: "Так бы и сказали, что молодые едут. А я думаю, чего женщина лежит зазря, скучает... Так бы и сказали! Мне щас даже в туалет не надо, извините, дамочка!"

- Марина, вставай, нечего тут приключения на чужую шею собирать, иди в туалет очередь занимать! - приказал ей Ямщиков, не глядя на попутчика. Седой тоже согласно кивнул, и Марина, захватив полотенце и туалетные принадлежности, вышла из купе.

Особого порыва к гигиене тела в их вагоне не наблюдалось. Видно, все обсуждали по своим купе утреннюю разборку в первом купе. Впереди нее стояла только женщина с мальчиком лет пяти. Эту женщину Марина вроде не видела в толпе. Мальчик молча взбирался на ящик для мусора и, закрыв глаза, прыгал с него на пол, а женщина, тоже молчала, прислонившись к косяку. Марине очень хотелось подойти, толкануть дверь как следует и сказать пару ласковых словечек засевшему в туалете типу, но она понимала, что ей надо учиться вот так же молча стоять и терпеть, как эта женщина, потому что она теперь такая же. Она опустила глаза и вдруг обнаружила, что стоит только в какой-то длинной майке, которую ей вчера дал Седой. Стоять в ней было холодно, рукавов у нее не было, вообще какая-то тоненькая была эта майка. Женщина скользнула взглядом по ней, и Марина поняла, что выглядит она, с точки зрения этой женщины, как-то неподобающе. Наверно, сверху надо было надеть такой же халат, но у Седого халата для нее не оказалось.

Действительно, Марина производила двойственное впечатление. С одной стороны она была, вроде, ничего. Но с другой стороны, она еще не научилась выходить из купе, предварительно расчесав пышные, сбившиеся за ночь в копну волосы. Майка, которую вынул ей из своего объемистого баула Седой, не просто подчеркивала грудь, она совершенно неприличным образом выдавала полное отсутствие нижнего белья. А ниже майки у нее располагались неплохие даже по прежним, довольно придирчивым меркам их с Грегом кирасирского полка, женские ноги. Они были совершенно без растительности с гладкой розоватой кожей и с такой маленькой, ровной ступней... Марина так засмотрелась на ноги, которыми теперь располагала в наличие, что, подняв глаза, сразу испытала шок, столкнувшись с этим пристальным змеиным взглядом. Женщины с мальчиком уже не было, а у двери туалета напротив нее стоял неприятный лысый мужчина в большом махровом халате. Ладони его были прикрыты вафельным полотенцем. От неожиданно возникшей неловкости, она опустила глаза вниз и увидела, что его ноги обуты в огромные ортопедические ботинки, о которых их еще раньше предупреждал Седой. Никого, кроме нее и сара, в коридоре не было. Разойтись просто так они, конечно, не могли.

И пассажир тот, утренний, конечно, этими двумя был подослан! Именно потому она теперь тут одна, даже без Ямщикова. Все, сейчас этот надвигающийся на нее тип с нею покончит, и Грег с Седым останутся без факельщика. Марина отступала под холодным пронзительным взглядом, стараясь даже не задумываться, почему вдруг надвигавшийся на нее сар начал скручивать свое полотенце удавкой, но, краем глаз, она все же увидела, что под полотенцем этот страшный, до дрожи в голых коленках, жуткий тип прятал необыкновенно когтистые лапы. Она пыталась, изо всех пыталась мысленно собраться и вспомнить, наконец, что там им с Грегом говорил по этому поводу Седой, но почему-то ничего не приходило на ум. А этот командировочный в халате и лыжных ботинках на каблуках подходил к ней вплотную, оттесняя к мусорному ящику, на который она в изнеможении опустилась, прижавшись полуголой спиной к холодному стеклу. Голова ее беспомощно запрокинулась, глаза закатились...

Но, почему-то душить ее сразу не стали... Боже мой! Только сейчас она вспомнила, что сняла на ночь этот дикий, ужасный бюстгальтер, в котором у нее были четки, а главное, пара очень необходимых в этой ситуации ритуальных гвоздей. Какая удобная вещь этот бюстгальтер! Утром она совсем забыла, что ей под одеялом надо было все-таки его надеть... Правильно, они ведь тогда кого-то с Ямщиковым душили... душили... душили... А теперь ее задушит этот... Она попыталась сосредоточить взгляд на белом страшном лице... Она так боялась его взгляда, но ей надо было посмотреть ему прямо в глаза и что-то сделать. Вот только она никак не могла вспомнить, что же именно она должна была сделать...

Собрав все силы, она все-таки посмотрела ему в лицо. Но ее убийца вовсе не смотрел на нее, он с непонятным ей жадным любопытством глядел за широкий вырез сползшей с плеч большой майки Седого. И опять в Марине инстинктивно сработала какая-то штука, сидевшая внутри ее нового тела. Она чувствовала смрадное дыхание, смешанное с мятным запахом зубной пасты, видела внезапно размякшее лицо своего палача, уставившегося ей прямо туда... А, между тем, ее рука, совершенно помимо ее воли, вдруг осторожно просунулась сквозь полы халата между ног пассажира, вцепилась коготками во что-то мягкое и принялась методично выкручивать это что-то вначале по часовой стрелке, а потом против нее, а потом все резче, резче, быстрее!

Дикий вопль заставил всех вывалить из купе, но первым подскочил, конечно, Ямщиков. За его спиной возник и вездесущий Петрович.

- Да что же это с вами, гражданочка, такое сегодня, а? - спросил он плачущим голосом. - Ходите тут в мужском исподнем, народ до дикого крика пугаете!

- У него, наверно, живот прихватило, пока в туалет очереди ждал, - высказал предположение Ямщиков, всовывая что-то в руку Петровича.

- Наверно, - охотно согласился Петрович, быстро пряча руку в карман. - Оделись бы вы, дамочка, хотя бы! Купаться, что ли, в туалете собрались? Так я без сменщика, туалет грязный!

- Пойдем, Флик, - потянул Ямщиков Марину с ящика. - А ты чо зенки вылупил? - бесцеремонно отпихнул он типа с удавкой, ловившего воздух открытым ртом. - Как двину промеж глаз, так в раз людей пугать перестанешь. Вопит еще! Давно бабу не видал? Подумаешь, в майке! Не без майки же! Попадешься ты мне, падла, у темном уголку!

Ямщиков обнял Марину за плечи и повел по проходу к купе. Петрович продолжал громко ругаться на того гадкого пассажира, которого, вдобавок к выкатившимся зенкам, еще и вырвало на пол перед туалетом. Петрович кричал на весь вагон, что теперь сменщика вообще не дождется, что этот рейс ему серпом по всем гениталиям выйдет, что их вдруг сняли с Московской ветки и направили по Рязанской. А кому на фиг нужны удавы в Рязани? Он, лично, таких козлов не знает.

Ямщиков тоже слышал его жалобы и громко, не столько для Петровича, сколько для типа, пристававшего к Марине, пропел: "А как в городе Рязани пироги едят с глазами! Их жуют, блядь, их едят, а они во рту глядят!"

До самой Марины этот шум сзади и смысл его песни доходили очень плохо, вернее совсем не доходили. После холодного стекла рука Ямщикова казалась такой теплой. Поразительно, но ей даже не казалось странным, что человек, с которым они знали друг друга так давно, обнимает ее плечи, едва прикрытые майкой. Более того, ей почему-то это было приятно. И Марина впервые с прошлого дня подумала, что быть женщиной не так уж и плохо. Иногда.

Вдруг Ямщиков с силой сжал ладонью ее полуголое плечико.

- Гляди, Флик, раньше ведь этого не было! - сказал он ей шепотом.

Они подошли к расписанию, где поверх восьми крупных станций на пожелтевшем от солнца, засиженном мухами расписании был ночью кем-то наклеен листочек с новым маршрутом. Вагон почему-то теперь направлялся в обход основных железнодорожных магистралей, и над самым Ачинском, который еще желтел не залепленным, последняя надпись появившейся за ночь бумажки гласила "Армагеддон №3, стоянка 4 мин."

СОРАТНИКИ

В одно очень секретное учреждение города Калининграда вошел странный человек. Да какой там человек! Еврей, блин! Даже еще хуже. Это вообще какая-то наглость тащиться в черной шляпе с пейсами в Калининградское федеральное... Ах, ну, да. В общем, он туда все-таки притащился. Да это капитан Веселовский, так выделывался, сука. Дежурный сразу его узнал. Вошел, значит, даже не кивнув охране и дежурному, и сразу скрылся за дверями того противного отдела, который только два месяца назад создали в этом учреждении. Вернее, восстановили. Но, если честно, восстанавливать было не из чего и не из кого. Почему-то все сотрудники бывшего отдела, который существовал за семь лет до его последующего восстановления, странным образом окончили свои дни на бренной нашей земле практически в один месяц после его расформирования.

Странный это был отдел, да и сотрудники его были странными. А после его ликвидации они как-то растерялись на воле. Неприспособленными к жизни и новой экономической ситуации в стране оказались. Кто под машину попал, кто от газовой колонки нечаянно взорвался. В люки канализационные почему-то двое упали, один, правда, сам с балкона выпрыгнул. И соседи видели, как его два человека в масках спасти пытались, удержать, но ничего не помогло. А-а-а, плюх! И нету заместителя начальника.

Вот и на новых сотрудников отдела в учреждении смотрели как-то так, с подозрением. Старались с ними не слишком тесно общаться. Нервы-то дороже. А то опять приказ придет отдел ликвидировать, а тут ты, допустим, в корешах с капитанов Капустиным. И тебе вдруг сообщают, что надо этого Капустина от прыжка с балкона срочно спасать... Нет, нервы дороже.

Хотя народ там подобрался вначале вполне пригодный для плодотворной оперативной работы. Все - с нормальными послужными списками, отдел кадров каждого лично проверял. Психолог, блин, по полтора часа с каждым беседовал, время тратил. А они, как только оставшиеся от прежнего отдела бумажки прочли, так сразу стали похожими на тех чудиков из прежнего, ликвидированного отдела. Начальству друг на друга доклады сразу же писать перестали. Всё только сидят, главное, в отделе кружком и шепчутся. А перед уходом с работы обходят весь отдел с горящей свечой и, если где найдут жучка электронного, так в это место святой водичкой брызгают.

Для того, чтобы охрана от них не свихнулась, отдел специально сразу за вахтой расположили. Заколебаешься, пожалуй, пропуска-то всяким чудакам выписывать. Не зарастала к этому отделу народная тропа и регулярно протаптывалась с шести утра до двенадцати ночи. Некоторые и в четыре утра колотились. Прямо в рыло некоторых приходилось среди ночи пихать. Но лучше их было руками вообще не трогать. Одну дамочку попытались как-то за пальто остановить, когда она к капитану Капустину прорывалась, а она и говорит дежурному: "Валерий Германович, а у вас сейчас рука отсохнет!" И точно, так рука и замерла на кобуре, а потом вообще - раз, и повисла плетью. Отошла только к концу смены, когда Капустин вышел проводить даму и попутно сделал несколько пасов над рукой дежурного с завыванием.

Словом, вольница у них там в отделе пошла сразу же. Рапортовать перестали, честь офицерскую отдавать, по именам и фамилиям друг друга называть - тоже. Ну, многие по оперативным паролям и кличкам наименовались, хорошая традиция тоже была по номерам друг друга называть. А эти... Полковник Федосеев несколько раз допытывался, почему в отделе такое неформальное общение царит? Громко допытывался, даже в коридоре было слышно, хотя звукоизоляция в учреждении была, как сами догадываетесь, хорошая. Напрягать слух, правда, немного приходилось. Но всем интересно же было, почему в отделе капитана Капустина звали Нюхачом, а работавших с ним в группе двух молоденьких свихнувшихся лейтенантов - Факельщиком и Бойцом. Но Капустин объяснил, что они всем отделом вживаются в образ, чтобы лучше понять ход мыслей тех, по чьему следу идут. Совал еще какие-то пергаментные документы, доносы в инквизицию вроде, о приближении Армагеддона и продвижении по Северной оконечности Европы в каком-то там веке двух придурков. Может, сами они, конечно, и не были придурками, но полковник Федосеев почувствовал себя полным придурком, прочитав распечатку, что у одного из наблюдаемых, за которыми шли Нюхач, Факельщик и Боец, обе ноги левые, поэтому он ходит в странных ботфортах на толстых деревянных набойках, у другого, дескать, на ногах вообще копыта. А глаза у них на солнце желтым цветом отливают. В этом месте полковник Федосеев вообще почувствовал настоятельную необходимость немедленно отлить. В туалете он долго думал, что вот ему таки запретили менять опостылевшую "Волгу" на нормальный такой "Форд-Фокус", а на вот такую херню так им денег, конечно, не жалко.

Хасид-Васильев вошел в отдел, сел непосредственно на стол, снял шляпу вместе с фальшивыми пейсами и, кивнув Капустину, сказал: "Молчат суки! Воды набрали в рот и молчат. Ни чо, блин, их не канает!"

- Что и требовалось доказать, - подытожил капитан Капустин. - Вот, Воздвиженская принесла, скачала с интернета. Эти говнюки уже вовсю по сети шарят! Поднимают дружественные конфессии против третьего Армагеддона. Поймать бы самих, да приподнять за одно место.

Ложный еврей, сняв пальто, пробежал текст глазами.

- Я же говорил, что "сары" - еврейское понятие! Ну, вот, смотри! "Ангел" на иврите - "малах", а "малаха" - труд, ремесло. Ангела-воина называют "сар", что означает наместник, вельможа, правитель, военачальник, а на современном иврите - еще и министр. Отсюда и прозвище Яакова, боровшегося с ангелом божьим - Йиасраэль. А вот слово "демон" однокоренное со словом "демьйон" - фантазия, воображение - от слова "димуй" - образ, сравнение! Сар - это не демон!

- Какая тебе от этого польза? Они же не колются, - проворчал Капустин.

- Да сами, потому что толком почти ничего не знают. Пиз..т больше. У них в Израиле гора есть такая Мэгиддо. И еще в каких-то свитках Мёртвого моря есть предсказание о последней битве детей света с детьми тьмы, которая произойдёт в аккурат под этой горкой. Это же, Леха, целая наука! Знаешь, сколько течений на эту тему у одних евреев? И они за это готовы друг другу глотки грызть! А добавь сюда староверов с православными, протестантов, католиков, мусульман, свидетелей Иеговы... Дружественные конфессии! Пока сам за дело не возьмешься, никакого толку от этих конфессий не дождешься. Но, судя по оперативным источникам, на данный момент все едины только в одном, вернее, в трех вещах. Загибаю пальчики. Первое - сары уже материализованы, или переселены, или пробуждены или еще там с ними чего-то произошло. Но факт тот, что сары у нас уже есть. А товарищи из инквизиции составили для нас с тобою словесный портрет такого сара. Может быть, несколько устаревший. Ножки левые с копытами, глазки желтые. Чо ты ржешь-то? Так, второе! Место драчки у них уже определено, только мы его не знаем. Не, чо ты ржешь-то все, а? Ржет он! При этом твои оперативные разработки, свидетельские показания опрошенных ясновидящих и прочих ведьм и проституток подтверждают мое мнение - гору эту надо искать не у еврейских товарищей. Это условный объект. Где-то теперь и у нас такая горка образовалась!

- Ну, а третий пальчик, - напряженно переспросил его Капустин, растирая красные глаза, прекратив, наконец, истерический закатывающийся смех.

- Знаешь, похоже, Нюхач, Боец и Факельщик тоже уже материализовались! - торжественным шепотом сказал капитан Веселовский, наклонившись к самому лицу Капустина.

- Да мне Анжелка перед тобою звонила, она их в хрустальном шаре видела, на вокзале почему-то, - жалобно произнес Капустин. - Я ведь даже не знаю, как умом не тронуться...

- А ты бы подкатывался реже к своей Анжелке по оперативной надобности... Ладно. Давай-ка, дадим отделу писем наводку на же-е-ел-ты-е глаза! Только я разберу-усь са-ама-а! Так Анжелке и передай! - пропел Веселовский, порхая по отделу и размахивая еврейской шляпой.

- Лень! Ты хоть на полпальца в этом что-то понимаешь, а? Ты можешь объяснить популярно, и, если не будешь вые...ся, то я вообще тебе по гроб жизни обязан буду!

- Видишь ли, противостояние Бог и Сатана - это поздние христианские выверты. Пережитки неправильных учений. И прикинь, сколько полуграмотных переписчиков здесь постарались! Вот мы с тобой, Леха, разве против Президента идем? - строго спросил он Капустина.

- Не-е-ет. С чего ты взял? - спросил Капустин, интенсивно крутя Веселовскому у виска пальцем и показывая на телефон.

- Жуков я утра проверял. До завтра новых не будет. Я это к тому говорю, что Президент у нас - гарант, мать ее, Конституции, где речь идет личной безопасности граждан. А сколько мы с тобою этих граждан..? Вот то-то же! И всякому не объяснить, в чем те граждане перед нами провинились. А еще я лично два года сотрудником американского посольства представлялся и граждан к очень разным вещам склонял. Сам-то теперь понимаешь, куда я тебя клоню? С точки зрения чистой монотеистической религии, Бог и Сатана не могут быть антиподами! Как наша с тобой служба, которая, Леха, и опасна, и трудна, не может быть направлена против нашего с тобою Президента.

- Леонид! Многие, очень многие из нашего учреждения не столь привержены существующей законодательной власти, - все-таки шепотом сказал Капустин, почесывая лысину.

- Но они повязаны присягой. Вот прикажут тебе вдруг с балкона меня удержать... В глаза гляди, Леха! Я тебя тоже буду обоими клешнями удерживать! Не боись! Не больно держать буду! А все потому, что у нас с тобою, кроме звездочек, есть присяга. Ангелы - это не умершие праведники с крылышками, а разумные энергетические существа, к тому же, очень похожи в чем-то на нас с тобою. Понимаешь, они, как и мы с тобой, собственной воли не имеют, в отличие от обычных гражданских лиц. Присяга у них! И мы с тобой, Леха, не ради собственного интереса вкалываем, а ради этих самых гребаных гражданских, которым, заметь, присягу исполнять не надо! Обидно? Конечно! Вот и некоторые ангелы обиделись, и уже в своем моральном падении возымели свободную волю. Ты, думаешь, я зря разбирался с этими жидовскими штучками? Вот кто такие - наши сары! Переродившиеся ангелы, потакающие всему дурному. Войны, раздор - для них время кормежки. А еще говорят о глубинах вселенского зла, называют имена того, кого они решили выпустить на волю... Шепотом. Нам с этим надо постараться покончить по одной простой причине. Мы с тобой слишком привыкли к власти за эти годы. Неограниченной власти. Как-то не хочется сдавать ее чудакам с желтыми глазами, а? За здоров живешь? - показал средний палец Веселовский.

- Не хочется, Леня! - искренне признался Капустин. - Только я все-таки не представляю, кто такие привратники? Ну, Нюхач этот, Факельщик и Боец. Если вообще чо-то в этой хрени петрю!

- Вопрос с привратниками, конечно, интересен, но темен. Это люди. Самые обычные, без малейших отклонений. Просто у них как-то иначе запущен процесс реанкарнации. Появляются, исчезают. С легендой, документами. Шпионы высшей марки, адаптация занимает доли секунды. Понятно, это же все сверхестественные штучки. Тут мне наводку одну дали, что это люди, чем-то провинившиеся когда-то, вроде как стараются исправиться. С другой стороны, по поведенческой мотивации - типичные наемные убийцы. В период преследования и в момент ритуального убийства - у каждого из них своя роль. Знаю только, что Факельщик должен успеть разжечь какой-то факел... А вот еще! Один ксенз мне по большому секрету рассказывал, что кто-то из привратников то ли перевербовался на хрен, то ли не досмотрел там чего-то... Информация крайне противоречивая. Короче, это, скорее всего, что-то вроде штрафного батальона.

- Умереть не встать. Вот, глянь, я пытался схемку по твоему докладу начиркать. Так у тебя, Лень, один глаз пишет, другой зачеркивает! Ты же у нас мощный аналитический ум, Леонид! Что это за хрень? Почему привратники становятся людьми, а? - обескуражено сказал Капустин, показывая Веселовскому исчирканный листочек. - Пусть бы они тоже были каким-нибудь говном с крылышками, а? Устраивали бы разборки в стороне от нас, а? - жалобно закончил он.

- Понимаешь, этот мир так хитро устроен, что тем и другим нужна зацепка за человеческую плоть. Я полагаю, что и сары до поры до времени прячутся в чьих-нибудь телах. А привратники сразу материализуются людьми. Но это означает, что и того, кого они хотят откуда-то выпустить, они будут непременно в кого-то впускать... Точно! Тоже в человека! У, блин! Значит, сюда только человекам путь разрешен! - говорил и говорил Веселовский, глядя на Капустина уже совершенно стеклянными глазами.

- Слушай, Лень, пива хочешь? Заткнись уже, а? Вот из отдела писем тебе пачку скачали про желтоглазых... Все равно до ночи работать. Ну, за победу под горою! Если не свихнемся, или не скинут нас с тобой куда-нибудь с балкона, победим обязательно! Так куда, ты говоришь, сары эти потом уходят? После победы коммунизма, а?

ДРУГАЯ ДОРОГА

Никуда сары не уходили, как привратники, потому что, в отличие от них, смерти не знали. А каждый привратник, желавший отслужить свое, был только человеком. Слабым, измученным походом, одиноким, озябшим человеком в мокрых ботфортах, который с отчаянием понимал, что у зыбкого мира вокруг нет кроме него, беспомощного, иной надежды.

Не оправдали они тогда доверия. Конечно. Но так уж получилось. Из-за Флика, конечно. Шли перед этим три дня. Стоял конец июня, но погода была хуже поздней осени. Какой урожай можно было собрать после такого лета в истощенной голодом и войной стране? Дни стояли сумрачные. Дождя, как такового, не было, только в воздухе будто висела паутина крошечных капелек влаги. Ботфорты намокли сразу, промокли мундиры, а они все шли и шли, оставляя позади маленькие деревеньки. И Седой только шептал их названия про себя, чтобы обязательно припомнить каждый из этих чистеньких когда-то, обезображенных нуждой и войной хуторов, указать каждую деревеньку, дававшую кров тем, двоим. Желтоглазым.

Они довольствовались лишь куском солонины и подогретым вином, ночлега не брали. Они шли и шли. Останавливаться им было никак нельзя.

Странно, но, вспоминая тот поход, никто из них не мог понять, почему же у них тогда не было лошадей? Грег-Ямщиков вообще считал, что это был очередной выверт тех, кто их послал, но шли они окольными дорогами без постоялых дворов. В городках повсюду за теми двоими охотились переодетые капитаны инквизиции, выжившие при погромах кальвинистов. Но ведь вначале у них были лошади? Точно, были! И опять Флик тогда удружил, не включил на ночь лошадей в магический защитный круг. Или, может, включил, да, заснув, выпустил поводья из рук. Точно! Выманили у них тогда лошадей. Сперли! Из-за Флика, конечно. Кого только по дорогам не бродило в то время.

Да и вообще не повезло. Ситуация политическая сложилась не в их пользу, как утверждал Седой. Но в другое время сары и не появлялись. А Седой говорил, что сами они, привратники, слишком поздно появились. Он считал, что тогда уже почти ничего от них не зависело. Некому даже было совершить для них таинство напутствия. Кто бы пришел к ним в этот час, если католики воевали с гугенотами, если люди вокруг меняли веру отцов, а сами святые отцы, отрекаясь от заповедей, предавали свою паству?

Вся Фландрия пылала кострами инквизиции, жгли любого, кто хотя бы отдаленно напоминал саров. Да разве это выжечь?

Война была. Большая, долгая война. Кругом война. Она стояла у каждого стола и ждала свой кусок. А на него-то нужны были немалые деньги. От них весь соблазн.

Где было найти утешение? У Бога? Но Церковь тоже вела войну. Кто же поверит инквизитору, который торгует прощением Господним и посылает имущего на костер? Слаб человек. Что творит и что еще сотворит ради денег?

Люди рождались среди войны, умирали, унося ее с собой в своем сердце. Ничего вокруг не было вечным. Вот остов сожженного собора, вот вымершая мыза, вот дом, в котором, среди голых стен, живут только воспоминания. Вечной была только война. Она жила сытой размеренной жизнью, заслонив мир и небо собою.

Кто поможет, если пятый год неурожай, если налоги у каждого такие, что не расплатится до конца дней своих, если каждая мать трясется за детей, а все вместе трясутся за свои жалкие шкуры? Когда герцог Альба решил сшить новые ливреи своим слугам, он не смог найти в Брюсселе и Антверпене достаточно сукна. Ха! Почему же он не надел им на головы пеньковые кули, в которых вся Фландрия бродила по дорогам? Мало кто и в Бельгии не готовил нищенскую суму. Нищие шли плотной толпой по улицам городов, по дорогам, умирали от голода под всеми окнами. Пять процентов с продажи недвижимого имущества! Десять процентов налога с продажи движимого! Провались в тартарары проклятая десятина! Как выплатить это?

"Деньги! Деньги! Деньги!" - стоял повсюду вопль, обращенный к небесам.

Так уж устроен был людьми мир вокруг, что с самого рождения до последнего часа каждый шаг требовал денег. Только мертвым деньги были не нужны. Но не всем хотелось присоединиться к их вечной пляске в облупившейся росписи стен храмов.

"Денег! Денег!" Но разве небо, кропившее мелким дождем размокшую землю, подарило им эти маленькие блестящие кружочки, которые стоили больше всех живых, вместе взятых?

"Денег!" Такая мольба не могла быть не услышанной. Она была услышана и оценена по достоинству. В деньгах. И всего золота мира было мало для такой мольбы, и не начеканено столько монет, чтобы унять этот вопль.

Но деньги - это не золото, это все помыслы, мечты и надежды, собранные вместе. Сколько стоит мечта? Лишь у маленького человечка она бесценна, деньги ему не нужны. С ним бесполезно толковать. Пускай подрастет! О! Он еще поймет, на чьей стороне сила!

Поэтому где-то в самом конце одной страшной войны и появились двое. Скорее всего, они были где-то рядом и раньше, но выдавали себя. Как же не заметили шнырявшие повсюду с индульгенциями инквизиторы то, что выдавало любого сара с головой? Слишком мягкое и беспомощное человеческое тело не могло удержать, утаить в себе этих примет начавшегося перерождения.

И когда в мире впервые блеснули нездешним цветом глаза саров, когда они надели странные уродливые ботфорты, вдруг два кирасира, Грег и Флик, прибившиеся к полку оранжевых совсем недавно, тайком покинули полк, следуя в направлении Монса. В безымянной харчевне они встретились со странным седым человеком и повернули к северу, к морю, обходя все порты, начиная с Энкхейзена, везде расставляя стражу. Даже среди потерявших веру в Божью милость людей находились те, кто старался им помочь. По разному их помощники толковали Святое Писание, некоторые больше верили "Молоту ведьм", чем самим привратникам. Кому какое дело до двух странных людей, рвавшихся к неласковому морю? Но, взглянув однажды сару в желтое пламя, плескавшееся в узких глазницах, люди разных вероисповеданий и религиозных течений тут же искали связи с тремя привратниками.

Посты доносили отовсюду: "Утрехт саров пропустил... Лейден не казнил саров, выпустил их из тюрьмы инквизиции, но корабли гезов из города не уходили... Гент ночлега не дал, но и не собрал погони... Флиссинген отказался выдать саров инквизиции..."

Лишь за Миддельбург привратники были спокойны. Если могут вызывать спокойствие известия о том, что каждый день инквизиторы сжигали там по три-четыре сара, хотя в их же пергаментах говорилось только о двух крылатых и неразлучных.

Нюхач чуял, а Факельщик видел, что дела их плохи. Сары рвались уйти морем под руку Рыжей королевы-девственницы. Там они непременно сделают то, что изменит лицо мира, а люди опять ничего не заметят, следуя за своей сохой, смиренно суча нитку своего веретена. Каждый вечер они рассматривали тающий запас золотых монет, и каждый думал, почему же это так страшно, если деньги вдруг поменяют свое лицо? Ведь и раньше на них чеканились разные лица, уж и не упомнить какие. Но каждая монетка стоила сама по себе столько, сколько просил за ночлег старый, видавший виды хозяин таверны. Если, конечно, вор не отпиливал ее по краю или медленно не истирал о жесткую кожаную мездру.

Вдали от войны даже в Эмдене привратникам удалось установить постоянный пост, состоявший из беглых эммигрантов-кальвинистов. Пусть они и были против икон, но в Бога единого они верили. А, кроме того, они были профессиональными военными, поэтому, со знанием дела, прочесывали при снаряжении все корабли гезов.

И в конце пути вышли Седой, Грег и Флик к крепости Харкум. Здесь, по слухам, скрывались два отца инквизитора, посвященные в их дело, которые должны были сообщить им последние наставления. Но к их приходу крепость была взята гезами, а те, кто должен был выполнить таинство напутствия, уже висели с выклеванными лицами в Бриле, повешенные по личному указанию Люме де ла Марка. Казалось, ничего не было слышно вокруг, кроме дальнего плача и радостного карканья возле висельниц. Они молчали. Только Седой продолжал шептать имя за именем.

Хоркум был давним оплотом здоровой ветви инквизиции, которая, при всеобщем разброде, еще пыталась следить за тем, чтобы сары не воспользовались морским путем. От небольшого порта при крепости оставались только мощные каменные стены и тлеющие головешки огромных костров, где два дня жгли капитанов инквизиции. Все корабли гёзов из порта ушли. Оставался последний, качавшийся на волнах небольшой корабль, вроде флибот, в котором, видно, уже было просмолено и законопачено тиковое днище.

Седой сказал тогда, что другого выхода у них нет. Хотя кто-кто, а он знал, что еще не было такого случая, чтобы привратники побеждали вне тверди земной, на море. А Грег сказал, что кораблик неказистый, что вряд ли сары польстятся на такое судно, что они точно опоздали, что нагонят саров после, уже на земле Рыжей королевы. И еще он сказал, что надо плыть скорее. Пускай даже бе ритуального напутствия.

Флик, как всегда, промолчал. Да и кто бы его слушал? Ему очень хотелось пива. А у гезов было пиво, он знал. И еще ему хотелось высушить одежду. И спать хотелось. Очень хотелось спать. Уходить с земли ему не хотелось. Но спать на прибрежной выжженной земле было негде.

Они, сторговавшись с мрачным лодочником, прыгнули в его утлую лодочку, качавшуюся на веселой волне, перехлестывавшей через борт, и поплыли навстречу своей судьбе...

А потом, среди ночи, когда сары за волосы волокли их наружу, цепляясь когтями за дубовую обшивку потолка, Грег прокричал Флику слова, которые и теперь не давали уснуть Марине Викторовне Фликовенко, сливаясь со стуком колес: "Мы все равно придем! Слышите! Придем! И тогда я тебя найду, Флик! И так тебе вмажу!"

ПОЕЗДА - ХОРОШО!

Больше всего она теперь боялась ночи. Она ощущала себя слабым звеном в их цепочке, знала, что именно ее попытаются выкинуть первой. Почему-то она думала, что ее непременно должны выкинуть из этого поезда. С дрожью она заранее чувствовала, как разрываются шейные позвонки, как лопаются сухожилия, и трещат суставы. А она все катится, катится под откос. Интересно, если она погибнет так, ее тело сразу исчезнет, или так и будет лежать до весны? Непонятно почему, но ей хотелось бы долго-долго лежать на каменистом, запорошенном снегом откосе. Весной над нею пролетели бы журавлиные косяки, ей казалось, что там, где она будет лежать, недалеко должна быть вода, куда должны, просто обязаны по весне прилететь журавли. Как же давно она не видела ни одного журавля. Когда они жили в прошлый раз, повернуться было некуда, чтобы не увидеть этих журавлей. Смешно, но тогда это даже раздражало...

Днем она уже не так боялась тех двух странных командировочных, ехавших в пятом купе. Она знала, что за нею они придут ночью. В эту ночь дежурил Ямщиков. Но какая разница? Впрочем, как-то он ей ответил днем, когда солнце еще палило последним жаром: "Какая разница? Одна дает, другая дразнитца! Жри колбасу, Флик! Помнишь, как мы по бабам ходили?" Еще бы не помнить! Оставался из-за этого Грега с вечно битой мордой. Все мужья почему-то сразу думали на него. А он, если честно, в основном, у этого гада на стреме сидел с куском солонины...

Правда, Седой запретил им вспоминать. Он сказал, что это мешает накапливать им силы. Но, качаясь на нижней полке в такт вихляниям последнего прицепного вагона, хотелось бы зацепиться мыслью хотя бы за что-то в собственном прошлом. Нынешнего прошлого не было вовсе. Странно, паспорт был, и, судя по нему, были двадцать восемь лет жизни. Правда, вместо родителей был, конечно, прочерк. Прописка еще была интернатовская, а потом общежития швейной фабрики г. Великие Луки. Интересно, а где они? Даже сапоги были на каблуках. Очень неудобные каблуки. У них на ботфортах были совсем не такие каблуки, на них даже прыгать через голову можно было. А это что? Каблуки? Как ходить-то на них?

Засыпала она только под утро. Ей казалось, что утром ее уже не выкинут из вагона. Но даже утром приходили сны с каким-то странным змеенышем, который хитро улыбался ей и говорил: "Беленькая ты теперь, значит! Я люблю мышек беленьких!"

Раз не было прошлого, то и снов никаких быть не должно. Но опять снился тот вокзал, ее отражение в стекле, которое смотрело на нее само по себе и хлопало ресницами. Из-за этого отражения на нее смотрел страшными желтыми глазами командировочный их пятого купе... Во сне Грег и Седой ей очень верили, что тогда у туалета она выдержала схватку с самим саром. Во сне они не ржали, не крутили у виска, а уважительно кивали головами и говорили, что Факельщик у них - самый боевой Факельщик всех Армагеддонов. Начальству даже обещали об этом происшествии доложить. Но почему-то сама она при этом стояла одетая не по форме. Какие там ботфорты! Голая абсолютно! А этот змей обвивался вокруг ее обнаженной талии, свистящим шепотом говорил ей гадости о ее ногах и фигуре... И еще проводник Петрович в каждом сне умильно блеял над самым ухом: "Кирюша! Кирочка! Где ты, мальчик мой?"

- Ай-я-я-я-я-яй, халасо-о-о! - заунывно пел странный человек. Она опять пропустила момент, когда он появился в купе. Вот так однажды она проморгает и появление тех, кто придет за нею.

- Ты о чем, папаша тут воешь? - спросил Ямщиков, спускаясь с верхней полки.

- А чо визу, об том и пою! Вот вижу, муз с зеной куда-то едут, к мамке едут, наверное, об том и пою! - неожиданно радостно ответил новый пассажир.

- Где ты мужа с женой увидал, пень старый? - проворчал Ямищиков, застегивая брюки.

- Я столька видал, паря, сто ты ебнесся, когда узнаес! Она - зенщина, ты - муссина, друзба у вас на крови замесена, так кто вы такие? Муз и зена, верно? - хитро погрозил старик пальцем Ямщикову.

- На крови говоришь? И чо ты еще видишь, огрызок? - угрожающе спросил его Ямщиков, поигрывая свинчаткой в огромном кулаке.

- У меня глаз острый! Я белку в глаз стрелял, когда молодой был, как ты! Я и сейчас все визу! Вон у нас Колька был ветеринар, хоросий был ветеринар, а потом, когда свободу дали, он ресил, сто он не ветеринар, а Всевидяссее Око Бога! Вот как! А сто ты за Око, если ты погоду не видис? Если ты не видис, что пурга будет, а? Ай-я-я-я-я-яй, халасо-о-о! - снова затянул он свою песню. В отличие от Ямщикова, ей эта песня почему-то даже нравилась.

- Ты бы заткнулся, папаша, а? Не видишь, человек спит! - кивнул на нее Ямщиков.

- А говорис, не муз! Ай-я-я-я-я-яй, халасо-о-о-сый муз! - с понятием поддакнул старик.

Ямщиков презрительно сплюнул, взял пачку сигарет со столика и вышел из купе. Седого тоже почему-то не было на его полке. Напротив прикидывающейся спящей Марины сидел веселый диковинного вида человек в поношенном треухе, валенках и пиджаке с орденом Героя Социалистического труда. Лицо у него было коричневым, изборожденным морщинами и оспинами, но светилось полным довольством собою и жизнью.

- Молодуска! Вставай! Ай, какая ты красивая, молодуска! Как Любовь Орлова! - сказал он Марине.

- Да какая я красивая... - с непонятной тоской произнесла Марина. Не было в ней с утра никакого куража, чтобы воспринимать шуточки постороннего узкоглазого дедушки.

- Говорю красивая, знащит, красивая! Я столько баб видал! Всяких! - мечтательно протянул дедок.

- Где это ты баб-то видал, кроме своих этих... Для вас, после ваших баб, все красивые будут, - раздраженно сказала Марина. Сказала и почувствовала, что именно так бы одернул разошедшегося старикана Флик. Марина бы так все-таки не сказала.

- Ай-я! Совсем дура баба! А сибко хоросая, сибко! Да я при старой власти два раза от Щукотского автономного округа в Верховный совет избирался! Там, знаес, какие бабы были! Терехова Валя со мной фотку делала! Да-а... Армянки какие были! Ай-я! Вращихи-зенщины!

- Да что ты понимаешь, - понуро произнесла Марина.

- Все понимаю! Все! К вам наросно сел. Меня ведь узе просили против вас посаманить. Камлаю я хоросо! Ай-я! Много денег давали, ясик водки давали! А я на вас ресил посмотреть! Хы-хы! Думаес, прямого вагона нет до Сыктывкара? Ни хераськи! Хы-хы! Я за вас ресил камлать, хотя от вас и спасибо не будет. Плохой с вас баксис! Если твой муз не побьет, так вот мне и спасибо будет, - захихикал старичок.

- Он мне не муж, - сказала Марина.

- Правильно, он зе тебя есе не видит! Ты сама себя есе совсем не видис, девка! Ни чо, кто на свету не разберется, тот в чуме впотьмах насарит! Хы-хы! - продолжал ехидничать северный дедок.

Марина вдруг вспомнила слова Седого о том, что от каждого попутчика они должны для себя что-то узнать. А мысли все сворачивались на очень важную лично для нее тему о внешности, можно сказать, болезненную тематику, но, взяв себя в руки, она спросила: "Ты чо там про какого-то Кольку-ветеринара нес, старый?"

- А-а! Проснулась молодуска! А этот твой, не муз, дурак он, видно! Слусать не любит старых людей. Ехайте дальсе, там к горе приедете, чо-то будет там у вас, я камлать буду, но иногда ведь ни хераськи дазе с камланием не выходит... Колька нас секту собрал, камлают оне тама, молятся по-своему. Видис, когда люди вокруг собираются, камлание лутсе идет. Сила их дус помогает дальсе забираться. Вот и Колька, видно, это знает. Большой якут Колька! Сильный якут! А сюкся завсегда сильнее! Но у нас все сильные сюкси давно спилися, а якуты у-у! Сколько не пьют, только сильнее становятся! У него пятно родимое мезду бровей с роздения. Там ведь, в самом деле, есе один глаз раскрыться мозет. Но только, если в Кольку войдет сто-нибудь. А в него мозет. Мозет войти. В старое время в него столько водки входило, сто даже насы знатные оленеводы поразались. Вы к Кольке едете! Тосьно! Много, много народа там против вас камлает! Ладно, щас злой щеловек придет, обратно лозись, одеялом накройся, молодуска!

Марина тоже уже почувствовала что-то нехорошее, надвигавшееся на нее из вагонного прохода снаружи хлипкой двери. Только она успела накрыться одеялом с головой, как дверь осторожно отъехала в сторону, и в проеме показался кто-то, на кого смотреть ей никак не надо бы. Особенно сейчас, когда из-за этого старого хрыча ей так захотелось быть молодой и красивой. Она с силой зажмурилась, ожидая удара.

- Ай-я-яй-я-я! - пропел чукча.

- Заткнисссь, старый! - прошипел кто-то над самым ухом Марины. - Уйди-и-и...

- Свидетель я, однако! Хросая баба лезыт, а к ней музик лезет! Цузой музик, однако! Ай-я-я! Нехоросо! С утра лезет! Плохой музик! Неправильный! Ой-ой-ой! Дусат! Меня дусат! А-а-а!

- Заткнись, никто тебя не душит! Молчи-и-и только! - сдавленно гудел чужой мужик, продвигаясь к ее горлу.

- И-и-и-и-ой! - упрямо тянул чукча какой-то странный мотив. И Марина почувствовала, что в этом горловом пении старика сейчас все ее спасение.

Она резко откинула одеяло и рванусь головой вперед прямо в лапы этого мужика, метя ему в живот. Ее ухватили за волосы, но, с невыносимой болью выдирая целые пряди, она все же смогла хорошо приложить его в солнечное сплетение. Дверь купе отъехала за прогнувшейся спиной противника, и они вывалились в коридор, прямо под ноги колдовавшему над топкой титана Петровичу.

- Опять это первое купе! - произнес он обречено. - Что же вы товарищ свое купе перепутали опять? Ночью два раза не туда ломились! Что же это, а? И вроде пассажирка-то так себе, никудышная! Вон, в седьмом купе, какие две девушки едут! Веселые, ласковые! Всех на водку приглашают возле туалета! К нефтяникам, видно, едут, в Тюмень! Так пользовались бы случаем! Только хахаль ее, срамной покурить вышел, так вас, блин, ни чо ведь не смущает! Человек старый напротив сидит, так вам и он не помеха! Прикройся, курва! Шаришься тут по вагону голая, а потом удивляешься, что на тебя мужики кидаются! Давайте, расползайтесь по полкам, говнюки! А ты, дед, куды смотришь?

Марина и сар действительно расползались друг от друга на четвереньках. Сар пятился по коридору задом к пятому купе. В дверях тамбура показался Ямщиков. Он побагровел и с шумом выдохнул воздух. Сразу запахло дешевым табаком.

- Слушай, Гриш! Только не надо этого, а? - встревожено сказал ему Петрович. - Сама ведь телка твоя виновата! Прикажи ты ей одеться, ей Богу! Дрыхнет до одиннадцати, ползает по полу с мужиками тут... Как работать в такой обстановке, Григорий? - спросил Петрович с огорчением на лице, пряча в карман протянутые Ямщиковым деньги.

Ямщиков закрыл дверь купе и вопросительно поглядел на заползшую туда Марину.

- Ты, музик, на бабу не злись! Он сам к нам присол! - заступился за Марину чукча.

- Заткнись! - оборвал его Ямщиков. - Тебя, Флик, на минуту оставить нельзя! И действительно, что ты голым тут лазишь? Я у тебя эту майку отберу! Придурок какой-то!

- Сам ты дурак, паря! - снисходительно сказал ему сзади чукча. - Ладно, щас уйду от вас. Поглядел на вас, дураки вы! Камлать надо! А народу мало! Торговку к вам прислю, песню спою щас, торговка придет! Купи бабе одеску! Я, когда лисиц красных продавал, всем бабам своим одеску покупал. Одназды не купил, так моя стара зена протез зубной сломала! А фиг новые зубы накамлаес! Ты, паря, деньги зря масинисту отдаес, а бабу не одеваес! В этом он сибко прав, масинист-то!

Марина легла на свою полку, укрывшись одеялом с головою и повернувшись лицом к стенке. Видеть она никого не хотела. Почему-то очень хотелось плакать. И еще хотелось, чтобы Ямщиков признал свою ошибку и попросил бы у нее прощения. Чтобы он долго просил, а она бы его как раз и не простила!

- Санитарная зо-о-она-а! - заорал в коридоре Петрович. - Вологда-гда-гда! Шестое купе немедленно сдать постель и получить билеты! А то, блин, что не фиг до пяти утра в карты резаться! Вот и посидишь часок-другой одетым, гнида!

- Ай-я! Тоже пойду щас! - вдруг тронул ее за плечо старик. - Не скучай тут, модуска!

- Вали-вали! Не заскучает - раздраженно произнес Ямщиков.

- Ой, паря, какой же ты дурак! Хы-хы! - засмеялся чукча и вышел из купе, тихонько прикрыв за собой дверь.

Почти тут же за ним в купе вошел Седой. В руках у него были переносные судочки с едой из вагона-ресторана.

- Очередь там была, задержался немного... У вас здесь все в порядке? - спросил он с тревогой. Ямщиков и Марина не ответили. Ямщиков уселся на место чукчи и уставился в окно. Марина так и продолжала лежать носом в стенку. Седой истолковал их молчание по-своему, помня по прежним приключениям с кем, собственно имеет дело.

- Ах, ты кобелюка, Грег! Я тебе мозги вышибу! Что же это ты себе позволяешь! Если Флик сейчас скурвится, мы же ничего не увидим, ничего! Сколько раз говорю, у каждого своя задача! Если бы ты тогда на него лишнего не навешал, он бы... Как с тобой разговаривать, а? - с отчаянием в голосе сказал Седой Ямщикову.

- А чо я-то? Сразу я! Я вообще покурить вышел! - взвился Ямщиков. - Захожу в вагон, а Флик в майке твоей, без всего... Блин! С командировочного того, давешнего сползает! Петрович ругается, а они ползут, главное!

- Марина! С тобой все в порядке? - тихо спросил Седой, наклонившись прямо к ее лицу. Она тихо кивнула. Сильнее кивать она не могла, вообще-то приложилась она головой об этого дядечку хорошо, голова побаливала.

- Вот что. Ты свои кобелиные замашки бросаешь немедленно! Я знаю, о чем я! Покурить он вышел! Пока меня нет, сидеть и сторожить Флика. Во-первых, это наш поводырь, мы ничего не увидим без него. А во-вторых, ясно, что начнут с Флика. Ты бы сам с кого начал? Вот то-то же! Еще один прикол к Флику, еще одна подначка и я тебя изуродую! Причем так, как тем из пятого купе не под силу! Куда его еще дальше подначивать? Его уже бабой зачем-то сделали! А ты вой тут поднимаешь! Нельзя оставлять ее одну! Нельзя! - тыкал ножом в сторону Ямщикова Седой, раскладывая хлеб на газетке. - Флик, вставай, кушать надо.

- Да понял я, ладно! Я же не одну ее оставил! Тут чукча сидел... Все ко мне прикалывался, что я ее муж... А какого мне это слышать про Флика? Неловко как-то... - оправдывался Ямщиков, подсаживаясь к столу рядом с нею.

- Так! Чукча здесь сидел! Почему не доложили? - с нажимом произнес Седой, подавая им борщ в судочках.

- Да с ним Флик беседу провел, - растерянно сказал Ямщиков, толкая ее в бок локтем.

- Правильно, ты ведь с ним только ругался! Выгнал еще потом, - оскорблено сказала Марина. - Да он меня о приходе этой гниды заранее предупредил! Спас, можно сказать! А тебя не было! Пихается еще! А он камлает за нас!

- Слушай, Грег, я в последний, решительный раз предупреждаю! Ведь ты понимаешь, когда и зачем к нам являются представители дружественных конфессий, - назидательно сказал Седой.

- Ага! Шаман! "Щукотскй" автономный округ! Дружественная конфессия! - фыркнул Ямщиков.

- Дурак! Раз Флик утверждает, что он ее спас, значит, конфессия его нам явно не враждебная! И вообще жри и заткнись! Ты его прокачала? - заинтересованно спросил Седой Марину.

- Да. Он сообщил, что мы направляемся к горе, а там нас уже ждет целая свора. Какой-то Колька-ветеринар, который теперь Око Бога, собрал их всех в секту. Они камлают против нас. Он утверждал, что это весьма действенно. Его, мол, тоже уже уговаривали работать против нас. А у поименованного выше Николая, якута по национальности, есть родимое пятно от рождения в районе переносицы. Чукча говорил, что оно вполне может раскрыться в третий глаз, что совпадает с некоторыми учениями тибетского толка, - обстоятельно докладывала Марина.

Пока она говорила, Ямщиков с шумом выхлебал свой борщ, опустошил второй судок, поданный сосредоточенным на ее сообщении Седым с гречневой кашей и котлеткой, и с жадностью уставился на неровно отрезанный кусок хлеба, который она держала в левой руке. Марина и Седой стали детально обсуждать возможное толкование новой информации, а Ямщиков осторожно вынул у нее из рук кусок хлеба. Совершено машинально она пододвинула ему и свой судок с борщом, который он тут же с удовольствием доел.

- И чо он еще тебе говорил? Ну, когда ты тут одна с ним сидела? В майке? - ковырясь в зубах, спросил он ее некстати, откинувшись от стола на ее подушку.

- Ничего... - растерянно произнесла Марина. - Говорил, что я на какую-то Любовь Орлову похожа...

- Врет! - почему-то довольно произнес Ямщиков. При этом он как-то так ей улыбался, что Марина немедленно покраснела.

- Ты сам заткнешься, или посодействовать? - ощерился на него Седой. Он так и не снимал всю дорогу черных очков, и его вопрос прозвучал почти зловеще. Но тут состав вздрогнул и стал тормозить, подъезжая к перрону вокзала.

Не успел поезд окончательно остановиться, как в их купе уже стучалась какая-то тетка.

- Впускай, впускай меня, брильянтовый! Впускай, золотой! Халатики! Кому халатики! Тапочки домашние! Сами шили! - с криком ворвалась она в их купе.

Марина только увидела, как в окне ей прощально махнул коричневой ладошкой чукотский дедушка и сразу растворился в толпе. А уже все внутри нее захватывало новое необъяснимое чувство, оно сметало на своем пути давешние мысли и сожаления. Она уже не помнила, кто этот дедушка и кто ее попутчики? Но она бы немедленно придушила бы каждого, если бы они сейчас вдруг вытолкали торговку в коридор. Окинув, наметанным взглядом фигуру Марины, лоточница быстро стала подавать ей халаты, нижнее белье, сорочки, тапочки, гамаши, заколки, ножницы, косметички...

Ямщиков растерянно присел на нижнюю полку рядом с Седым. Только сейчас до него стало доходить, что никакого Флика здесь больше нет, и никогда уже не будет. Перед ними с восторгом зарывалась в гору яркого цветного барахла Марина Викторовна Фликовенко.

РОДИМЫЕ ПЯТНА СОЦИАЛИЗМА

"Дорогие наши товарищи-чекисты!

Где же вы теперь есть и есть ли еще? И как же жить-то без вас в новой России? То, значит, были везде, кругом, а то, вдруг, попрятались. А я хочу сообщить вам, что не могу больше терпеть издевательства и притеснения начальника смены Циферблатова В.И. Сообщаю, что с виду он, вроде, обычный, но глаза у него на свету желтые как у кота, зрачков нету вовсе. И всю жизнь Циферблатов В.И. ходит в ортопедической обуви. А когда мы все нашей бригадой на рыбалку выезжали, а его брали с собой, то я заметил, что у него правой ноги-то вообще нет! С виду обе ноги присутствуют, а правой нету! Он тогда ноги еще промочил, а спиртом растирать никому не позволил.

А нынче сформировал он при поддержке своего дружка-олигарха Восьмичастного, которому звонит за государственный счет по пять раз на день, экспериментальный прицепной вагон. Из Калининграда до Владивостока. А когда я сказал, что такой вагон на хрен никому не нужен, он сказал, чтобы я катился к едрене фене.

Я, конечно, покачусь, деваться мне некуда. Но хотя бы при восстановлении вертикали власти на железной дороге, проверили бы на какие деньги Циферблатов В.И. себе дачу построил с шестью подземными комнатами. Ему, дескать, врачи каку-то грототерапию прописали. Или пещеру соляную? Чо у нас врачи-то, в натуре е..лись?

А вот как вы думаете, я до Владивостока без сменщика перебудусь? Мне что теперь, из-за чиновничьего произвола охренеть-не встать? Раз такое срочное дело, мог бы хоть Людмилу Бутусову в сменщицы дать. Фиг! Второй год с бабами в смену не ставит!

Вы, конечно, думаете, что я с ума сошел. Нет! Я в проводниках скоро двадцать лет катаюсь. Я всех привык по глазам разоблачать! Всех! От бригадира, который зайца причет, до сменщика, который два комплекта белья спер, не говоря уже о лярвах из ресторана. Я даже когда полотенца новые на две части рвут, заранее это купе по глазам угадываю.

Фамилию не подписываю, опасаясь дальнейших притеснений со стороны Циферблатова В.И."

- Ну, чо, Леха, вроде этот барабан правильно барабанит, - сказал Веселовский клевавшему носом Капустину.

- Да дурак он, этот твой барабан! Сразу видно, что мозги последние пропил! - вяло возразил Капустин.

- Ты сейчас как полковник Федосеев рассуждаешь. Оформляй мне командировку! Срочно! Я сам их там... На Серпуховской линии этих сук встречу. Или еще где пристигну. Ишь, цепляться они задумали! Вот ты у нас Нюхач! Ты же должен думать, как этот Нюхач! Скажи, где ты бы им встречу назначил?

- А хрен его знает! Отвяжись! Катись куда хочешь! Учти, я сутки буду спать. Это тебе лавры и ордена нужны, а мне - нажраться бы и выспаться!

- Понятно, как тебя волнуют вопросы судьбы человечества!

- Знаешь, от меня вчера Томка к матери переехала. Вот это меня гораздо больше волнует всего человечества!

- Я тебя сколько на счет неуставных отношений с Анжелкой предупреждал? Сам виноват!

- Слушай, заткнись, а? Товарищ еще называется! Ты не ходил в грязной рубахе? Нет? Тебе мама стирает? А мне Томка стирала! И на счет человечества я не очень уверен, а про Томку я всегда знал одно - удерживать вам меня на балконе Томка не даст! Она вас всех к чертовой матери табуретом положит! В рядок! И с Анжелкой у меня на почве этой хрени все происходило. Связался с вами! Так что катись к своим желтоглазым, насрать! Я тебя за Екатеринбургом сменю. Раньше - никак.

* * *

Нового пассажира Петрович встретил без всякого энтузиазма. Билет он равнодушно засунул куда-то в задний карман форменных брюк.

- Катись-ка ты в третье купе, ладно? Извини, белье выдам после обеда. Я ночь не спал, без сменщика я. В первое купе не суйся! Там хоть трое едут, но пока никто еще четвертый не приживался.

- Трое? - с напряженным интересом спросил новенький пассажир.

- Понимаешь, штука какая... Их трое. Вот посчитай, если баба одна, а мужиков двое, то угадай с трех раз, что тебе обломится? А? - дыхнул Петрович перегаром на пассажира. - А мне приключения к чему? Потом тебя с побоями на морде к бригадиру водить по вагонам на освидетельствование? Да на хрен!

В этот момент пробегавший мимо с пустыми судками официант крикнул: "Петрович! Иди в буфет! Я для тебя ящик портера оставил! Мне сегодня какой-то удавчик приснился, сказал, чтобы я на тебя ящик взял! Гы-гы! Ты сны угадывать можешь? К чему удавчики снятся?"

- К удавке, блин. Ладно, зайду, - сказал удрученно Петрович. - Они так спят, они даже сны видят...

- Ты точно знаешь, что один из них - баба? - разочарованно спросил пассажир.

- Баба. Точно. Сам в майке видел, - подтвердил Петрович и, покачиваясь, пошел прятать веник и совок в ящик за топкой.

Ночью Веселовскому приснилась большущая змеюка. Она спокойно перебирала в его голове все секретные сведения, доклады, донесения и просто доносы. Особенно внимательно она просмотрела отпечаток разговора с капитаном Капустины о целях и задачах ближайшего Армагеддона.

- Вот думаю, служивый, кому из вас услужить, - захихикала змеища, поняв, что ее застукали с поличным.

- Ты кто? - спросил ее Веселовский.

- Конь в пальто! Священный змей я, а не змеюка! Идиот! - прошипел змей.

- А как вас разберешь-то? - извинительным тоном ответил ему Веселовский, понимая, что это все, конечно, происходит с ним во сне, поэтому он в любой момент может послать наглого змия куда подальше.

- "У моей Наталии такие гениталии!" - некстати раскатисто заржал змей. - А вообще ты свою маму туда посылай! Гляжу, вот, служивый, думаю. Чью же мне сторону принять? А ты сам, вижу, пока не определился... Не боишься в драку-то лезть, если так и не понял, за кого ты-то сам? Я, лично, опасаюсь.

Веселовский судорожно стал припоминать, что ему известно о змеях из мифологии. На ум ничего не приходило кроме какого-то змея то ли ацтеков, то ли майя, который кого-то съел. И, конечно, о том змие вспомнил, ну, про яблоко в Раю.

- Н-да.. Не густо... Я уже просмотрел. Меня вообще-то Кириллом зовут, - представился змей.

- Я за все человечество! - продекларировал Веселовский.

- Не п..ди, - сказал змей. - Я тут твои мечты о раскрытии заговора, новом звании, "Форде-Фокусе" и секретарше Федосеева просматривал. Привратников и саров решил с поличным поймать? Господи! Видишь ли ты, как низко они пали? Ладно! Лови! Мешайся под ногами! Ну, спасибо тебе!

- За что? - не понял юмора Веселовский.

- За то, что помогаешь мне сделать выбор, - важно произнес змей. - Я, пожалуй, сделаю свой выбор. На днях.

- Какой? - спросил Веселовский, затаив дыхание.

- Не твое дело, - отрезал змей, уползая во тьму.

Веселовский почувствовал, что теперь в его голове царит пустота. Ему казалось, что змей утащил с собою что-то очень важное, что он никак не мог вспомнить.

* * *

За прицепным вагоном в народе закрепилась дурная слава. Она бежала окольными рельсами впереди составов, к которым его цепляли. Не огурцы соленые, не вареные яйца и рыжики в маринаде надо было первым делом тащить к нему на продажу, а мышей, крыс и хомячков.

Пассажиры, кому удавалось вернуться из того вагона живыми, рассказывали, как ночи напролет, почти не пивши, они разговаривали со змием зеленым по имени Кирилл, как утром из туалета выходил лысый мужчина с кожистыми крыльями за спиной, едва прикрытыми халатом, и дотошно спрашивал каждого из очереди, тыча в грудь когтистым пальцем: "Который час? А у вас который? А у вас?"

И о первом купе тоже разное говорили. То душат там, то кричат благим матом, то женщина оттуда выходит полуголая и всем подряд яйца отвинчивает, то мужик прыгает по полкам с кистенем. Но, в основном, о том, что сектанты в том купе едут, Всевидящее Око ищут, а как его звать - сами не знают. Давно бы им подсказали, да только странные они какие-то. Ну, их. На кой такие Всевидящему Оку?

По ночам по коридору ходил какой-то противный чукча с бубном, пел такие же противные песни и всем, кто протискивался мимо него в туалет, говорил, ударяя в бубен: "Бум! Ба-а-альшой бум! Во-о-о какой бум будит!"

Командировочный из Костромы Роман Евсеевич Цахес утверждал, что спасся из прицепного вагона исключительно благодаря редкому чутью, выработанному в ранние годы сопливой юности в минском гетто. Хотя все, кому он это рассказывал, прекрасно знали, что, скорее всего, чутье он выработал значительно позднее, за десять лет строго режима, которые получил на законных основаниях за присвоение государственной собственности в особо крупных размерах.

Роман Евсеевич рассказывал, что, возвращаясь по прыгающим скользким сходням сцепок вагонов, он почему-то решил задержаться в тамбуре. Почему-то он решил не ходить сразу в свое четвертое купе. А дверь в вагон была открыта настежь. И в ее проеме Роман Евсеевич увидел эсэсовский патруль, проверявший аусвайсы как раз в их купе. Начальник патруля в черной форме, в фуражке с черепом на ломанном русском спрашивал его попутчиков, где они прячут юде, то есть его, Романа Евсеевича. А в это время два солдата в серой форме перерывали оставленные им в купе вещи. С собой они почти ничего не взяли. Так, по мелочи. Коньяк армянский в подарочной упаковке, начатый флакон французской туалетной воды и шведскую рубашку в целлофане. Спрятаться Роману Евсеевичу было совершенно некуда. Он уже думал, как побежит от них обратно по вагонам, очень жалел о дубленке, оставленной в купе, и том, что до лета еще далеко, а до ближайшей станции - еще дальше. Но патруль, выйдя из четвертого купе, пошел в обратную от Романа Евсеевича сторону, где у прицепного вагона были прочно задраены все двери. Там они спокойно просочились сквозь запертую дверь тамбура у единственного туалета, открытого для посещений проводником Петровичем, и исчезли.

Когда Роман Евсеевич Цахес на нетвердых в коленях ногах вошел в купе, все его попутчики лежали, укрывшись одеялами с головой, и делали вид, что крепко спят. Хотя еще буквально час назад они вместе пили его, Романа Евсеевича коньяк и дружно, с анекдотами и смехом играли в подкидного. Светила Луна, а на полу горкой лежали его разбросанные вещи. Роман Евсеевич присел возле них на корточки и только тогда понял, что ему надо срочно поменять брюки...

Я СВОЮ НАТАЛИЮ УЗНАЮ ПО ТАЛИИ

Ночью к ним в купе подсел пассажир. Вроде баба. Потому что сквозь сон Ямщиков слышал, как какой-то мужик стучал в их окно и кричал снаружи: "Натуся! Натуся! Телеграмму отбей, как приедешь! Я уж соскучился, Натуся!" Ямщикову сквозь сон очень хотелось открыть упакованное на зиму окошко и настучать тому блеющему козлу по кумполу. Но еще больше хотелось спать, а из сна его опять вынимал настойчивый стук Натусиного дятла. Поезд тронулся, этот чудак с полустанка еще успел пару раз треснуть им в окно на прощание, от чего Ямщиков окончательно настроился против новой попутчицы.

Утром, когда в окно заглянуло несмелое зимнее солнце, Ямщиков протер глаза и глянул вниз. Флик, сука, совсем был похож на бабу. На подушке разметались светло-русые кудри. А ресницы были такими густыми, что даже гнида Петрович при нем становился каким-то суетливым и услужливым. Нет, это же надо было сообразить и учудить такое! А вот напротив Флика лежала...она. Это была Наташка. Его Наташка. Наталия Сергеевна. Кровь двинула Ямщикову в голову, он страшно разозлился на себя, что ночью зенки не протер, да не глянул, кто же к ним садится. Правильно, сторожить-то этой ночью была очередь Флика! И что-то не слышно его было, когда в окно вовсю колотился тот говнюк, к которому от Ямщикова когда-то ушла Наташка.

Эх, Наташка! Что мне делать?.. И еще чо-то про люстру в той песне было... Точно! "А Луна глядит в окошко, словно люстра!" Как она могла! Как могла! Ведь он тогда только на три месяца в командировку в Анголу отъехал к черножопым, а она тут же нашла этого идиота. "Телеграммку отбей!" Как же это надо было дрыхнуть, чтобы не отбить ему печенку, как? Староват ты, Ямщиков становишься! Пердуном ты становишься старым!

Ямщиков решительно спустился вниз, сел на полку, бесцеремонно отодвинув к стене дрыхнувшего Флика.

- Ну, здравствуй, Натали! - процедил он сквозь зубы испуганно глядевшей на него Наташке. По ее вытянувшейся физиономии было совершенно ясно, что она узнала его сразу. - Куда собралася? Не ожидала встретить старого друга? Кому телеграмму отбивать станешь?

- Здравствуй, Гриша! К свекрови я поехала, проведать надо. А телеграмму мужу дам, у нас двое деток и живем мы хорошо! Ни в какие командировки мой муж не ездит! Ты смотри, а я уж думала, что ты сгинул давным-давно! А он ничего еще, опять куды-то в командировку едет! Он еще мне допросы тут устраивает! Он мне всю душу вымотал этими командировками! Да провались ты с ними, понял? - собравшись с силами, неожиданно зло проговорила Наталия.

За спиной завозился, прижатый к стенке задницей Ямщикова, Флик. Ямщиков цыкнул на него, и Флик сразу затих.

- И сколь долго мы будем пребывать в вашем приятном обществе? - ерничая, спросил Наталию Ямщиков.

Флик все-таки вывернулся из-под него и теперь с любопытством рассматривал худощавую интересную женщину с крашенными хной волосами. Наталия усмехнулась Ямщикову, как усмехаются женщины, сознающие свою силу и власть над слабой мужской натурой. Флик, то есть Марина, конечно, изо всех сил старалась запомнить, как Наталия Сергеевна ломает брови дугой и с улыбкой пристально смотрит в глаза Ямщикову. Почему-то в последнее время Марина совсем не могла смотреть ему в глаза. И вот так резко встряхивать волосами тоже не могла. А зачем-то ей это очень было надо.

В купе влез Петрович, бесцеремонно уселся рядом с Ямщиковым проверять билет у новой пассажирки.

- Здесь вам с двумя дамами шибко жирно будет, - сказал он задумчиво. - Потом води дамочку к бригадиру... Вот в восьмом купе бабушка едет, божий одуванчик...

- Восьмое, так восьмое, - гордо сказала Наталия Сергеевна, перебивая Ямщикова, попытавшегося вставить словечко.

Она перешла в восьмое купе сразу же, как только Петрович вышел с ее билетом. Ямщиков смотрел, как она собирается печальными собачьими глазами. Марине стало от его взгляда не по себе. Она вдруг снова стала жалеть, что теперь уже только женщина. Что-то не соглашалось внутри с этим его взглядом, обращенным к Наталии Сергеевне, накидывавшей на плечи полушубок.

И сразу после ее ухода в восьмое купе началось. Никакой дисциплины и субординации. Да и конспирация ихняя сразу стала ни к черту. Ямщиков целыми днями начал пропадать в купе у Наталии Сергеевны, слушая бесконечные рассказы ее пожилой соседки о детях и внуках. Проходя мимо, Марина видела, как он смотрел на Наталию Сергеевну. Никого он уже вокруг себя не замечал, ничего не помнил. А Наталия Сергеевна громко, на весь вагон хохотала. И почему-то Марине надо было обязательно пройти мимо, стараясь заглянуть в приоткрытую дверь восьмого купе.

Того странного пассажира Марина почему-то больше не встречала. За плотно запертой дверью пятого купе Марина почти не чувствовала движения. Иногда ей уже казалось, что все это - чушь собачья. Просто она такая идиотка, что ничего не помнит из собственного прошлого. Ей становилось вдруг не по себе, что она едет куда-то в прицепном вагоне с двумя незнакомыми ей мужчинами. Конечно, только такое ничтожество, как она, могла дать себя увлечь ветреному Ямщикову, который теперь на нее даже не смотрит. Только сидит и улыбается, глядя на хохочущую Наталию Сергеевну.

Но так она думала только днем. Как только садилось солнце, она начинала видеть. Она видела шевеление странных крыльев в пятом купе, кольца сворачивающего кармические круги змея за спиной Петровича, видела огромную гору, покрытую снегом и лесом, где стоял большое конусообразное сооружение. Под завывание вьюги множество народа там камлали против них. И чем ближе они продвигались по направлению к горе, тем громче становились голоса странных людей, старавшихся обмануть факельщика, указывая ему ложный путь, беспечно предавших свою природу...

На третий день этого кошмара Ямщиков впервые даже не подготовил их купе к ночи. Седой с Мариной молча начертали пентаграммы и разложили гвозди. Ямщиков в это время бесцеремонно рылся у нее в косметичке в поисках дезодоранта. В купе он ненадолго зашел уже чисто выбритым. Поменяв рубашку, он решительно направился в дальний тамбур. Марина посмотрела на непроницаемые темные очки Седого и опустила глаза. Седой равнодушно приказал ей заканчивать подготовку без него, а сам отправился куда-то, видно, по надобности. Марина упала на свою полку и почему-то стала плакать. До конца она так и не понимала причину своих слез, но сердце разрывалось от беспричинной жалости к себе и еще какого-то непонятного щемящего чувства...

Старухи в купе не было. Седой понял, что соседка Наталии вышла в туалет. Наталия Сергеевна лихорадочно собиралась на свидание с Ямщиковым. Резко пахло дешевыми духами, помадой. Она так торопилась, что даже не обратила внимание на присутствие Седого в купе.

- Вы куда-то собрались, Наталия Сергеевна? - спросил он ее тихо, закрывая за собой дверь.

- А это не вашего ума дело, товарищ! Может, я в туалет собралась? Какой вы любопытный! - кокетливо сказала женщина, резко оборачиваясь к нему и поправляя кофточку на груди.

- Значит так. К Ямщикову ты не пойдешь, если живой остаться хочешь. Нельзя ему сейчас с тобою, - так же тихо прошипел ей Седой.

- Что вы такое говорите! Как вам не стыдно, в самом деле! - вспыхнула Наталия Сергеевна.

- Про стыд ты оставь, бедным подашь! К нам за просто так в купе никто не садился, тут только сопоставить кто и зачем... Значит, после замужества с Ямщиковым ты ни разу столкнуться не удосужилась. А в самое не нужное время вдруг всплываешь, в обратную жизнь тянешь... Я тебя сейчас, гнида... Нет, иди! Иди, как хозяева твои задумали... Мне плевать. Только, если ты действительно от них, то ты должна знать и кто я! И про то, что я могу, ты тоже должна знать! Обещаю, удовольствия получишь в том тамбуре сейчас на все сто! Только вот что. Пока ты с Ямщиковым вожжаешься, я твоими детками займусь...

Седой стоял в проеме купе, не двигаясь, так и не снимая темных очков. Это было не просто странно, это было нелепо. В купе быстро сгущались сумерки, наступала невеселая, длинная зимняя ночь. Ей надо было спешить, надо было немедленно уходить. Но, во-первых, он преграждал ей дорогу, а, во-вторых, Наталии Сергеевне стало неуютно из-за того, что она никак не могла увидеть его глаз. Она знала свою тайную силу, ей надо было только увидеть его глаза. Они ей обещали, что все будет так, как надо, если только она посмотрит вот в этой кофточке любому из своих попутчиков в глаза. Почему он не снимает очки? Может, он действительно все знает? Да нет, она же упомянула про детей при Ямщикове, это блеф! Хотя кожей спины Наталия Сергеевна почувствовала, как страх пробирается ей прямо под кофточку, что подарил ей господин Восьмичастный перед самым отъездом из дому.

- Какую-то ахинею вы несете, товарищ! В тамбур выйти подышать нельзя! - все еще игриво, но с некоторой настороженностью в голосе произнесла Наталия.

- Выйди! Выйди, подыши! Значит, Леночке пятнадцать стукнуло, да? А Игорек институт заканчивает? - угрожающе спросил Седой, заходя в купе, плотно закрывая за собой двери.

- Откуда вы знаете? Вы что, паспорт мой подсмотрели? - возмутилась женщина.

- Игорька в твоем паспорте нет, ты его меняла, когда Игорьку уже восемнадцать было. Так будем продолжать? - спросил Седой. Наталия Сергеевна устало присела на краешек не заправленной постели. Все было кончено.

- Не-ет... А что же я им скажу? Ведь они... Они тоже могут такое... - потухшим разбитым голосом сказала она.

- Нет, ничего они больше не смогут, если ты немедля соберешь вещички и свалишь на ближайшей остановке, - жестко сказал Седой.

- Нет, понимаете, у меня... Я... Понимаете, Ямщиков, он должен быть со мной в тамбуре, мне ведь время назначено... Они почувствуют, я это знаю. Нет у меня выхода! Нет! Мы ужасно живем, если честно... Денег нет совсем... Жить не на что! Игорьку на ботинки сбиться не можем, а они обещали, что все поправится сразу же! Я так устала! Я столько работаю! И я совсем не такая, как вы меня видите, я такая изношенная... Они мне какую-то мазь для морщин дали и кофточку вот эту... - прошептала Наталия Сергеевна, закрыв лицо ладонями.

- Кто? - отрывисто спросил Седой.

- Начальник нашего ремонтного завода господин Восьмичастный и товарищ его... Фамилия у него еще странная, что-то про часы... А господин Восьмичастный, он, на самом деле, хозяин у нас всего-всего в городе... Городок-то у нас небольшой. Все от него зависит! Деваться некуда! Я тоже удивлялась, откуда он знает про Ямщикова! Ведь это когда было-то! Да и где! Что же мне теперь делать-то? Куда от всех вас деваться? - отчаянно проговорила она.

- Раз Ямщиков должен быть в тамбуре, пускай будет! Но вы меня поняли, я своих слов не меняю. Ему с вами быть нельзя, расстраивать его тоже нельзя, и хозяева ваши ничего не должны заподозрить дурного! - твердо произнес Седой.

- Так что мне делать-то? - растерянно спросила женщина, вытирая слезы.

- А я откуда знаю? Вы в этом раскладе выбраны ложью и обманом! Блядью! Не я! И не я с этим соглашался, а вы! Но я вас не обманываю! Я немедленно сделаю вот это с Леночкой и Игорьком, закройте глаза, сейчас увидите!

- Не-е-ет! Только не это! - тут же вскрикнула Наталия Сергеевна, послушно закрыв глаза.

- Значит, вы еще неплохо жили до встречи со мной, а? Наталия Сергеевна? - жестко спросил Седой.

- Я поняла. Не надо больше. Какие вы все жестокие... - всхлипнула Наталия Сергеевна.

- А у нас здесь не шуточки! Иди и отводи глаза всем! Ямщикову, хозяевам, всем! Учти только, что мне ты глаза не отведешь! Нету у меня глаз! - и Седой сдернул черные очки, обнажив пустые глазницы, затянутые розоватой свежей кожицей, подернутой мелкими кровавыми струпьями. В этот момент машинист состава дал приветственный гудок проходящему навстречу товарняку. Оглушительный вой сирены и стук колес встречного заглушили отчаянный вопль Наталии Сергеевны...

Войдя в купе, Седой отрывисто бросил Флику, рыдавшему на смятой постели: "Выйди из купе! Мне надо побыть одному!" Марина, всхлипывая, поднялась к выходу. Седой закрыл за ней двери и принюхался. В купе проводника приподнял голову с тугих пятнистых колец этот странный змей. В последнее время Седой больше доверял его слуху, чем своему чутью. Никудышное стало у него чутье.

Потом напряжение там спало. Седой просто понял, что проиграл. Нет, с детьми он, конечно, ничего не сделает, это он погорячился, но вот с этой Наталией... Вдруг он услышал странную песенку в своей голове: "У моей Наталии такие гениталии!" Песенка, исполняемая кем-то шепелявым, свистящим шепотом, так его рассмешила, что он решил ничего этой Наталии не делать. Да чо там с этой Наталии будет? Просто сейчас придут к нему и глотку перережут, или Флика в коридоре кокнут. И все дела! Чо расстраиваться-то? Не будет он сейчас на эту стерву свое чудо тратить!

- Правильно, - кто-то тут же согласился с ним непосредственно в его голове.

Седой понял, что уже заснул, поэтому решил спать дальше и ни с кем внутри своей головы не разговаривать. Других забот, блин, полон рот.

- Спи, - тут же согласился с ним кто-то, - я покараулю. Пока. Но учти, до конца я еще ничего решил. Вернее решил, но это не твое дело.

- А ну и хрен с тобой! - подумал Седой, засыпая.

- Тебе того же! - прозвучал в его голове вежливый ответ.

Ямщиков притащился через час в приподнятом настроении духа, взлетел птицей к себе на полку, включил свет, собираясь отдать Седому замыленное им дежурство. Марина зашла в купе почти сразу за ним. Она, не глядя на Седого, молча легла на свою полку, носом к стене. Тут же заснула. Наплакалась, видно, дура. Нашла из-за кого реветь. Седой понял, что никто из них не поможет ему подготовиться к ночи. Молча, он стал закрывать их жилище сам.

ЧУДО

Мать и дочь сидели на нижней полке напротив Марины, сцепив руки, будто боялись потеряться. От чая они отказались, от постели тоже. Петрович только фыркнул на них и вполголоса сказал Ямщикову: "Гриш, пусть они у вас посидят! У них билетов нет, им только ночь пересидеть. Просились очень. У них денег, видишь, от Москвы только до Казанской ветки хватило. Посадил вот на свою голову!"

Ага! На свою! Подсадил к ним зайцев и спокойно отправился спать. А эти двое так и сидели, прижавшись друг к другу, глядя в одну точку. Марина совала им какую-то еду, но они отказывались, а мать поясняла: "Леночка после химии, ее вообще сейчас все время тошнит. А я просто не могу, мне почему-то совсем не хочется. Спасибо! А вы кушайте, не стесняйтесь!"

Да чо тут стесняться, если все равно кусок в горло не лезет? Ну, Петрович, ну, гад ползучий! В глазах щипало, и Ямщиков, вслед за Седым, полез к себе на верхнюю полку, оставив Флика с женщинами внизу.

Все началось у них с обычной бородавочки. Вскочила вдруг бородавка ни с того, ни с сего. Они пошли на консультацию в онкоцентр у них в городе, а там даже разговаривать с ними не стали. Взяли и удалили тут же. Отправили тут же домой. Перевязку толком не сделали. А через три месяца начался кошмар. Саркома.

Мать с отчаянием вздыхала, гладя восковые пальчики дочери. И Марина видела другим зрением место черной стрелы сара над правым ухом девочки. Стрелы, которую ни в коем случае было обламывать нельзя. Господи, что же это за коновалы работают нынче в детских онкологических центрах? Ведь даже в их кирасирском полку ветеринар мог раньше безошибочно разглядеть черную метку в ляжке захромавшей лошади... Они считают, что знают о мире все, не видя даже сотой доли вокруг себя... Слепые... Сеют в слепоте своей зло, не ведая, что творят.

Лысая девочка изредка глядела на мать, взгляд которой полностью затуманился. Она тихо рассказывала Марине, как в Москве, куда они все-таки выпросили, Христа ради, в своем центре направление, у них то появлялась надежда, то гасла опять. После первого сеанса химиотерапии они сходили в фотоателье, чтобы успеть сфотографировать Леночку с роскошными светлыми кудрями, которые сразу же стали покрываться мертвенным блеском. Карточку решили вклеить и в паспорт. Леночка должна еще успеть получить его весной. У них там такие дружные были ребята! Господи, как же они любили друг друга! Как поддерживали друг друга перед... перед смертью...

Денег на гостиницу не было, а с вокзала выгоняли. Это понятно, все милиционеры почему-то по ее лицу думали, что она террористка, пакеты проверяли, апельсины даже проверяли. А ехать к двоюродной сестре в Коломну было неловко. У той своих заморочек с мужем хватало. Но один раз очень захотелось спать, поэтому она поехала к сестре, а на следующий день к обходу заведующей не успела. И заведующая отделением сама все Леночке сказала, без нее. Понятно, им надо было место Леночкино освобождать. Понятно, мест нынче не хватает. А ту, новую девочку, может быть, еще и спасут. Только не надо было бы Леночке в лицо такое говорить. Она сама бы что-то придумала... Что-нибудь...

От елоховской церкви открыли у них в центре молельню. Они тоже туда ходили с Леночкой. Да лучше бы не заходили! Молодые родители привели туда трехлетнюю девочку. Лысую, конечно. Батюшка спрашивает: "Как тебя зовут, девочка?" А младенчик серьезно так отвечает: "Елизавета!" За что же детям-то такое? Леночка говорит: "Мама! Я-то хоть еще пожила!" Это она-то пожила! Это же прямо война какая-то! Только денег воевать совсем нет. Вот и квартиру пришлось заложить. В августе надо деньги отдавать, но с работы пришлось уволиться, так что...

- Мама! Где же ты жить будешь? - с болью в голосе спросила ее дочь.

- А зачем мне где-то жить? - шепотом, сквозь прорвавшиеся слезы, вскинулась на нее мать. - Зачем мне без тебя жить? Тебе фрукты нужны! А ты не ешь ничего! Кушай, раз тебе тетя яблоко подает! Ради меня кушай!

Марина достала два больших апельсина и дала женщине, та негнущимися пальцами стала чистить тугую кожуру, подсовывая освобожденные дольки давившейся яблоком и слезами дочери.

Первой поняла, что он задумал, Марина. Она сразу поняла, что с Седым что-то не так. Ничем особенным привратники от людей не отличались. Но, раз уж им предстояло противостоять сарам, обладавшими возможностями, далеко выходившими за пределы человеческих, каждому из них, от щедрот Господних, все же выделялось одно чудо. Да, в принципе, ничего особенного. Чудо как чудо. Говорят же: "Чудом остался жив!" Вот примерно такое чудо, о котором сразу же забываешь, как только понимаешь, что будешь жить дальше, и было у каждого из них в запасе на самый худой случай. Но, согласитесь, это все-таки лучше, чем совсем ничего.

А теперь Седой, глаз которого она так и не могла рассмотреть из-за очков, что-то явно делал с собою, такое. Купе наполнялось никому, кроме нее, не видными фиолетовыми искорками. Они сыпали с полки Седого прямо на мать, которая нежно обняла задремавшую дочку в сбившемся на бок платочке с развеселым детским узором. Марина подумала, что если бы у нее были дети, она бы тоже выбрала для их одежды такой узор с мишками и зайчиками на пушистых розовых облаках. Странные мысли приходили ей в последнее время. Странные.

Седой полностью ушел в себя, а его руки мелко подрагивали, выдавая сильное напряжение. Повинуясь его усилиям, поезд начал притормаживать, хотя приближение населенного пункта, разъезда или полустанка визуально за стеклом не обнаруживалось.

- Вам пора, - сказал Седой пассажиркам, через силу разлепив пересохшие губы.

- Куда? - растерянно спросила мать, прижимая к себе дочь.

- Туда! - кивнул Седой за окно вагона.

Женщина в окно не смотрела. Она напряженно глядела только на свое отражение в черных очках Седого. В ней билась какая-то мысль, которую она с отчаянием выдохнула: "Вместе?"

- Да, - спокойно подтвердил Седой.

Женщина впервые посмотрела в окно остановившегося состава. За окном буйствовало тропическое лето. Ветер теребил длинные пальмовые ветви, и даже сквозь задраенные рамы купе наполнилось ароматом каких-то ярких цветов, что огромными кустами росли среди причудливых щеток кактусов. Мимо самого стекла, радостно чирикая, пролетели друг за другом две яркие птички, а буквально в десяти шагах шелестело белой галькой неправдоподобно бирюзовое море...

У лысой девочки заблестели глаза и порозовели щеки. Она немедленно потянула мать к выходу. А та застыла, в растерянности глядя за окно, и все не решалась выйти.

- Вам пора, - мягко повторил Седой.

- Это чудо? - шепотом спросила женщина.

- Чудо, - подтвердил Седой.

Флик и Ямщиков лежали на своих полках, опустив глаза. Они поняли, что на свою долю Седой чуда не оставил.

Только мать и дочь спустились на каменистую почву, покрытую золотистым песком, как поезд тут же, с неохотой тронулся. Марина видела, как девчонка скинула шубу на песок. На бегу, расстегивая кофту, она кинулась к морю. Мать шла, подбирая за нею вещи, она оглянулась, чтобы помахать им рукой, но окно купе уже заволакивала пелена вьюги. Снаружи на нем болталась ветка лианы, успевшая переползти за время стоянки с соседней пальмы на вагон, цепляясь за обшивку свежими побегами.

Они не смотрели друг на друга, они так и глядели молча в окно на проплывавшие мимо, заметенные снегом деревни. Только перед глазами еще стояла необыкновенно счастливая, улыбающаяся женщина в расстегнутой дубленке с детской шубкой в руках...

КИРЮШИН ВЫБОР

Какое там расписание у прицепного вагона! Хрен с морковкой, а не расписание. Днем вагон стоял где-то на никому не известных станциях третьего сорта, на самых дальних путях. Никто к нему хомячков не нес. Да в таких дырах безымянных и хомячков-то, наверно, отродясь не было. До станционного буфета Петровичу приходилось нести Кирюшу на себе. За ним подтягивались и пассажиры. В вагон-ресторан теперь можно было попасть только поздно вечером или рано утром. С Петровичем им было спокойнее, они полагали, что уж без него-то вагон точно не уйдет. Поэтому никто ему уже за Кирюшу не пенял, хотя покопаться в головах этот змееныш успел у каждого.

Даже приятно было внимание со стороны населения. Во всех проходящих составах сразу народ к окнам прилипал, когда они гуськом тянулись по путям за Петровичем, и вездесущие привокзальные ребятишки кричали им вслед: "Циркачи едут, циркачи!"

А Петровича пассажиры раздражали. Он ругался на них вполголоса, они отставали немного, а потом намертво прилипали к нему опять. Так и тащились следом.

И почему-то никто билет перекомпостировать не стремился. Почему-то смирились все со своею судьбой. Бабушка из восьмого купе, вновь оставшаяся одна, уверяла небольшое общество, собиравшееся в тамбуре у туалета, что, поскольку в этом вагоне она ответит за все грехи свои тяжкие, так уж после железнодорожного путешествия совершенно бестрепетно отправится к престолу Господнему. А там она непременно встретится с покойными родителями, мужем, свояком, кумом, совхозным зоотехником, трактористом МТС, с которым она познакомилась на курсах в 56 году, Васькой Шутовым, который у них два лета подряд коров гонял на выпас, и со многими другими.

И такая же решимость была написала и на лицах других пассажиров, шагавших с пустыми пакетами за Петровичем. Только буфетчицам они сразу откровенно не нравились, когда Петрович выпускал к ним Кирюшу в склад попастись. Поначалу. Визжали почему-то сразу. А когда Кирюша был голодный, он ни о чем думать не мог, кроме еды. Но, закусив крысятиной, он всегда что-то хорошее телепатировал в головы буфетчиц. Те сразу трубку телефонную бросали и кончали орать про милицию. Мог Кирилл к себе женщин чем-то расположить. Одна даже спросила Петровича, сколько он хочет за змейку, но после какой-то Кирюшиной мысли покраснела, захихикала и отказалась от делового предложения.

Веселовский валялся на смятой постели. Бездеятельность вначале радовала, потом начала тяготить. Никого ему на помощь Капустин не прислал. Да и вагон передвигался так, будто специально стремился запутать следы. Днем Веселовский ругал себя последними словами и думал, что полковник Федосеев прав, и никакой такой хрени действительно не бывает. Но как только садилось солнце, на него накатывали волны сонной одури и приходили странные, почти осязаемые сны. На вторую ночь он вдруг увидел во сне, как его боевой соратник Капустин, ждавший домой свою Тому, которая сменила гнев на милость, в раздражении открывает дверь двум их молоденьким лейтенантам. И Веселовский, вслед за Капустиным, мысленно матерится во сне на них, и думает, что могли бы до утра с делами подождать. Его в этот момент больше всего волнует Тамара Капустина, которая сейчас придет от мамы и опять разорется. Потом Веселовский вспоминает, что этих своих сотрудников они с Капустиным просили ассоциировать себя с Факельщиком и Бойцом. Но, вглядываясь в странные лица лейтенантов, Веселовский понимает, что те, по неопытности, наверно, нечаянно ассоциировали себя с кем-то другим... Капустин, будто бы тоже это понимает. Он бежит в комнату искать табельное оружие, бежит он медленно, что-то очень мешает ему бежать к пистолету. Внезапно перед ним распахивается дверь на балкон...

В этот момент Веселовский проснулся весь в поту. Он вначале так обрадовался, что это был сон, а потом огляделся, и ему стало еще тошнее, чем в том сне про Капустина.

Вокруг него росли странные деревья, увешанные связками экзотических фруктов. Летали бабочки, птички какие-то... Хорошо там было, если честно. Вдруг он видит, что между кустиков ползет эта гадина в сопровождении белобрысой гражданки из первого купе. У Васильева прямо все внутри опустилось. Вот, блин, такой сон испортил! А эти двое его, вроде, не замечают. Девка идет, значит, яблоко трескает, а в руке еще авоську таких же яблок несет. И, что характерно, голая абсолютно. И, главное, нет таких яблок вокруг! Веселовский наметанным взглядом все вокруг прикинул - точно нет! Разная фиолетовая, оранжевая пакость зреет, а нормальных красных яблок, как у этой сучки в авоське, - нет! И еще такая мысль у него сразу зародилась: "Они что, в магазин за ними сползали, что ли? Голые?"

А эта змеюка ползет за бабой и нашептывает: "Кушай яблочки! Куш-ш-шай! Тебе сейчас надо, тебе надо многое увидеть наперед!"

Веселовский, пропустив безмятежно жующую Марину Викторовну, тихонько окликнул змея: "Эй, Кирилл! Поди-ка сюда! Чо не заходишь?"

- А служивый! - явно обрадовался новому человеку змей. - Тоже спиш-шь?

- Сплю, конечно, - неуверенно сказал капитан. - Помнишь, ты говорил, что определяться будешь, за кого стоять? У меня сейчас такой хреновый сон был, что я тоже, кажется, определился...

- Вот и ладненько, вот и хорошо! - равнодушно прошипел Кирюша, глядя на голую женскую спину, покачивавшуюся меж разлапистой растительности.

- А ты, Кирилл, определился? - с надеждой спросил Веселовский.

- Определился! - восторженно подтвердил змей, закатив маленькие противные глазки. - Я - за нее!

В этот момент девушка оглянулась и томно позвала: "Кира!", продолжая медленно, сонно двигаться куда-то в направлении зарослей. Змей закрутил головой и ринулся узким сильным телом вслед за нею, уже не обращая внимания на Веселовского.

Веселовский проснулся серым блеклым утром с противным вкусом во рту от съеденного во сне какого-то приторно-сладкого фрукта. Внутри этого фрукта, с мохнатой шкуркой, было много мелких черных косточек, маковыми зернышками застрявшими в зубах. Капитан их просто заколебался выковыривать зубной щеткой в туалете. Потом он, сев на давно не мытый стульчак прямо в брюках, долго смотрел на свою зубную щетку, а потом - на свое отражение в грязном зеркале, и почти сразу ему захотелось застрелиться.

Выйдя из туалета, он увидел их всех троих. Они продвигались к противоположному тамбуру, видно, решив посетить вагон-ресторан. Никаких сомнений у Веселовского больше не осталось.

НАПУТСТВИЕ

Возле вагона Петрович героически сдерживал толпу из трех человек. Вообще-то понять его было можно. Только этих чудиков еще и не хватало в прицепном вагоне. Дьяк в клобуке и обшарпанном пальто с цигейковым воротником, побитом молью, выглядывал из-за очкастого еврея в черном драповом пальто. На голове еврея красовалась вальяжная фетровая шляпа, а под мышкой он держал пухлый портфель. Непосредственно на Петровича настойчиво наседал татарин в добротном китайском пуховике. Татарин был, пожалуй, старше всех, поэтому вел себя несколько развязнее остальных.

- Билета брал, мне ничего про места девка в окошке не квакала! - орал татарин на Петровича, замахиваясь на него свободной от поклажи рукой.

- Я тебе сейчас сам по одному месту квакну, - шипел на него Петрович. - Нету для вас в вагоне места! Валите отсюда!

- Па-азвольте! - высокомерно протянул еврей.

- Я сейчас с тобою такое себе позволю, морда жидовская! - сверкнув желтыми глазами, повернулся к нему Петрович. Он неестественно длинным пальцем выразительно чикнул себе по серому морщинистому горлу, выставлявшемуся из воротника заношенной рубашки. Еврей отступил, а дьячок истово закрестился.

- Значица так! Раз твоя не понимает, бить буду! - угрожающе произнес татарин. - У нас, знаешь, как говорят, дура? Мулла всегда знает больше простого татарина! А ты даже не татарин! Что ты можешь про места знать, задниса? Раз говорю, там наше место, значица тама! Вонючка! Щас морду твою бить стану! Нам, татарам, все равно, лишь бы крови было побольше!

Петрович неестественно дернулся корпусом при этих оскорбительных словах и вдруг издал горлом тонкий, пронзительный звук. На перрон тут же спустился второй Петрович и стал надвигаться на татарина. Татарин бросил свою котомку в снег и вцепился второму Петровичу в горло. Второй Петрович, не ожидавший молниеносного нападения, взмахнул руками, как крыльями, за его спиной начал расти и набухать силой горб, а первый Петрович бросился своему сменщику на выручку, раздирая когтями на татарине пуховик.

- Лезьте, заднисы! В вагон лезьте, дуры! - захлебываясь кровью, заорал татарин представителям чуждых конфессий. Те, преодолев оцепенение, кинулись цепляться за поручень, отпихивая друг друга.

Поезд начал медленно двигаться. Из здания вокзала к нему выскочил еще более странный мужик с двумя бидонами наперевес. Из-под полушубка у него торчала грязная розовая юбка. Пробегая мимо дерущихся, он успел хорошо приложить первого Петровича бидоном, от чего тот сразу перестал представлять какую-либо опасность для муллы. Закинув бидоны в тамбур, мужик, путаясь в юбке, сноровисто забрался вслед за ними в вагон. Поезд набирал ход.

Второй Петрович с сожалением оставил бесчувственного татарина на залитом кровью перроне, подхватил своего товарища и мощными, звериными скачками стал догонять прицепной вагон...

* * *

- Бидоны подбери, сволочь, - сказал Ямщиков наголо бритому человеку, с трудом тащившему две огромных молочных фляги из тамбура прямо к ним в купе.

Они втроем возвращались из вагона-ресторана. Марина чувствовала, что Седой организовал этот поход из-за нее, чтобы она немного развеялась. Она была ему благодарна. Очень благодарна, конечно, но на душе все равно лежала тяжкая грусть. Ямщиков сидел в ресторане молча. Нет, свистел себе что-то под нос, безучастно глядя в окно. Как Наталья Сергеевна сошла на той станции, название которой Марина сразу же забыла, так и начался у Ямщикова непрерывный свист. А она сейчас почему-то все забывала. И еще почему-то ей было все равно.

В ресторане на нее внезапно накатил аппетит, хотя есть ей с утра совсем не хотелось. Седой искренне радовался, глядя, как она заказывает за куриной поджаркой и шницелем с картофельной соломкой - лимонное желе, а после воздушного пирожного - яйцо под майонезом. Какое-то время ей было очень хорошо сидеть сытой и глядеть на проплывавшие мимо однообразные пейзажи с елками-палками, засыпанными снегом. А потом, в такт движения состава, стала накатывать дурнота. Она сказала Седому, что ей бы надо уже к себе, тот беспрекословно собрался, расплатившись по счету, а Ямщиков досадливо бросил вилку в тарелку, где он целый час ковырял остывший шницель.

В тамбуре они столкнулись с этим бритым человеком с бидонами, в расстегнутом тулупе, надетом поверх розового сатинового сарафана. И Ямщиков еще зачем-то два раза пнул его под зад.

В их купе уже сидели двое. Какой-то дьячок в рясе и вальяжный рыжий еврей в роскошном черном двубортном костюме. По виду еврей он был не простой, а раввин, или еще там кто бывает у евреев. Они уже ничему не удивлялись, поэтому Марина присела на свою полку рядом с раввином, а Ямщиков с Седым стали молча снимать обувь, чтобы забраться на свои места.

- Кто Христа распял? - строго спрашивал дьячок раввина.

- А я вас не спрашиваю, скольких вы христиан распяли и за что! - издевательски парировал ему раввин. - Распяли, значит, была к тому необходимость! Наш человек! Хотим, распинаем, хотим... еще чего-нибудь сделаем!

- Вот! Только выводов никаких вы не делаете! - махнул на него рукою дьячок. Чувствовалось, что спорили они без них уже давно, сев, видно, на той станции, которая была полчаса назад. - Вон, сколько вашего брата в войну пожгли и потравили, а вы...

- Что? - вскинулся на него рыжими кудряшками раввин.

- В гордыне упорствуете, вот что! - выкрикнул ему дьячок несколько поспешно.

- И правильно делают! - вдруг вставил словечко кришнаит, устраивая бидоны между ног, затянутых сатиновым балахоном.

- А ты бы вообще молчал! - сказал ему раввин зло. - Лезет еще чего-то! У нас спор религиозный, а у тебя вообще религии нет, мерзкий язычник! Без яиц они пончики жрут! Колобок на сметане мешен!

- И, в самом деле, помолчали бы, товарищ! Русский мужик, а на кого похож-то стал? Безобразие! Сметану таскают бидонами! - осуждающе сказал дьячок соплеменнику, взглядом обращаясь за поддержкой к забиравшимся на верхние полки Ямщикову и Седому.

- Среди евреев тоже такие развелись. В меньшей степени, но встречаются. А это уже, согласитесь явное подтверждение, что мы живем в эру Машиаха, что близится суд! Близится! Всем достанется! Когда такое еще было-то? Ведь без стыда в юбках по вагонам шастают! - поддакнул раввин.

- Встречаются и евреи, среди наших братьев. Только они хитрые, сами за сметаной не ездят. А я уже второй раз за зиму в Малаховку мотаюсь. Нам из-за этих вот, - мотнул головой на дьячка кришнаит, - старухи сметану не продают. Гниды старые. Сахар и муку запасти можно, курагу и чернослив мы с лета заготовили...

- И про анашу не забудь! - едко вставил дьячок.

- Ты меня с упертыми буддистами в один флакон не сливай, папаша! - веско сказал кришнаит. - А то я тебе такую Харе Рама покажу!

- И Кама Сутру еще покажи! - тут же подцепился рыжий раввин.

- Девушки бы постеснялись, - сказал им кришнаит. - За вас на вокзале еще мулла дрался, а вы тут...

Некоторое время все сидели молча. Но кто-то, а уж раввин долго молчать не мог. Видно, они тоже успели прочитать странное расписание в коридоре про Армагеддон. Поэтому в продолжение начатого до их прихода спора, раввин стал доказывать, что первый Армагеддон нового времени, в котором они принимали когда-то участие кирасирами, вовсе не был никаким Армагеддоном. И вообще, Армагеддон - это не извечная война со злом, а борьба духовной культуры Израиля против плотской культуры Запада. Скромненько так, но со вкусом.

Начался их еврейский Армагеддон с античной войны с греками, в которой Израиль, конечно же, победил, о чем свидетельствует еврейский праздник Ханука, то есть "Обновление Храма". Но вот закончился он войной с римлянами, в которой все-таки временно победил Рим. В память этого поражения правоверные евреи соблюдают пост Девятого Ава, оплакивая разрушение Храма.

Победил Рим, конечно же, не из-за плотской силы римлян, а из-за духовного ослабления евреев. Бог не принял тогда у них жертвы, отказался, короче, принять. Это, конечно, позор, но много ли еще народов, способных, в бесконечном величии просветления, осознать свой позор?

Но долго ли праздновал Рим свою победу! Ха! И где он сейчас тот Рим? Бог стоит на стороне духовного начала, которого нормальному еврею надо искать отнюдь не у кришнаитов!

Израиль физический, как существовал, так снова существует, а духовный Израиль никогда и не умирал! Пусть Рим попытался стереть память об Иерусалиме, почти полностью разрушив, и пропахав плугом, город возродился. А сколько пытались уничтожить Израиль и Иудею, переименовав их в Палестину? Побеждающая плоть проигрывает, но проигрывает и все

человечество! Возвращение к духовным началам - трудный и тернистый путь.

Марина слушала разглагольствования раввина сквозь сон. Ее теперь все время клонило в сон, будто что-то внутри нее требовало: "Спать, спать, спать..." Она даже не представляла, как она будет нести ближайшее дежурство. Странно, но под размеренную речь раввина ее перестало мутить и, наконец-то, стало хорошо и спокойно на душе.

- Слушайте, вы! - сказал дьячку и раввину кришнаит, - давайте девушке дадим возможность выспаться. Переползайте на эту скамейку и армагеддоньтесь, сколько влезет.

- А ты вначале бидоны подбери, - склочно придрался к нему дьячок.

- Ты бы лучше девушке чо хорошее сказал, утешитель молитвенный! - резко оборвал его кришнаит. - А то она вся во внутренних противоречиях и переживаниях, что женщиной на свет появилась!

- Да ты чо, голубушка! В самом деле? Ну, не повезло, конечно, но надо смириться, найти положительные стороны! И пресвятая пречистая Богородица тоже была, представь себе, женщиной! - закудахтал над ней дьячок.

- Он еще выступает! - оборвал его раввин. - Не слушай его голубушка, женщины - вообще более совершенные, чем мужчины, К примеру, извините за подробность, еврею-мужчине приходится делать обрезание, чтобы его тело стало ритуально готовым к общению с Богом. А женщине ничего подправлять не надо! Союз с ней заключён без символов!

- Сами-то молитесь за то, что вас Господь мужчинами родил! Евреи! - запальчиво крикнул ему дьячок.

- Кстати, интересный момент, - не обращая на него внимания, продолжал раввин, - евреи-мужчины вынуждены каждый день произносить молитву, в которой благодарят Бога за то, что он не создал их женщиной. Но, это не мужской шовинизм! Отнюдь! Наоборот! Поскольку женщина совершеннее мужчины, то на неё возлагается больше обязанностей, ей приходится куда тяжелее в нашей в целом нелегкой жизни.

- Из сочувствия, значит, молитесь, - ввернул дьячок.

- Можно сказать и так, - не теряя достоинства, произнес раввин.

- Послушайте, уважаемый! Поскольку отношение евреев к деньгам широко известно, я понимаю, почему вы игнорируете первый Армагеддон, после которого деньги окончательно, по низким промыслам диаволов, стали управлять миром. Но я послан всеми христианскими конфессиями, чтобы поддержать Бойца и Факельщика, которые уже принимали участие в том Армагеддоне!

- А я должен поддержать Нюхача, который принимал участие в нашем первом Армагеддоне! - торжественно возразил ему раввин, показывая руками на Седого.

- Харе Рама! Так он еврей? - восторженно переспросил раввина кришнаит.

- Какая разница, сейчас он еще и у Бога национальность определит! - сумрачно сказал дьячок, в растерянности глядя на Седого.

- Сами уже определили! Сами! Никто вас за язык не тянул! - торжествуя, произнес рыжий.

- Сволочи вы, ей Богу! - сплюнул в сторону дьячок.

- Вы давайте скорее! Время истекает! Скоро остановка, до заката солнца мы должны покинуть вагон! Вот выйдем отсюда живыми, так и деритесь там, сколько влезет! - оборвал их кришнаит.

В это время раввин начал произносить полуденную молитву Минха, делая особый упор на словах: "Шма Йисраэль: адонай - элохим, адонай - эхад!", пристально глядя на Седого. А дьячок, истово крестясь, принялся молиться пресвятой Богородице-заступнице, всовывая в руки Марины какой-то образок.

- Ну, на счет второго Армагеддона у наших отцов-заступников разногласий не случится. Только вот евреи считают, что он проигран... Может быть и так, раз дело дошло до такой войны... - задумчиво сказал кришнаит. - У нас секта солнцепоклонников есть в соседнем райцентре, так они утверждают, что в ту войну уже имелись шесть признаков личного присутствия Демона Зла на земле: лишение свободной воли, крещение кровью и еще там чего-то... Концлагеря эти всякие...

- Я считаю, что если человек не хотел бы участвовать в такое откровенном зле, то он бы не участвовал! В таком случае, Бог бы простил ему даже самоубийство! - непривычно тихо и скорбно сказал раввин, окончив молитву.

- Точно! Первый признак личностного присутствия зла - когда самоубийство не считается грехом! Вот! - сказал кришнаит, радуясь тому, что хотя бы что-то вспомнил.

- У каждого времени свой Армагеддон, у каждого народа - свой! - вдруг смиренно сказал дьячок, неожиданно обняв опечаленного раввина с размягченным молитвой сердцем. - А второй Армагеддон пускай всем народам послужит уроком! Россия залила вселенский пожар реками крови, проиграв к тому времени свой собственный Армагеддон... Из-под гнета диаволов, сквозь муки, привнесла спокойствие в сердца праведных... Да будет всем воинам и невинным земля пухом и царствие небесное!

Раввин только согласно покачал головой, благодарно похлопав дьячка по видавшей виды рясе. Он обвел взглядом троих привратников, привстав с места, чтобы взглянуть на Ямщикова. На его лице отразились внутренняя борьба и сомнение, но, мотнув рыжей головой, он стал доставать из портфеля какие-то свитки.

Неожиданно в купе всунулась голова Петровича. На его плечах, уже ни от кого не таясь, сидел разжиревший Кирюша. Дьячок перекрестился, а раввин пристально посмотрел на Кирюшу.

- Чай будете? - независимо спросил общество Петрович.

- Гляди! Вообще третий! Со змеюкой! И еще не битый! - радостно сказал ему кришнаит.

- Ты у меня вылетишь сейчас вместе с бидонами! - оборвал его Петрович. - Гриша! Я на вас чай принесу, а эти маразматики пускай сами из титана в ладоши лакают!

Но чай он все-таки принес на всех. Раввин, прочитав все свитки на непонятном языке по порядку, стал доставать какую-то стряпню из портфеля. Почему-то Седого и особенно Ямщикова, который так толком и не пожрал в ресторане, он полностью игнорировал, настойчиво угощая печеньем одну Марину.

- Ну, давайте прощаться, - сказал он Марине. - Что, к примеру, вы можете сказать нашим гостеприимным хозяевам? - спросил он дьячка.

- Я скажу, что капля милосердия точит камень. И то, что они считают гибелью, обернется спасением! - назидательно сказал дьячок Марине.

- Ой, совсем вы не в ту степь понеслись! Харе Рама! Про каплю-слезу им знать ни к чему! - весело перебил дьячка кришнаит, жуя позаимствованный у раввина кренделек. - Да то, что им уготовано, и то, сквозь что они проходит, вашими верованиями, по сути языческими, вообще не предусмотрено!

- Ближе к сути, пожалуйста! - строго сказал раввин.

- Тогда продолжу высказывания христианина. Сквозь тьму и обман пройдете вы этот кармический круг. Узел будет разрублен новой реанкарнацией. Хорошее число - три! Я думаю, что оно достаточное! А если будет недостаточным, то еще можно столько нареанкарнировать, что никому мало не покажется!

- Спасибо и на этом. Вы, извините, до Харе Рама кем работали? - вежливо поинтересовался раввин.

- Зоотехником, - растерянно сказал кришнаит. - Я и сейчас двух коров держу, но они сейчас ни молока, ни сметаны не дают, я их к мерзкому не принуждаю. Вера не позволяет.

- Понятно, - сочувственно произнес раввин.

- Понятно, что последнее слово решил за собою оставить! - захихикал дьячок, ласково потрепав рыжего по плечу.

- Нет, только совет. Важный. Надо принять разлуку, и наш зоотехник вам пообещал, что она не вечная. И надо помнить, что факельщик всегда прав, а нюхач все за версту чует. Как-то вы справитесь? - сказал им раввин, глядя Марине в глаза.

Все трое минуту посидели молча, а потом стали собираться к выходу. Первым, гремя бидонами, отправился восвояси расхристанный кришнаит в полушубке с оборванными пуговицами. За ним, крестясь и низко кланяясь, вышел дьячок. Последним, тяжело вздохнув, надел шляпу и вышел из купе раввин.

Поезд притормозил на какое-то мгновение, а потом рванул с места, все дальше убегая от солнца, медленно катившегося за горизонт.

* * *

Ночью, в разгар дежурства, Марине снова стало плохо. Она ругала себя, что все-таки съела эти кошерные хлебные палочки, которые подсовывал ей к чаю раввин. Не хотела ведь ничего есть, так и не надо было, а раввин, произнося непонятные молитвы, все доставал и совал ей прямо в руки какие-то затейливые печенюшки, обсыпанные зернышками, из своего бездонного портфеля. Он вполголоса говорил, что гораздо лучше нее все знает, гораздо лучше всякого дьячка, а уж тем более, лучше кришнаита с бидонами. И вообще они, евреи, знают обо всем намного больше всех живущих под Луною...

В окно светила равнодушным призрачным светом Луна. Холодным светом. Марина вдруг увидела, что этот свет им здесь совсем не нужен, но сил опустить тугую дермантиновую занавеску не было. Седой и Ямщиков спали. Седой даже во сне не снимал своих темных очков. Дурак. Но сил думать о том, какие дураки Ямщиков и Седой тоже почему-то не было.

И тут снова так прихватило живот, что Марина, не разбирая дороги, потащилась в туалет. Все внутренности подкатывали к разным местам и стремились выйти наружу, что бы жить самостоятельно, без нее. В глазах было уже совсем темно, поэтому она даже не почувствовала холода туалетной комнаты с треснувшим зеркалом, всей вони и грязи этого места. У нее хватило сил только запереть дверь. Сквозь нараставший металлический звон в ушах Марина почувствовала, что сползает по пластику стены прямо на заплеванный, залитый нечистотами пол. Сознание потускнело, и она провалилась в беспамятство...

Капитан Веселовский в приоткрытую дверь купе видел, как женщина из интересующего его тайного сообщества отправилась в туалет. По ее покачиванию от стены к стене, он понял, что она хорошо выпила с вечера. Ситуация складывалась как нельзя удачнее. Да слепой бы не заметил, что из них троих она - самая никчемная, пустышка. Ее разработка не представляла никакого труда. Он еще раз удивился возможному противнику, который на ответственное задание, если таковое существовало в природе, потащил за собою это белокурое глупое создание с тоскливыми голодными глазами. У капитана Веселовского что-то екнуло внутри, и он сразу понял нехитрый ход мыслей двух ее спутников. Если они действительно были теми древними воинами, о которых им сообщил капитан Капустин, то, по их же древним обычаям, они должны были иметь с собой обоз с женщинами. Вроде какой-то пергамент про это что-то рассказывал. Веселовский искренне пожалел, что содержание заданий и образ действий в их управлении не предполагает наличие такого обоза. И тут ему в голову стукнуло! Ну, точно! Он сразу вспомнил, как эта самая, из обоза, засмущалась и отвела глаза, когда он прижал ее к стенке, проходя мимо нее в тамбур по узкому коридорчику. Вот сейчас он такую разработку устроит! Такую! Как потом они ржать будут всем отделом! А ведь никому бы в голову такое не пришло! Он быстро снял брюки, футболку, молниеносно протерся твердым дезодорантом и бесшумно, крадучись, стал пробираться к первому купе до прихода грудастой обозницы...

Пятое купе не спало. Явственно слышался шелест высвобожденных на ночь кожистых крыльев, резким тревожным звуком проносилось по вагону пощелкивание чьих-то когтей... В купе стоял влажный спертый воздух, но кожа все равно подсыхала и покрывалась тонкими светлыми чешуйками, причиняя неимоверные муки. Между собой сары переговаривались едва различимым сиплым свистом. Они оба почувствовали, что защита с первого купе снята, что там есть лазейка. Думали они почти одинаково, поэтому сразу же, одновременно подумали о белокуром факельщике. Все сары с начала веков знали, что факельщика надо убирать первым. Не сговариваясь, они неуклюже спланировали с верхних полок, цепляясь крыльями, скинули остатки одежды на пол, вынув, наконец, спрятанные хвосты, расправили и размяли друг другу затекшие плечи и, бесшумно отодвинув дверь купе, цепляясь за дюралевые рейки, поползли по стенам к первому купе.

Там было тихо. Дверь оказалась приоткрытой, лунная дорожка лежала как раз сверху четвертой пентаграммы, третья и вторая были уже повреждены чьим-то вторжением. Мысль пришла вновь одновременно к обоим. Сегодня дежурит ненормальный факельщик, которого зачем-то сделали на этот раз женщиной. В рассеянности, она сама повредила вторую пентаграмму, а третью уже после очевидно пробил вездесущий Петрович. Так оно, скорее всего, и было. Осторожно ступая по лунному свету, один из саров подошел к нижней полке факельщика. Тот лежал, закрывшись одеялом с головой, прижимаясь к стенке так, что с первого взгляда можно было бы подумать, что узкая полка пуста. Дохнув на факельщика сонной пылью, набранной предварительно в рот, сар аккуратно обмотал его в одеяло и бережно, как младенца, взял в мощные когтистые лапы. Как только голова или ноги факельщика показались снаружи, их тут же подхватил второй сар, висевший вниз головой на потолке. Стремительно перебирая лапами, они понесли его к тамбуру, за дверью которого безумным голосом завывала вьюга...

Капитану Веселовскому снилась весна. Весной на ближайшее болото прилетят журавли. Много журавлей. Они будут ходить на длинных лапах и рассказывать ему, лежащему под откосом, о жарких странах, где они провели без него эту зиму. Они знают так много сказок! Про прекрасных принцесс, про халифов, превратившихся в цапель, про фею, ставшую совой... А потом у них родятся маленькие птенчики, и один из пушистых серовато-желтых комочков будет с удивление глядеть на обглоданные останки на гальке откоса, будто стараясь припомнить что-то очень важное...

Последнее, что почувствовал Капитан Веселовский, еще будучи человеком, хруст переламывающихся шейных позвонков, треск разрываемых сухожилий и суставов, а потом его сразу окутали холод и тьма...

Марина с трудом дошла до своего купе. Холодная вода из-под крана немного уняла тошнотворную дрожь желудка. В голове черной дырой зияла пустота. Она в изнеможении упала на свою полку, даже не удивившись, что на постели отсутствует одеяло.

ЧУДА ПРОКЛЯТЫМ!

Спроси об этом любого, спроси. Может быть, он и скажет тебе? Нет, он рассмеется тебе в лицо! Ведь вы оба знаете, что этого не будет. Никогда. Но все же, на каком немыслимом дне души, в каких глубинах своего сердца сохраняет человек слепую надежду на любовь и веру в спасение, что она принесет в его жизнь? Для чего? Наверно, чтобы было больнее жить. Чтобы кожей чувствовать, как меняется ветер.

С чем ты поднимешься на борт, ежась от холода? С наколкой, морским змеем обвившейся вокруг левого плеча? С не пропитым нательным крестом? В рваных яловых сапогах и просаленной зюйдвестке? Что гонит тебя от берега, пропахшего гарью, с обманчивым сырым теплом таверны, в море, где каждому найдется место?

Ты веришь, что там, за серым бездонным простором встретишь любовь, которая наполнит смыслом твою беспросветную жизнь. Ты идешь по ее следу, и тебя до конца дней гонит слепая надежда. Эх, еще бы немного удачи, маленького чуда, о котором потом так легко забыть.

Дольше всех держался, конечно, коренастый верткий Воин. Волны сомкнулись уже над его двумя товарищами, а он еще брыкался связанный на палубе. Поэтому выкинуть его за борт сары смогли, лишь расправив крылья во всю их гнетущую мощь. Жалкая человеческая плоть слетела с них хрупкой луковой чешуей. Но крылья были не готовы к большому полету, они тут же устало обвисли, требуя тепла и покоя.

И пока в предрассветной тьме продолжалась драка на палубе, один из гезов, стоявший ночную вахту, привязал себя к штурвалу, зажав крест в не выбитых линьком зубах. Никто из привратников уже не узнал и не смог бы увидеть, как судно, повинуясь заклиненному его телом правилу, неприметно меняло курс, направляясь к рифам у выдававшейся в море скалистой гряды, почти неразличимой в тумане. Возле него встал старик лоцман с двумя короткими ножами в руках. Продержаться долго старик не мог, а потому он только проклинал все на свете и сам свет, но, главное, щенка-капитана, который взял на борт желтоглазых, и, конечно, себя, забывшего надежду. Он-то знал больше капитана. Старшина гильдии лоцманов запретил всякому, носящему крест, проводить корабли с двумя неразлучными через каменную гряду. Но ему так нужны были эти деньги.

Деньги! Все эти деньги! Будь они прокляты! Будь, проклята война! Вечная война! Война, в которой даже Бог не их стороне! Бритые монахи с тонзурой говорят, раскладывая костры, что Бог с ними! И никто не поможет, когда из магистрата придут выкидывать из дома отца твоего отца оставшийся скарб и ревущих в отчаянии баб. Тогда пусть хоть кто-нибудь поможет им сейчас! Ведь должен же кто-то помочь, если хвостатые твари, расправив страшные крылья, уже прикончили этих троих, которым изменили и меч, и свет, и чутье...

Сары с трудом обернулись к толпе заспанных гезов, которые продирали глаза, пока они расправлялись с привратниками, но никого возле борта уже не обнаружили. Команда дружно ставила все имевшиеся паруса, пытаясь уловить ветер. Никто не обращал на них внимания. Неловко подпрыгивая на странных лапах с желтоватыми копытцами, сары пытались скинуть в море грязных жалких людей, с остервенением царапавшихся на мачты. Крылья не помогали, мешали, цепляясь за снасти небольшими коготками, а кожа еще не успела загрубеть, причиняя нестерпимую боль. И дикий, режущий слух, гортанный крик саров только подгонял людей, сноровисто ставивших паруса.

В мире достаточно зла. И каждый видел достаточно зла. Они все были злы. На жизнь. На войну, лишившую их крова. Они были злы на монахов, которые провоняли паленой человечиной их города и торговали спасением. Не верили они и в спасение. Таким спасения нет. Это кричали им со всех портовых пирсов монахи. Пусть. Не надо им такого спасения. И они с остервенением лезли сейчас на мачты, зажав нательные кресты в зубах, зная, что за ними по пятам кошкой скребется слабая надежда. Цепкая надежда. Откуда она берется? Глупая надежда на чудо.

Для каждого у моря есть своя волна. Как не цепляешься за обломок мачты, она накатит рано или поздно, с немыслимой свинцовой тяжестью выбивая скользкое дерево из твоих рук. Так пусть же руки с содранной до крови кожей успокоятся в ее холодном лоне, и душа, не знавшая и проблеска надежды, навеки затихнет в ее глубинах, если есть надежда унести с собою войну! Пусть будет проклято небо, льющее дождь на гибнущие посевы, пусть будут прокляты все, кто выдумал страшную людскую жатву и породивший голод! Но кто-то должен же сейчас помочь им, если эти посланные привратники так не смогли воспользоваться своим чудом. Ведь было же у них на каждого чудо! Не могли же они его унести с собою!

И метавшиеся на палубе сары слышали в каждом судорожном выдохе морского отродья, тянувшего в последнем усилии пеньковые бечевки: "Чуда проклятым! Чуда!"

Словно услышав все проклятья обезумевшей команды, в вислые паруса вдруг ударил свежий, веселый ветер. Он разметал остатки предутреннего тумана и наполнил штопаные полотнища такой силой, что двое матросов, не удержавшись на скользких отсыревших за ночь вантах, тут же рухнули за борт. На поверхности серого моря барашковой шапкой показалась волна, сметливо вдарившая в борт судна. Сары покатились по палубе, ломая хрупкие кости на розоватых, уродливых крыльях. И когда перед ними стеной выросла небольшая острая скала, рассекая судно по правому борту, то вся отчаявшаяся команда и будто сам рванувшийся к каменной могиле корабль выдохнули с облегчением: "Чудо!"

* * *

Сколько в мире веры? Сколько в мире надежды? Сколько в мире любви? Говорят, что их не бывает много. Надо все взвесить и подсчитать. Пора всему назвать цену. Но почему-то всякий раз, когда уже видна цель, в ничтожных созданиях, казалось бы, навеки лишенных веры, надежды и любви, вдруг выскребается на поверхность одна жалкая надежда и царапается кошкой по вантам вверх. Выше, выше, выше... И этот мир, который уже лежит маленькой прозрачной слезинкой на ладони, вдруг начинает жечь желтую морщинистую кожу, просачиваясь сквозь коричневые когти, которые древнее любого из шести миров на слабом, невзрачном стебле...

Мечты, мечты... Как их отнять у этих тварей? Но если не удается отнять мечту, ее можно купить. Все мечты мира можно обернуть в небольшую хрустящую бумажку. Это ведь не золото, всегда имевшее свою цену и вес. Да, пусть это будет небольшая бумажка, которую удобно прятать за пазухой. Ближе к их неугомонным сердцам. Пусть они льют слезы и молятся о крошечном клочке бумаги. Мир сразу станет прочнее и определеннее. Мир, завернутый в бумагу. Бумага - хорошая упаковка для мира. И всякий сразу узнает и заранее смирится со своим местом, потому что он - никто против бумаги, наделенной силой чужой мечты. Злой, неистовой силой.

Они обязательно прорвутся на этот остров, пусть через двести, триста лет. У них есть время. И пусть тогда придут привратники запирать перед ними врата, когда мир уже изменит свое лицо. Когда добро будет взвешено и отмеряно, а зло неисчерпаемым потоком хлынет бумажной рекой, унося с собою и веру, и надежду, и любовь...

ДЕЛА ХРЕНОВЫЕ

С утра из ближнего тамбура потянуло паленым. Ямщиков с матом соскочил с верхней полки. Дверь в купе была вообще раскрыта. Флик дрых, скинув куда-то свое одеяло и поджав под себя красивые женские ноги. Сволочь. Ямщиков стянул свое одеяло с полки и накинул его на полуголого Флика. В последнее время Флик стал бесконечно раздражать его какой-то наглостью, бесцеремонностью какой-то. Иногда просто хотелось звездануть ему промеж глаз или долго-долго трясти за нежную хрупкую шею, чтобы он это немедленно прекратил. Немедленно.

Что именно Флик должен был прекратить, Ямщиков и сам толком не знал, поэтому, тяжело вздохнув, решил терпеть своего товарища и дальше. До самого конца. До полной крышки. В том, что всем им троим непременно будет крышка, как и в тот раз, Ямщиков почему-то не сомневался.

В тамбуре Ямщиков застал Петровича, который, воровато поглядывая на дверь, ведущую в первые вагоны состава, засовывал в топку вместо угля какие-то шмотки. Он даже не расслышал, как в тамбур вошел Ямщиков, поэтому вздрогнул от неожиданности, когда тот спросил за его спиной: "Ты что же это делаешь, гнида?"

- Гриша, - со слезами вскинулся к нему Петрович, - только не продавай! Не знаю я, что с Кирюшей делать! Понимаешь, бригадиры сказали, чтобы я больше по буфетам с ним не бродил. МПС не позорил. А крыс никто для него не ловит. Да у меня и бабки на хомяков кончились! К пиву он тут пристрастился в последнее время... Все время себе пива требует. Я как с ним выпью, так отрубаюсь напрочь с этого портера, но чувствую, что он уползает куда-то. Каждую ночь. Я его прошу не ползать, прошу, а он матерится только. Материться выучился, зараза... На прошлой неделе немтыря сожрал... Ну, помнишь, немтырь в вагон заходил? Карточки всем разнес неприличные, а обратно за деньгами не пришел, помнишь? Ваш начальник еще заставил тебя все карточки выкинуть, а ты их за огнетушитель спрятал, помнишь? Да не брал я твои карточки! У девки своей спроси! Господи! Не о карточках речь... Понимаешь, я потом в тамбуре ботинок нашел. Точно от немтыря! Он в туалете загадил все, и отпечаток протектора - точь в точь! Зараза! Мыть-то мне, блин. Я и подумал тогда еще, что хорошо бы его Кирюша сожрал! Все-таки три дня потом не кормить... Только на пиво тратиться... Господи!

Ямщиков глядел, как Петрович сквозь свой непрерывный скулеж пытается засунуть в топку мужскую дубленую куртку. Куртка не лезла в узкое жерло, выплевывавшее сизый дым, от которого нестерпимо щипало глаза. Ямщиков машинально наступил на рукав крутки и с силой потянул за цигейковый воротник.

- А кого он сейчас-то у тебя съел? - растерянно спросил он.

- Пассажира из третьего купе! Нигде нету! Чуешь? Ой, мать-перемать! В туалет, видать, среди ночи поперся в одних трусах! А Кирюше по фигу! Лежит сейчас довольный, от всего отпирается... А я так понимаю, что как он увидел его, уже очищенного, в одних трусах даже без майки, так и не сдержал себя... Вот сука! И не колется, бля... Гриш! Не выдавай, Христа ради! Тут понимаешь, дело-то какое... Этот пассажир не простой был. Я их по глазам вижу! Он - чекист был! Точно! Искать станут еще... Ой, бля! Я бы тихонько шмотки выкинул, или старухам за полцены спустил, а теперь, один хрен, жечь надо! Ботинок подай!

- Только ты, Петрович, дверь наружу открой, а то ведь все в вагон тянет.

- Спасибо, Гриша! Не выдавай! Ладно?

- Да мне-то до лампады. Твои проблемы. Смотри, чтоб самого тебя не слопал, - зевая, сказал Ямщиков.

- А кто ему, заразе, пиво таскать будет? - резонно заметил Петрович, засовывая в топку бязевые мужские кальсоны.

* * *

Пятое купе молчало, будто там уже и не было никого. Но даже Седой, втягивая в себя воздух, чувствовал сладковатый, пряный запах, сочившийся сквозь запертую дверь купе из коридора. Седой первым поверил Марине, что сары где-то рядом. Вот только разглядеть он ничего не мог. Правильно! Сколько Марина ему не говорила про командировочных из пятого купе, он все равно отказывался снять очки и присмотреться к ним как следует.

Ямщиков был, как всегда, мрачен. Свистел все. Кобель. И все норовил придраться к Флику, у которого вдруг возникли свои заботы.

Со стороны было видно, что в этой нынешней Марине все меньше оставалось от Флика. Целыми днями она моталась по соседним купе с какими бесконечными бабскими разговорами. Ставить ее на дежурство было бессмысленно, она беспробудно дрыхла до утра. Посмотрев, что за пентаграммы она начала рисовать как-то вечером, Ямщиков, матерясь, отнял у нее гвозди и мелки. Ночью она могла спокойно отправиться в туалет, протопав прямо по всем знакам, что нехотя рисовал вечерами Седой, раскрыв дверь на всю ивановскую. Так бы и расчесал эти кудряшки на косой пробор.

Седой сейчас вообще молчал. И Ямщиков с ним за компанию. Лежали на полках, уткнувшись глазами в потолок, и слушали, как заливисто ржет Флик, где-то с другого конца вагона. Вот же сволочь навязалась на шею.

Иногда, в непонятной тревоге, Седой посылал Ямщикова за нею. Обычно Григорий выгонял ее из купе с двумя пропитыми девками, в котором всю дорогу поддерживали компанию три нефтяника из соседнего купе. Сама она там не пила, поэтому Ямщиков не понимал, какого хрена она отирается среди нетрезвых шумных людей.

Один раз он ее застукал, сидевшей на мусорном ящике в тамбуре у туалета с маленьким тихим пацаненком на руках. Рядом с нею вертелся мальчуган постарше с обветренным простудой ртом.

- Мне мамка десять рублей еще с собою дала, все бутылки сдала из подъезда, чтобы я был не хуже других, - рассказывал он Марине, слушавшей его серьезно и сосредоточенно. - А училка нас в антракте к ларьку не выпустила, и я так и не смог купить себе клоунский нос на резинке. Мне этот нос во как был нужен! Я бы фиолетовый себе купил. А она сказала: "Сиди, Манохин, смирно, а то нервы у меня на тебя сейчас кончатся!" И когда циркачи ходили по рядам с обезьянками в юбочках - тоже погладить не дала, стерва. А я совсем близко был! Вы, тетенька, знаете, что у обезьянок жопка красненькая? Сам видел! Я в цирке целых два раза был. Один раз - совсем маленьким, когда еще папку в тюрьму не уехал...

Из туалета вышла женщина с мокрыми штанишками в руках и подхватила у Марины ребенка. Марина нехотя рассталась с чужим диатезным сокровищем и понуро отправилась за Ямщиковым.

В купе она огорошила Седого дикими расспросами, почему люди бывают такими маленькими? Их ведь так легко убить, когда они ходить не могут и разговаривать! Будто их трудно убить, когда у них языки развяжутся. А Седой только улыбался в ответ на вопросы глупевшей на глазах попутчицы. Слишком снисходительным он почему-то стал к этой сучке. А если бы кто поинтересовался мнением Ямщикова, то он бы все ему высказал, все! Да, в принципе, чо тут говорить, если заранее видно, что дела у них - говно!

Нет, главное, сидит, в окошко все смотрит. Думает вроде. Слова ведь не выжмешь. Гадина. Или наоборот вдруг с вопросами лезет. Так уж лучше бы вообще молчала.

- А знаешь, Ямщиков, как жить надо? Вот куда мы едем, там лиственница растет. А сектанты эту лиственницу рубят. Она им совсем не нужна. Они площадки для города Живого Бога в тайге очищают. Надо эту лиственницу собирать и в Москве продавать. Ага. Только ихнему пахану Кольке надо на лапу дать. Ты, Ямщиков, знаешь, как надо вагоны нанимать? А сколько сейчас нефтяники зашибают, знаешь? А у тебя, Ямщиков, денег много? А "Мерседес" у тебя есть? А ты, Ямщиков, в Сочи был? А на Кипре? А зачем ты тогда в Анголе был?

Никакого спасу просто от нее не стало. И бить ее Седой почему-то запретил. Даже когда она, наслушавшись того парнишку у туалета, стала объяснять, что Армагеддон №3 до того, как какой-то Колька с подвижниками в тайге поселился, был обычным полустанком и назывался Подтелково. Не то, чтобы там под телками все, в зюзку упившись, ползали, просто это какой-то комиссар был такой знаменитый. Где-то. А когда Колька приехал, то к нему почему-то даже начальство районное камлать приезжало перед выборами губернатора края. И как только этот Колька их попросил, так в миг по просьбам трудящихся Подтелково и переименовали.

Ямщиков так ей и сказал в ответ, что, мол, дура она полная. Так она как окрысится! Кричит, главное, что вот у мальца бабка всю жизнь жила в Подтелково, а сейчас Армагеддон выговорить не может! И номера все время путает. Дура, короче. Бабка - тоже.

ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВА

Солнце садилось за дальнюю сопку, предвещая будущий ветреный холодный день. Впрочем, все пригожие дни остались далеко на Западе, на воле. Возле костра копошились несколько дистрофиков-доходяг безразлично глядевших на горизонт выцветшими глазами. Бригадир только сплюнул в их сторону. Он привычно шугнул двух юрких блатных, филонивших на тачках. Вместе грунта эти суки больше снег перевозили туда-сюда, радостно изображая на ряхах победу социалистического труда. Бригадир явно высматривал кого-то в куче жавшихся друг к другу фраеров из первого барака.

- Макаров! Вали сюда, гнида! - сквозь зубы крикнул он жилистому, с ввалившимися скулами зэку.

- Я по фене не ботаю, - глядя в сторону, сказал ему Макаров.

- Я к тебе, как человеку, - пояснил бригадир.

- Говори, - коротко отрезал Макаров.

- Отойдем. Помнишь, к нам два проверяющих приезжали в августе? И сразу нас с молибденовых рудников на эту ветку кинули? Ты не кивай, зараза, кумполом, как мерин! Стой и слушай! Гляди в сторону, как глядел! Меня это дело тоже беспокоит, понял? Ты думаешь, одни ваши фраера сны про эту гору видят? У меня тоже когда-то мать была!

- Верится с трудом, извините, - попытался дерзить Макаров как фраер.

- Слушай, я же понимаю, что эта ветка сейчас для победы нужна гораздо меньше, чем молибден... У меня два пальца там оторвало, вот, видишь? Но я знал, что это для победы... Думал, может амнистию нам дадут.

- Вам, может, и дадут, а мне... - с отчаянием выговорил Макаров, глядя на Запад.

- На вот, чибас, после охраны наши урки подбирают... Не криви рыло, не мусоленных нет, вашим лохам давно посылок не было.

- Наши почти все с Запада... Не знаю даже, что там и как...

- Понятно. И хохлы из военнопленных ни чо хорошего не рассказывали. Не дергайся, все на соплях держимся. Виду не подавай! Ветка эта, Макаров, здорово меня беспокоит. Не по-хорошему ее ведут. Ничего тут хорошего нет. Узкоглазые на нарах вчера оленину дохлую в лагерь подвозили, плюются на нас...

- Видел.

- Сны тоже видишь?

- Вижу.

- Сообрази до вечера, как сделать такое... Ну... Понимаешь?

- Договаривай. Я не сука, но договаривай до конца, Рваный!

- Э-эх! Одна надежда, что не сука. Мы умрем? Скоро умрем, Макаров?

- Скоро. И, судя по жирным чибасам, наша охрана в себе тоже не уверена. Когда ты видел такие чибасы в старой зоне? А тут глянь, две затяжки - и в снег! Нас сторожат проштрафившиеся. Я давно их приметил. Собак почти фаскают. Опущенные. Они почти зэки, их послали сюда с нами вместо зоны. Кого-то упустили на прежнем месте, наверно. Знаешь же, нынешний закон: охрана упустила, всю смену вместо не пойманных зэков садят - чужой срок досиживать...

- То-то они за каждым беглым, как за зверьем, по тайге охотятся. Значит, положат всех, - с тоской протянул бригадир, глядя на багровую полоску горизонта, где далеко на Западе садилось неласковое зимнее солнце.

- Всех положат, - эхом повторил Макаров. - Здесь случайных - никого нет. Наших фраеров из барака всех после майской бузы набирали.

- А у нас в 326-м лагере несколько блатных тоже весной сдернуть хотели, кабанчика решили из мужиков себе подготовить. Козлы. А я зону держал. После допросов - самосуд им устроил. Терпеть не могу, когда кто-то решает людей жрать. За моей спиной. Теперь сами мы все кабанчики. Макаров, ты можешь сделать так, чтобы часть звеньев с виду были как новенькие, а при подходе состава утопли, а? Ведь мать-то у тебя крещеная была? - с надеждой спросил Рваный.

- Нет, не крещеная. Я еврей, - безразличным тоном сказал Макаров. - Два года назад во сне проведывать приходила, сказала, что всех во рву... Всех... Так что посылок моих тебе больше не шмонать, Рваный!

- Ты отвернись, Макаров, сопи в сторону! Утрись, давай! На еще чибас! Да не давись соплей! Моих всех при мне в двадцать восьмом шлепнули. У нашего же амбара! Нечего мне с тобою делить! И если пропадать, то не за этих горбатых проверяющих, которые на крови ряхи отъели!

- Наши мужики вторую неделю шляпки у костылей стачивают, - тихо, но с нажимом сказал Макаров.

- Хорошее дело! Гляди-ка, и мы вторую неделю, заметь, ваших по сявкам не мочим и сами костыли сшибаем. Сознательные, бля, - радостно подхватил бригадир. - Как-то надо объединять усилия, морда жидовская?

- Надо, Рваный! А за морду жидовскую ответишь! - беззлобно ответил Макаров, впервые улыбнувшись за весь разговор шутке бригадира.

- По понятиям, Макаров! Ты же инженером на воле был! Не какой-нибудь мужик! Звенья нужные, когда укажешь? - неприметно толкнул его в бок Рваный.

- Грунты проверить надо. Скажи шестеркам, чтобы на откосах по жмене безо льда в котелки прятали после обеда. Из свежей выработки пускай берут, сразу после кайла. На откосы только ваших блатных поссать выпускают.

- Ладно, сейчас пригнись, бить буду! - шепнул бригадир и, неожиданно вдарив промеж глаз так и не успевшего пригнуться Макарова, и тут же заорал, косясь на направлявшегося к ним охранника: "Я тебя в последний раз предупреждаю, сука! Филонить у меня никто здесь не будет! Урою, гнида! Кровью блевать - будешь! А филонить - хер тебе с ушами! Шевелись, враги народа, сучьи дети! Шпалы брать с синими номерами! Пелагра недоношенная!"

* * *

Что неуловимо менялось вокруг. Старшина Поройков, прошедший не одну зону, несколько пересылок, распределителей и крупных лагерей чувствовал это кожей лица. Ему казалось, что он никак не может поймать уловить странный ритм, целиком наполнивший теперь каждый вдох и выдох вокруг. Непорядок. Во-первых, ритм должен быть задаваться им, Поройковым, а, во-вторых, все непонятное на его службе обычно заканчивалось пером в бок. Поэтому он напряженно присматривался к жизненным изменениям вверенного охранению контингента усиленного режима.

Охрана теперь весь день растерянно топталась у шалаша на косогоре, глядя сверху, как голодные зэки, просмоленные всеми ветрами неволи, дружно впивались в мерзлую землю. На тачки теперь почему-то вставали пожилые дистрофики, едва переставлявшие ноги в середине колонны. Они же таскали теперь сучья к общему костру, грелись, сколько хотели. И никто из блатных, сноровисто махавших кайлом на откосе, почему-то не смел раскрывать на них хаяльник.

Драки на ночевках тоже прекратились. И за движением неровной колонны людей в ватных бушлатах, с виду подчинявшейся сонным охранникам, чувствовалась своя жесткая организация. Пусть. Так было всегда. Но не было чего-то важного, непреложного атрибута зоны - вражды статей. Впервые после перехода на новое место отряды не разбивались на вояк, психов, баптистов и прочих, будто кто-то перетасовал их как карты, выложив в рядок лишь по весу. В отряды теперь становились, молча, плечо к плечу, синие от наколок блатные и цинготные, терпеливые мужики.

По лагерю перестали шататься потерявшие рассудок от голода опущенные, потому что вместо двух наглых урок в пищеблоке неожиданно оказались два оставшихся в живых священника из Белоруссии. Но больше всего Поройкова потрясло, когда он увидел, как несколько мужиков-дистрофиков, сидя у стенда социалистического соревнования, с упоением слизывали с пальцев коричневый клейстер. В лагерь доставили всего шесть посылок с ржаным хлебом, который после размораживания в кипятке приобретал вид коричневого студня. Все посылки предназначались уважаемым на киче блатным с самыми кровавыми сроками, но почему-то никто из них хлеба из собственных посылок по морде не размазывал.

Во всем чувствовался жесткий порядок, как и положено в режимном учреждении. Проблема заключалась для Поройкова не в порядке, а в том, что этот порядок исходил вовсе не от руководства их подразделением, а, значит, представлял опасность как для всего лагеря, так и для него, Поройкова лично.

Опытный старшина чувствовал, что зэки сплотились возле матерого вожатого по старому лагерю. Причем все. Блатные, фраера, мужики. У них явно появилась цель. А весь опыт подсказывал старшине, что цель зэка может быть направлена лишь исключительно во вред охране. Прикидывал он так и этак. Концы не сходились. Сдернуть собрались? Куда? И как? Отсюда не сдернуть. Подойти, разве, да спросить самого Рваного? Вот смеху-то будет!

Хуже всего, что Поройкову снились эти изнуряющие бесконечные сны. Нет, раньше тоже всякое снилось. Особенно про Ленку. Ну, как он приезжает домой в Подтелково, а она, падла, с безруким Михасем живет. И он еще, главное, думает до утра, что же с этим Махасем делать, бить-то его как? Инвалида гребаного. И мать, главное, до утра воет, и Ленка... Прямо в голове.

Но сейчас ни Ленка, ни Михась вообще не снились. Почему-то снились только два странных проверяющих, за которыми он до утра ходил конвоем. Причем, когда он в конце августа действительно сопровождал их по всей длине будущей ветки, ничего странного ему тогда в них не виделось. А теперь в каждом сне он вдруг примечал в них то какие-то шевелящиеся горбы на спине, то стремительную походку боком, то вдруг даже начинал понимать это пощелкивание, которым они между собою переговаривались. Один все беспокоился, чтобы ветка пересекала весь циферблат. Так и щелкал клестом второму: "Циферблат! Циферблат!" А второму почему-то от всего циферблата только восемь частей надо было, но подзузукивал он второму как-то не на русский манер: "Восем част! Восем част!" Точно! Так немцы поволжские в 257 лагере на Вишере цемент для раствора отмеряли: "Одна част, два част."

Каждую ночь Поройков теперь мучался мыслью, почему кроме него не видит, что проверяющие - немецкие шпионы. Во сне он каждый раз пытался писать донос самому главному начальнику генералу НКВД, запоздало сожалея, что бросил школу после пятого класса. Хотя кто бы тогда мать кормил с пятью оглоедами на руках? А утром Поройков понимал, что вся эта хрень, что теперь настойчиво ему снится - следствие того порядка, который кто-то наводит в лагере без его участия. И ведь даже овчарки - умные, проверенные суки, только смотрели на Поройкова какими-то тоскливыми глазами и даже не рычали на подконвойных.

У него хватало опыта и жизненного ума выявить рано поседевшего коротко стриженого фраера с пятью пунктами по 58 статье, которого на удивление часто лупцевал бригадир Рваный. Зря он это делал, зря. Слишком спешил, с-сука. С наблюдательного пункта Поройков собачьим нюхом чувствовал, что сам бригадир, после каждой зуботычины, бежал выполнять какие-то тайные распоряжения этого стриженого фраерка.

Почва уходила у Поройкова из-под ног. То же чутье ему подсказывало совершенно недопустимую для его душевного равновесия мысль, что вовсе не сдернуть с кичмана собирается эта серо-черная рвань, что все их усилия направлены на рост производительности труда и досрочную сдачу объекта социалистического строительства. И от этих мыслей хотелось задрать голову к рано темнеющему небу и по-волчьи завыть на прозрачный рожок Луны.

ВЫБОР

Так ведь и с Седым полная непонятка получалась. Лежит, блин, уткнувшись в стенку носом. Нюхач называется. Жрать стал отказываться. И до полного венца всему ихнему мероприятию три дня осталось, не больше.

- Слушай, Седой, а ты сам когда-нибудь те врата видел? - спросил Ямщиков. - Ну, хотя бы раз запирал? Рыжий ведь еще про какие-то битвы говорил вроде, в которых ты участвовал.

- Там, в сущности, никаких битв не было, - спокойно ответил Седой, пребывавший в последнее время в каком-то полуобморочном состоянии. - Народ тогда был другой. Вот евреев тогдашних взять. Войско собиралось мигом. Я, в принципе, тогда даже в Факельщике и Воине не нуждался. Народ потому что веру имел, собственную любовь хранил и за нее дрался. Просто выходишь, к примеру, на стихийно возникающий митинг и объявляешь: "Так и так, господа-товарищи! Я - Нюхач. Несу, блин, в себе надежду на спасение. И если вы немедленно не возьметесь за ум, никакого спасения вам не будет. От хрена вам уши, а не спасение! Погрязли вы в том-то и том-то, ссучились, одним словом!"

- А они чего? - с любопытством спросил Ямщиков, явно увлекшись историческим рассказом.

- Я же говорю, организованный народ-то был. Ковчег тут же выносят, трубы иерихонские в зубы зажали, и вперед строевым шагом! Какой там в задницу Армагеддон! Ни разу до крупняка дело не доходило, - вдохновенно рассказывал Седой, размахивая руками.

- А если они не поверили бы? - проявил аналику мышления Ямщиков.

- Ни разу такого не случалось. Причем, что характерно, просто скажешь: "Сон мне был! Что вы все суки! Господь на вас гневается!" И сразу же проникались. О душе своей народ думал! - расхвастался Седой.

- Ты смотри! А помнишь, как мы в той же Дании, где, блин, все в ожидании, тогда еще мы уговаривали всех подсобить, умоляли! Про душу ты им еще бессмертную рассказывал! - разнервничался Ямщиков.

- А ты про инквизицию вспомни! Во что она превратилась! А я так полагаю, что туда опять наши дружки проникли, чтобы все идею извратить. Помнишь, гезы рассказывали про двух странных инквизиторов из Германии, которые без охраны не боялись по самым глухим местам шастать? И еще, помнишь, "Молот ведьм"? Книжка-малышка, по которой половину Европы выжгли? Так вот она была написана как раз этими двумя инквизиторами из Германии! А вспомни всех инквизиторов, которых мы потом знали! Они же без охраны и двух капитанов до сортира во дворе пройти не могли! Им бы мигом башку проломили! А что те двое творили? - в запальчивости ответил ему Седой.

- Точно! Значит, наши друзья тогда инквизиторами заделались! Вот суки!

- И ведь раньше все население с сарказмом к самому существованию ведьм относилось! А инквизиторы были лишь тайным сообществом, воинством Христовым, которое несло вахту, отслеживая появление саров по нашим древним описаниям. И как только охота на ведьм стала вдруг прибыльным делом, когда имущество сжигаемого делилось тут же между Церковью, доносчиками, судейскими, так и пришел конец поискам собственно саров. Все поменялось. Сама Церковь поменялась. Скажи кому-нибудь, что раньше делопроизводство церковное велось на древнееврейском, а служба - на древнегреческом, и что латынь даже изучать никому в голову не приходило - ведь никто не поверит!

- Твою мать!

- Вот, Грег, кстати, о матери. Ты тут столько отирался, а никакие корни родственные не нашел? - с непонятным, жадным интересом спросил его Седой.

- Не-е... Так и искать-то некогда было, все время в командировках.

- Странно. Раньше все-таки легенды более основательно привратникам составлялись.

- И не говори.

Чем ближе продвигались они к той наклейке в расписании про бывшее Подтелково, тем меньше народа оставалось в вагоне. И, странное дело, пассажиры, покидая их вагон через ближний тамбур, словно делали какой-то выбор для себя. Некоторые стучали в их двери, кланялись на прощание этой дуре набитой, желали счастья. В будущем.

Старуха из восьмого купе почему-то наоборот к Ямщикову начала на выходе прикалываться. Мол, сыночек, нехорошо мать-то забывать. Какую мать? Твою мать. Перемать. Потом давай, главное, ихнего жида-предводителя крестить. Нюхача-Седого. А тот, главное, ни чо, не отпирался. Спасибо, говорит! Так бабка даже завыла в ответ: "Спаси вас Бог, сыночки!"

Интересно, а если бы у него, Ямщикова, в самом деле, была мать, она бы тоже к старости сдвинулась?

Ну, это-то как-то можно было перетерпеть. Хрен с ними. Труднее было принять то, что некоторые почему-то наоборот останавливались возле пятого купе, прикладывая в забытьи ладони к двери, будто стараясь причаститься напоследок к тому, что она скрывала от их незрячих глаз. И от этого становилось как-то не по себе. И еще этот Флик многозначительно подмигивал Седому, намекая, что, мол, напрасно они ему не поверили, когда он трепался про пятое купе. А на Ямщикова даже не смотрел. Не смотрела. Блин.

Да когда был перевес сил был в пользу привратников? Такого чо-то Ямщиков-Грег не припоминал. Все время приходилось за все задницы отдуваться. Никакого перевеса и теперь ни Седой, ни Ямщиков, внимательно прислушивавшиеся на стоянках к выходившим пассажирам, не чувствовали. Скорее наоборот, народ, в большинстве своем все охотнее кланялся пятому купе.

Кто, собственно, заглядывал к ним попрощаться? Старик с орденскими планками, бабка эта из восьмого купе, женщина с теми шелудивыми пацанятами, которой иногда помогала водиться Марина... Да, кто был с детьми, почти все попрощаться заходили. И ихние заморыши радостно выглядывали из-за мамкиных полушубков, с любопытством пялясь на Седого, так и не снимавшего своих черных очков.

А вот командировочные - сытые, уверенные в себе, из купе которых тянуло хорошими, вкусными продуктами, пьющие вахтовики и другие какие-то непонятные личности, в физическом плане представлявшие все-таки больший интерес для будущего войска, нежели полоумные старухи, почему-то, в массе своей, готовы были даже ручку у пятого купе облизать. Вот суки.

Новые пассажиры в вагон не садились. Нет, студенты там разные пробовали прорваться на халяву... Зэки тоже несколько раз возле вагона крутились. Вроде после амнистии. Но как только увидят пьяного Петровича с Кирюшей на шее, так все почему-то руками сразу отмашку давали. "Идите вы в жопу!" - так это надо было понимать. И вагон весело катился по поющим рельсам дальше. Прямиком, непосредственно туда.

* * *

Огромный, конусообразный чум, стоящий в центре будущего города Живого Бога был наполнен людьми, нараспев повторявшими странные слова заклинания, которые они твердили ночами последний месяц. В центре, двумя смыкающимися неровными окружностями были разложены костры. Сизый полупрозрачный дым от поленьев поднимался по ободранным стволам, терпко пахнувших умирающей хвоей, к кусочку насыщенной небесной сини, видневшейся из чума до захода солнца. Изредка с ветром в чум залетали легкие колючие снежинки. Они тут же таяли, холодной росой оседая на лицах.

Женщины в белых балахонах подползли на коленях ближе к кострищам и затянули заунывный речитатив, будто старались убедить кого-то там, внизу, что миг пробуждения настал. Выхватывая остывающий пепел кострищ, они посыпали им волосы, натирали щеки. Их высокие визгливые голоса сливались в непрерывный зов, разносившийся далеко в округе. Он проникал в стволы деревьев, которые на морозе вторили ему нестройным гудением. Но еще дальше, в самую их сердцевину проникал ритм бубнов. В них изо всей силы, в забытьи били мужчины, сидевшие вокруг женщин у самых расшитых пологов. Толпа камлала. Они знали, что как только придет Хозяин, как только он вернется, так все будет у них хорошо. У них, у единственных, ведь они давно все поняли и успели раньше других. А вот тем, другим, которые когда-то в оставленной внизу жизни делали им плохо, сразу станет так плохо, что тогда они узнают, как плохо было им.

На середину кострищ медленно выходил Око Живого Бога. Он давно уже отказался от прежнего имени, да и никому, из сидевших вокруг костра братьям и сестрам, не пришло бы в голову назвать его прежним именем. Та жизнь закончилась. Впрочем, пока еще нет. Но последние минуты этой жизни истекали. Сама жизнь заканчивалась. Они это чувствовали. Они отходили от этой жизни к какому-то иному существованию. Око Бога обещал, что у них вырастут крылья, что они будут неимоверно счастливы. И они чувствовали, что он прав, ведь по ночам, когда они пели свои молитвы, у них нестерпимо чесались лопатки, будто сквозь спину действительно пробивались странные кожистые крылья.

Да и сам Око разительно менялся с того времени, как начал подготовку к приходу Хозяина. Он почти не разговаривал. Рацион его питания тоже резко переменился. Каждый день ему приносили теплую дичь, Око теперь жрал только парное, сырое мясо. А один раз ради смеха один из братьев приволок из леса шустрого лисенка. Так Око набросился на этого лисенка и схавал его живым. Вместе с шерстью. Даже страшно стало. Но только на мгновение. Потом всем сразу стало весело. Радостно так. Но страх почему-то все равно остался где-то далеко в глубине. Там. Только говорить об этом было нельзя. И ее давно уже не должно было быть. Око обещал, что всех избавит от нее, потому что толку в ней никогда не было никакого. Она умела только болеть. Душа. Болела и мешала жить легко и радостно.

Родинка на его переносице Ока Живого Бога покраснела и неестественно набухла. Она выдавалась теперь над всей его бывшей личностью, а кожица над нею становилась тонкой, восковой. А иногда даже казалось, что под этой глянцевой багровой кожицей что-то шевелится. И с затаенным восторгом братья и сестры ждали, что же будет, когда она однажды прорвется...

РАЗГОВОРЧИКИ В СТРОЮ

- Слушай, Макаров, но ведь душа-то у нас есть, правда? И бог где-то должен быть, а?

- А... Ты про это... Что, Рваный, тоже не нравится, что душа и Бог - суть поповские фетиши?

- Не нравится, Макаров. Особенно в данный исторический момент.

- У нас на заводе, перед тем, как меня посадили, собрание проводили профсоюзное. Коммуниста одного хвалили за производительность труда. Вот, привожу дословно: "Анищенко душой болеет за порученное ему дело!" Или еще вот, захожу в партком. Там секретарь нашей ячейки в трубку телефонную кому-то кричит: "Да не дави ты на меня, ради Бога!" Можно сказать, что мир - простой, как задница, с одной дыркой посередке, но при этом каждая тварь прекрасно осознает, что есть у нее душа! Есть!

- Значит, есть. Мне, понимаешь, сейчас надо знать точно. Мне как-то проникнуться надо, чтобы братву в руках зажать.

- Ваших блатных через конвейер не пропускали?

- Да нет... вроде. Зубы выбьют - и ладно.

- А у нашей 58-й статьи это самым страшным считалось. Когда не бьют, кормят даже, но спать не дают. Вообще. Только чуть закемаришь, вежливо пробуждают. Вежливо. И следователи конвейером меняются. Свеженькие. Ты вот скажи, Рваный, если бы у наших врагов народа только тело было, то на кой ему спать? Ведь и так сидишь - ни хрена не делаешь. Спать-то тогда зачем? А то-то и оно, что во сне душа отдыхает и где-то, видно, чем-то питается. Вот какой части тела это надо! Поэтому мучительнее было, когда пытку не тела, но вот этой самой души устраивали. При этом и следователи, и подследственные были уверены, что никакой души не бывает.

- Ты смотри, что суки делали! Спасибо тебе, Макаров! От всей души!

- За что, Рваный?

- Да так, в принципе, не за хер. Пригнись, сейчас бить буду... Работать, суки драные! Вкалывать будете, гниды, до полной победы социализма и разгрома фашисткой Германии! Давай, бывай, Макаров! Я тебя в следующий раз изнахратю, п..к!

* * *

И в одно паскудное утро, когда колонна, как всегда организованно, построилась почти без участия конвоя, зажав в средние ряды явно повеселевших пелагриков, Поройков, глядя на своего молодого лейтенанта с такими же тоскливыми, как у овчарок, глазами, решил наводить свой порядок во вверенном ему гарнизоне собственными силами.

В качестве суки он наметил себе молоденького чахотошного блатного, которого Рваный снял с кайла и поставил вместе с дистрофиками на заготовку смоляных факелов. Вид у парнишки был хорошо притертый зоной. Поройков мог бы побожиться, что и на свет-то он появился за колючкой, если бы не знал точно, что никакого Бога нет.

Убедившись, что Рваный выскочил на другую сторону откоса, где пара здоровых воронежских налетчиков понедельниками вколачивала костыли, Поройков решил колоть блатаря немедленно. К факельщику он подошел неожиданно сзади, молча сбил с ног и стал методично крушить прикладом верткому, как угорь, фраерочку ребра и зубы. Он отрезал ему путь, не давая откатиться в сторону от костра. На удивление, парень не выл, но, катаясь по стремительно розовевшему снегу, старался спасти даже не голову и живот, а только кисти рук. Поройков еще не вошел в настоящий раж, как произошли странные вещи, саму возможность которых он никогда не допускал даже во сне. Сзади на нем с мычанием бессильно повис немой доходяга, на лбу которого давно была нарисована местная прописка, а в левую ногу, разрывая валенок, вцепилась Пальма. Его Пальма. Мир стал опрокидываться в голове у Поройкова, в бессилии передернувшего затвор.

- Поройков! Прекратить! - орал, размахивая руками, бегущий к ним лейтенант.

Да что же это? Они все с ума посходили? Блатной сумел-таки встать на ноги перед лейтенантом и, отплевываясь кровью в сторону, пытался даже лыбиться разбитым ртом. Он посмотрел Поройкову в глаза, и до старшины вдруг только теперь явственно докатился тревоживший его смысл восторженного ритма, которым дышало все вокруг него.

"Мы умрем!" - звонко стучали с откоса понедельники.

"Мы умрем!" - визгом отвечали им пилы из ближнего леса.

"Мы умрем!" - шептали, потрескивая смолой, факелы.

"Умрем! Умрем! Умрем!" - непрерывной очередью выводили топоры.

Поройков посмотрел в глаза лейтенанта, в которых ответом на все его размышления стояла та же спокойная мысль, вскинул винтовку на спину и, с ненавистью цыкнув на поджавшую хвост Пальму, пошел с обходом вдоль желтевшего свежей галькой откоса.

* * *

Через две недели, вновь не найдя ни в накладной, ни в нарах характерных небольших ящиков с желтыми наклейками Камской пуговичной фабрики имени Клары Цеткин, в которых конвой получал новый боезапас, Поройков даже не удивился собственному спокойствию. Внутри его головы просто сильнее застучал понедельниками тот ритм, с которым он дольше всех не мог смириться. Похоже, что и зэки, разгружавшие нары были обескуражены не меньше конвоя.

Проверяющих теперь ждали каждый день. И все-таки дрезина появилась неожиданно. Ихняя, лагерная дрезина. Поройков только успел подать команду Пальме и побежал, к подготовленной три дня назад огневой точке. Узкоколейка шла из самого лагеря, а ветер в тот день как раз был северо-западный. Поэтому на ветке никто не услышал ни звука. Лишь после подхода дрезины со стороны лагеря потянуло гарью, и что-то полыхнуло несколько раз. Видно, взорвались бочки с дизелем. Вот почему с-суки автоматы не дали! Кто-то из блатарей, пробегая, успел тюкнуть по шпале, болтавшейся на веревке возле шалаша охраны. Ладно, если два лесных отряда все-таки услышали этот тягучий звук.

Царапаясь по откосу вверх, отчаянно старались спастись проходчики. Ни хрена. Поройков, деловито осматриваясь из гнезда, понимал, что до вершины откоса доползти не успеет никто. Понимали это и несколько доходяг, по-звериному, без слез вывших, бессильно прислонившись к крутому, почти отвесному склону. Возле них металась растерянная охрана. После двух выходов на охоту, жрать-то что-то надо, почти ни у кого даже патронов не было. А последние коробки они еще неделю назад проиграли в карты Поройкову, на организованных им с этой целью посиделках. Овчарки не лаяли, не выли. Они просто сидели и грустно разглядывали людей слезившимися от ветра глазами.

Не обращая ни на кого внимания, навстречу дрезине шел их лейтенант с серым застывшим лицом. На три шага позади него, как и положено зэкам, за ним продвигались бригадир Рваный и тот стриженый враг народа номер В-986. Шестым чувством охранника Поройков тут же понял, что в правом рукаве у Рваного, скорее всего, отпилок. Что держал враг народа, Поройков так и не понял, но от души пожелал, чтобы зэки дошли под прикрытием лейтенанта до дрезины.

Дрезина сбавляла ход. Собственно, никто никуда не торопился. Начинало темнеть, и Поройков подумал, что до темноты с ними управятся. Очевидно, такого же мнения был и чахоточный факельщик, который начал торопливо поджигать все заготовленные факелы и втыкать их в железные треноги, будто испугавшись, что уже не успеет выполнить свою работу до темноты.

Дрезина остановилась возле лейтенанта. Два совершенно одинаковых полковника смотрели поверх голов. Предусмотрительный Поройков проследил за их взглядом и понял, что ни хрена он в своей жизни предусмотреть не мог. Сверху откоса послышались очереди, и серо-зелеными, неловкими плодами оттуда посыпались, неловко раскидывая в полете безвольные руки, две лесные бригады вместе с взводом лагерной охраны. Они катились со странными, успокоенными лицами по обледеневшей гальке откоса возле самого гнезда Поройкова. И он видел, как постепенно замирала жизнь на лицах доходяг внизу, как успокаивались, остервенело царапавшиеся вверх, блатные.

Срываясь за мертвецами, живые лежали у подножия сопки, не шевелясь. Поэтому на лицах проверяющих появилась озабоченность, одного их взгляда на сопровождавший конвой было достаточно, чтобы с дрезины по направлению к осыпавшимся телам начали спускаться автоматчики. До заката было еще далеко, но яркие алые полосы на жестком крупянистом снегу, масляно блестевшие на скупом солнце, казались бликами раннего заката.

Вначале Поройков даже не понял, что же вдруг произошло. Единственное, что он почувствовал сознанием, почти полностью отстранившимся от странных и безмолвных картин, было нестерпимое желание стрелять. Но за мгновение до того, как он начал прицельный огонь по автоматчикам, он увидел, как их сбившиеся в стаю овчарки по команде чахоточного факельщика встали на пути автоматчиков, как вдруг странным светом вспыхнули за его спиной факелы, преграждая любому путь к сопке...

И еще за несколько мгновений до того, как Поройкова прошила автоматная очередь сверху откоса, он боковым зрением увидел драку бригадира Рваного и его зоновского дружка В-986 с двумя проверяющими на дрезине. Причем глаза врагу народа тот проверяющий, что стоял слева, вырвал почти сразу - одним отточенным движением длинных заостренных когтей, а бригадир Рваный, пытаясь его прикрыть, ловко шпынял ставших почему-то горбатыми проверяющих отпиленным по середке куском лома. И вроде как тот зэк, с залитым кровью лицом, опустился на колени возле валявшегося на насыпи лейтенанта, которому второй проверяющий быстро чикнул когтями по шее, прервав его доклад. Что там этот зэк делал на ощупь - Поройкову почему-то надо было непременно узнать, пока медленно меркло сознание. Он успел еще услышать взрыв со стороны дрезины, и только тогда догадался, что тол захватил с собой Рваный, который работал в старом лагере взрывником на диабазе. Потом сразу вдруг стало темно, но испугаться Поройков не успел, потому что рядом с ним, радостно виляя всем телом, уже бежала умница-Пальма...

* * *

- Слушай, Седой, может, ворвемся к ним среди ночи, да и прикончим, а? Пока есть силы? А? Хули мы с ними по стране мотаемся, терпим эту погань возле себя? Ведь мы теперь знаем, что это точно они! Чо ждем-то?

- Не забывай, что прикончить их нельзя, Грег. Они бессмертны. И мы посланы сюда не за этим. Мы только идем по их следу. Как только они попытаются открыть врата - мы постараемся их закрыть. Вот и все.

- Так ведь они нас точно того! Ты - чудо свое отдал! Флик - сдвинулся...

- На Флика не наезжай! Если нам каюк будет, то ты - не меньше его виноват! Да-да! Думаешь, я про твои походы в тамбур не в курсе? Вот и помолчи лучше! Знаешь, мне тут удав Петровича снился, будто я с ним разговаривал. Ты только не смотри на меня так! Мне там мысль у него одна понравилась. Он считает, что если миру суждено погибнуть, то никакие привратники его не удержат. Мы просто должны пытаться оказаться там, где они эти врата открывать будут. Наша задача - дойти до врат живыми. Хотя бы раз, Грег. Там - сориентируемся по обстановке.

- Вот, бля! А этого гадского змея, который живет у Петровича, я вообще на дух не воспринимаю. Особенно после того, как он у меня как-то в башке до утра хихикал над какой-то пакостью. Все шипел, что сюрприз меня ждет большой-пребольшой. И когда такой вот червяк говорящий про сюрпризы шипит, то, сам понимаешь, мало, что хорошего ожидается. А что мужику вообще от этой гниды перепадает в смысле сюрпризов, мы знаем из сказочки про райские яблочки... Тоже, бля, такой сюрприз был!

- Да какие там еще сюрпризы! Мы-то с тобой отлично знаем, что задницу нам надерут, вот и весь сюрприз будет.

- Я ведь надеялся, Седой, что отпустят нас на этот раз. И Флику даже пообещали, когда обратно сюда посылали.

- Да кто ему такое обещал? Думаешь, это от них зависит?

- А от кого это, блин, зависит? Я, Седой, почему-то очень это знать хочу! Для начала бы я тому, от кого это зависит, глотку бы вырвал, а потом бы серьезно поговорил!

- Разговорчики в строю! Неужели ты до сих пор не понял, от кого это зависит? Дурак! От тебя это зависит! Понял? От тебя! Все бы глотки он рвал! Хрен рваный!

СЛЕЗИНКА

- А-а-а... - истерично выли женщины, не чувствуя подступающего холода, неотрывно глядя слезящимися глазами на расплывающееся пятно затухающего пепелища посреди чума. Они раскачивались под рокот бубнов в своих белых хламидах, и чувствовали, что Хозяин уже близко. Им будет хорошо с Господином! А всем будет плохо! И все еще там внизу пожалеют, о том, что когда-то обижали их, таких беззащитных.

Над раскрытым зевом огромного чума собирались свинцовые тучи. Дым уже не удерживал снег, который каплями шипел на остывающих углях.

- Нет! - заорал вдруг Око Живого Бога. И все братья и сестры вдруг поняли, что ему внезапно резко расхотелось становиться этим самым Оком, что он сам вспомнил, некоторые светлые моменты в бывшей невозвратимой уже жизни Кольки-якута. Но было поздно. Надувшийся на его лбу чирей лопнул, отчего глаза бывшего Кольки утратили всякий смысл и застыли, а из сукровицы на лбу вдруг вылез странный шевелящийся отросток и, качаясь на тонкой ножке, леденящим взглядом внимательно посмотрел на каждого, и каждому, камлавшему о нем, заглянув в душу. От одного мимолетного взгляда в каждом тонкой папиросной бумажкой вспыхивала и тут же гасла навеки его Душа.

* * *

Утром последнего дня Ямщиков проснулся от непонятной боли в груди. Ни хрена ведь никогда не болело. Было рано, поэтому Флик никуда еще не пошел по вагону. Да вроде и не собирался даже. Хотя еще вчера этой самой Марине Фликовенко нравилось шататься по пустым купе, собирая брошенные журналы. И почему-то к своим дружкам-подружкам она не отправилась. В прицепном вагоне, кроме первого и пятого купе, оставались занятыми только два купе с милой Маришкиной компанией. Две распутные девки и трое мужиков-нефтянников. Пьяные в жопу.

Сама эта Марина Фликовенко сидела на своей полке, уставившись в одну точку. А Седой спал вторую ночь внизу, напротив нее. Силы его явно были на исходе. Грипп, видно, подхватил где-то. Да Ямщиков припоминал, что здоровьем-то он никогда не блистал. То понос, то золотуха. И вот сейчас лежал тоже в своих страхолюдных очках и молчал. В движении вагона что-то было непривычным, будто само движение затягивало куда-то, куда Ямщикову совсем было не надо. И Марина эта вздыхала как-то непривычно тяжело. Не хихикала даже. Как ведь ей весело было с нефтянниками! А сейчас сидит, овца смирная!

Да и самому Ямщикову почему-то было совершенно неохота выходить в коридор. Причем, до утра он два раза и прикорнул-то всего. А дежурил эту ночь Флик. Дежурила. Наконец-то сподобилась стерва. Так ведь, казалось бы, можно было отдохнуть, выспаться перед боем, но почему-то душа была не на месте. Да еще, главное, как закемаришь, так один и тот же сон снится. Будто по вагону ползает гаденыш Кирилл, сопровождая, будто бы эту самую Марину Фликовенко. Абсолютно голую. Нет, голую в натуре! Ну, в принципе, она, конечно, ничего так себе, относительно. Но голая. И Ямщиков бы понял еще, если бы какой-то смысл в эту обнаженку был вложен. Политический, хотя бы. А то ведь, главное, удав всю дорогу объяснял ей схему эвакуации при пожаре, где чо у Петровича на случай пожара припрятано. Ящик с песком показал. То да се.

В журналах, которые Марина стащила со всего вагона к ним купе, Ямщиков картинки такие встречал. Художник рисовал. Бабы там тоже все больше голые были. С гадами вперемешку. Природа разная. Динозаврики. Производства вокруг - никакого. И, в принципе, понятно, что женщине в таком месте одеться не во что. Да с гадами только и остается дружить на такой природе. В общем, там такой художественный прием Ямщиков в целом считал оправданным.

Но то, что сам он, налиставшись журнальчиков, начнет настолько не по-товарищески сны про Флика смотреть, такой подлости он раньше в себе не замечал. Чо-то.

Потом Седой грустно спросил Марину с неизменной ласковой усмешкой: "Что видим, Мариша?"

- Они все встали не на нашу сторону, - обескуражено ответила ему она, пожав плечиками.

- Значит, скоро начнут. Ночи ждать не будут, - тихо произнес Седой.

Ямщиков, слушая их тихий разговор на своей верхней полке, только поежился, прикинув, какая очередь собирается на его задницу. То, что помощи от соратников ждать не приходится, он давно понял. И сразу как-то особенно жрать захотелось. И водки. Много. Чтобы все последующее воспринимать под хорошей анестезией.

- Вот что, давайте сортир посетим организованно, чтобы потом не было мучительно больно. А после него я в вагон-ресторан сбегаю, пока нас не отцепили, - предложил он, спускаясь к попутчикам.

- Теперь уже не отцепят, - сказал Седой.

- Ага, самим как бы за что цепляться не пришлось, - поддакнула Марина.

- А чо это вдруг такие перемены в планах, дорогие товарищи? - спросил Ямщиков.

- А то, что теперь диспозиция меняется, дорогой товарищ. Мы теперь что-то вроде кабанчиков. Слыхал про такое? Как только наши блядские нефтянники свой выбор под утро сделали. Нас будут Живому Оку скармливать.

- Откуда такие противоречивые сведения? Давеча мы, вроде, про врата говорили, - в растерянности выговорил Ямщиков.

- Открыли они их, Гриша. Сегодня ночью открыли. Ты в окошко глянь! - грустно произнесла Марина и посмотрела, на Ямщикова так, что у него от ее голоса как-то нехорошо екнуло в груди.

Он поднял кожаный полог над окном, за которым еще не прояснило. Вагон катился совсем в другую сторону, по каким-то незнакомым местам, скатываясь, видно, с крутого спуска. Поэтому Ямщиков так понял, что отцеплять вагон им уже действительно не придется.

Стояло темное зимнее утро. Но даже в кромешной тьме Ямщиков разглядел, что с неба жирной сажей валил черный снег...

Вроде, все было как обычно в вагоне. Тихо, главное. Но ссать сразу расхотелось. А этот Петрович, чувствуется, спокойно дрых. Спился, видать, с этим опарышем-переростком. Хотя на какое-то мгновение Ямщиков не поверил своим глазам, подумал еще, что, наверно, сажа это и сыпала за окном вагона. Неизвестно, кого еще Кирюша сожрал. Может в кирзе кого-нибудь. Так с одной кирзы столько сажи натрясти может!

Нет, шалишь. Движение началось. Внутри вагона зашевелились суки, даже Ямщиков это почуял. Сам же вагон вдруг стал пробуксовывать на спуске, с кряхтением замедляя ход. Ямщиков обернулся к Флику: "Это ты? Ночью песку, что ли, со змеем этим из пожарного ящика в буксы сыпанули?"

Флик только виновато закивал белокурой головой: "Ага! Кирюша говорил, что надо на всякий пожарный случай... Говорил, что в пожарных случаях - песок первым делом помогает! Не виноватая я!"

- Да заткнись ты, Флик! Ладно, что сыпанули, фиг теперь нас кому-то скормят, не успеют! - нарочито оптимистично сказал Ямщиков, вынимая из-под подушки ТТ, а из голенища - любовно заточенный кортик. - Хер им с ушами!

В дверь вначале тихонько заскреблись, а потом эта дверь стала медленно надуваться пузырем, ежась в местах ночных пентаграмм. Чпок! Лопнула она большим ядовитым пузырем, растекаясь по пластиковым стенкам купе. Ни хрена себе, люди работают!

За дверью, в тусклом ночном освещении, радостно ощерившись, стояли пятеро бывших Маринкиных компаньона по карточным играм. Может, пару часов назад они еще и были людьми, но сейчас по их виду это можно было сказать с большой натяжкой. Седой выхватил странный инструмент, похожий на гвоздодер и острогу одновременно. Ямщиков тут же вырвался вперед, почти в упор сделав в какой-то роже с клыками дырку, из которой потекла фиолетовая гадость. Зажав Факельщика посредине, Боец и Нюхач стали прорываться из купе. Света в вагоне не было, и глаза тварей засветились...

Не везло им с Факельщиком. Никогда не везло. Ловко орудуя кортиком и стреляя в кого-то вслепую, Ямщиков никак не мог припомнить случая, чтобы этот Флик хотя бы раз зажег свои факелы вовремя. Потом время остановилось, качаясь, остановился и вагон. Драка затихла. Покрошили они их, вроде. Но вагон стоял прямо на кромке циферблата, поэтому повезти им уже не могло. И не повезло. За спиной Марины, которая так и не смогла в толчее разжечь свой факел, в луже крови лежал бездыханный Седой.

Марина впотьмах полезла куда-то к титану. Напрасно, пьяный Петрович титан не разжигал со вчерашнего вечера. Но должен же у нее свой огонь иметься! Какой ты факельщик в жопу! "Фак ю!" - как какая-то сволочь написала в подъезде дома, где раньше жил Ямщиков. Ну, все. Без факелов им точно крышка.

Как же так? На какой такой дурацкий случай потратил Седой свое чудо? За какую такую слезинку, мать ее? Разве высушить все слезы, что довелось ему когда-то видеть? Э-эх! Ямщиков боялся повернуться в ту сторону, где по очертаниям тела в темноте лежал мертвый Седой. Подозрительно сопела у самого уха Марина.

- Ну, чо, Флик, хана нам, вроде, пришла? - прошептал Ямщиков, чтобы как-то ободрить незадачливого другана перед кончиной.

- Ага. Хана, Гришенька! - совершенно по-бабьи всхлипнул Флик, продолжая непрерывно возиться за спиной.

Дверь в пятое купе внезапно отъехала в сторону, и что-то оттуда вышло. Или вспорхнуло. Однако. Хрень какая-то. Причем, в полной темнотище. И оно сразу же кинулось, главное, на Ямщикова, царапаясь. Эта мразь чем-то выбила у него из рук кортик и ТТ. Вроде даже хвостом.

- Гришенька, держи! - услышал он шепот Флика и почувствовал, что в руках у него оказался небольшой, но хорошо заточенный топорик. Вот, бля, про пожарный ящик Петровича он почему-то совсем забыл! Потом за его спиной нестерпимым для тварей светом вспыхнул факел Флика, и Ямщиков окончательно простил ему, что на этот раз он стал бабой.

* * *

Вагон въехал в подготовленный циферблат, почему-то вдруг остановился. Но разве это уже имело значение, если факельщик так и не разжег свой огонь? Все жертвы будут приняты и оценены. Все получит свою цену.

- А-а-а... - еще громче, еще нестерпимее завыли женщины. И каждая из них знала, что уже никогда не сможет остановиться, потому что, разрывая былые балахоны, на их спинах прорастали огромными мясистыми червями, покрытые свежими сгустками крови, отростки, с любопытством вглядывавшиеся в мир, который им предстояло поглотить.

И то, что когда-то очень давно было Колькой, подошло к самому разверстому зеву дымохода чума и подняло голову со страшным кровавым отростком к небу, словно пытаясь кому-то пристально вглядеться в глаза. И на плечи, укрытые белым балахоном с подсыхающими пятнами крови, стекавшей по мертвому лицу, с неба медленно кружась, посыпались черные, антрацитовые снежинки... Существо с воем подняло лапы вверх, будто стараясь дотянуться крючковатыми, серыми пальцами до светлеющих небес.

Черный снег сыпался с молчаливого неба. Время останавливало свой ход. Но среди небольших по-прежнему красивых даже в своем трауре снежинок блеснула всеми сокровищами мира крошечная слезинка. Ничтожная слезинка, каких много, бесконечно много в этом мире. Она падала медленно-медленно, нестерпимо сверкая в отблесках неизвестно откуда пробивавшегося огня, и то, что было когда-то Колькой, попыталось неуклюже отползти в сторону. Но она все же упала на безобразный отросток, прожигая его насквозь...

И языки пламени, что, казалось, навеки уснули в красневших углях, вдруг вспыхнули жаркой, пылающей страстью, сметая на пути все, что минуту назад еще тянуло в горящем чуме свою бесконечную песню...

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Они стояли у опрокинутого вагона. Ямщиков тупо разглядывал просевшие звенья.

- Чистая работа, Флик, - сказал он, почесав в затылке. - Кто-то без нас тут постарался. Причем, заметь, на самой границе циферблата. Еще бы чуть-чуть...

- А вдруг на нас свалят, а? - со страхом спросила Марина.

- А как докажут-то? Этим костылям полвека - не меньше! Сваливать надо. Засасывает вагон-то! Гляди!

Мимо них несся вспаренный Петрович с удавом наперевес.

- Ты куда, вожатый? - окликнул его Ямщиков.

- Приде-е-ет! Придет темный Хозяин Вселенной! В мрак окутает ваши дома! Испепелит ваши очаги! - завопил Петрович, останавливая возле них, чтобы перевести дух. - К Всевидящему Оку я подаюсь... Так Циферблатову и скажете. Мол, в тайгу пошел душу его, Циферблатова отмаливать! Свою-то уж, после ваших номеров, не спасти. Кирюшу в лесах на волю выпущу... Какие же вы все... Гады вы!

Последние слова Петрович выкрикнул уже на бегу к ближайшей сопке. Он обернулся к ошалевшим Маринке и Ямщикову, погрозил им свободным кулаком, не обвитым Кирюшей, сплюнул и помчался по направлению к темневшему поодаль кедровнику отмаливать душу Циферблатова.

- Ой, опять крутит! - сказала Маринка, побледнев.

- Чего у тебя опять крутит, - раздраженно сказал ей Ямщиков. - Все-то у тебя крутит, гнида! Скоро спасатели приедут на дрезине, а тут сразу кручение начинается! Башку бы тебе открутить! Ведь чуток не накрылись без факелов твоих! Так бы и дал в ухо!

- У меня, Ямщиков, это... Ребенок у меня, наверно, будет... Вроде я где-то читала, что так начинается... Газетка такая в третьем купе валялась...

- Ну, ты и сука, Флик! Я чо, один буду тут показания давать, объяснять, как это мы в живых остались, где Петрович с удавом, кто песок в буксы насыпал, кто стрелял, кто глотки резал... А он блевать пойдет! Ребеночка ожидать! Чо ты прикидываешься-то? Я с тобой сейчас, знаешь, что сделаю! Нет, как ты успел-то, а? Ведь все время на глазах был!

- Не знаю я... Не скажу тебе, короче, определенно...

- Флик... Так ты что... Даже от кого не знаешь? Ну, уж нет! Вот в непорочное зачатие я с кем угодно поверю, только не с тобой, сволочь! Говори сейчас же, от кого ты сука... того? - прошипел Ямщиков, и вдруг, неожиданно для себя с отчаянием сдавленно выдохнул: "Ты с кем снюхалась, блядища?"

Маринка, растирая слезы по грязному, покрытому копотью лицу, шаг за шагом отступала от разъяренного Ямщикова, со страхом глядя в его побелевшее лицо.

- Гриша, Гришенька! Не надо... Не кричи на меня... Я в коридорчике стояла, плакала. А тут мне Наталья Семеновна сказала, что ты меня в тамбуре ждешь, просил, мол, передать, что по важному делу... Я и пошла... Побежала. А там темно было... Ну, я как вошла, так меня сразу на руки подхватил кто-то и понес... Не виноватая я, Гришенька! Мне ведь никто таких слов не говорил, на руках тоже не носили... чо-то... Не кричи на меня... Правильно говорят про вас, мужиков: "Как на бабу идут - города отдают, а взявши, им погоста жалко!" Пойду я, Гриша, утоплюсь лучше... - рыдая, проговорила Маринка, знакомым движением поправила шаль на груди, и, ссутулившись, пошла неверным шагом вдоль накренившегося вагона.

До Ямщикова начал доходить смысл только что сказанного Маринкой. А он-то еще, в глубине души, удивился тому, что Наташка заявилась тогда хоть бы хны к нему в тамбур... Согласилась, главное, тут же, будто ждала. Ну, Наталия, ну, гнида! Точно! А он-то еще думал, откуда у такой знакомой Наташки, в которой ему нравилось все, кроме костистой, по-мужски поджарой фигуры, такие... ну, все такое, короче, подходящее. И ни разу Наташка не выдохнула ему так в лицо, с горячей страстью: "Гришенька-а!" Блин, а он-то подумал, что ему показалось, что ... ну, не может же такого быть... с Наташкой. А ведь эту доверчивую телку Марину, похоже, действительно того... ну, никто до него на руках и не носил...

- Постой! Постой, дура! Стоять, говорю! Маринка! Стой! - отчаянно заорал, Ямщиков, догоняя, замедлившую шаг, обернувшуюся к нему Маринку. У нее были знакомые глаза. Какой же он дурак! Только сейчас он вдруг понял, что они напоминали ему вовсе не какого-то полузабытого Флика, а глаза его, Ямщикова, матери... Точно! У него же мать была! И, хватая Маринку в охапку, прижимая ее к себе, он со стыдом вдруг вспомнил про мать, жившую где-то в Ачинске, после которой остался дом на окраине, где он, после ее смерти, так ни разу и не был. Эх, мама родная...

- Ну чо ты, чо? - задыхаясь от бега, уговаривал он плачущую Маринку, уткнувшуюся к нему в свитер на груди. - Эх, мама моя родная! Не плачь, пойдем, Мариша, озябла, небось...

Он по-хозяйски полез ей под полушубок, чтобы проверить температуру ее тела, Маринка испуганно охнув, стала оказывать слабое сопротивление, и на Ямщикова вдруг от ее этого трепыхания накатило что-то такое, такое, от чего он решительно повалил Маринку в мягкий пушистый снег на котором проплешинами чернели хлопья сажи...

* * *

Над сопкой Чертова Голова вторую неделю клубился густой серый туман. Поэтому к месту предполагаемой аварии действительно можно было добраться только на дрезине. Пока на узловой станции сообразили, куда мог отвалить прицепной вагон, пока собирались спасатели, пока искали дрезину, прошли сутки. Все знали, что если после предполагаемого крушения и остался кто-то в живых, то за эти сутки ему как раз придет каюк на крепком морозе.

Но, добравшись до Еловой пади по ветке, построенной когда-то зэками многочисленных лагерей Сиблага, у опрокинутого вагона замерзшие на дрезине мужики обнаружили уютный костерок, зимник, покрытый одеялами и снегом, внутри которого пыхтел сизым дымком выломанный с мясом вагонный титан. Возле костра сидел коренастый мужик поселкового типа, который беззлобно сказал спасателям, сплюнув в сторону щербатым ртом: "Хрены-то не отморозили на своей таратайке? Чо так долго-то? Чаю давайте, выпейте с дороги! Тише только, у меня жена беременная уснула только что... Могли бы и раньше приехать, все-таки не май месяц, гниды!"

Мужа и жену Ямщиковых доставили на ближайшую станцию уже под утро. На Ямщикову заботливый муж навялил почти все одеяла, которые ему удалось извлечь из вагона. Он всю дорогу спрашивал ее угрожающим тоном, укоризненно глядя на запоздавших спасателей: "Ты там как, Мариш? Не замерзла?" Заколебал, прямо, всех этими вопросами! Но жена его была, вроде, женщина скромная, на рожон не лезла, права не качала. Она только сопела под одеялами, норовя ухватить своего неказистого мужа то за рукав, то за полу овчинного тулупа тонкими цепкими пальчиками.

* * *

От перрона отходил состав "Пекин-Москва", единственный приличный состав, проходивший через эту Богом забытую дыру. В окнах вагонов уже зажглись уютные лампочки в желтых абажурах, и на вокзальную суету с любопытством пялились жизнерадостные узкоглазенькие лица. Только в одном окне пассажиры предпочитали не высовываться, два их силуэта угадывались за полузадернутыми занавесками с эмблемой состава.

В купе на мягких диванах сидели двое. Господин Восьмичастный, возвращавшийся из Пекина после заключения выгодного контракта, и господин Циферблатов, прослушавший курс менеджмента по кадрам в рамках реконструкции системы управления МПС где-то на Востоке. Оба они внимательно следили за молодой женщиной, оравшей на весь перрон: "Гриша-а! Гришенька-а!" С торца здания вокзала бегом к ней протрусил коренастый бугай с двумя пакетами. Женщина тут же расцвела лицом, а мужик вынул из пакета большое красное яблоко, вытер его о засаленный полушубок и принялся усиленно совать женщине в руки. Потом мужик стал проверять билеты, которые достал вместе с многочисленными справками из-за пазухи, и принялся крутить головой в поисках каких-то путей, указанных в билетах. Женщина, кушая яблоко, при этом что-то сквозь смех рассказывала ему. Глупость какую-то, конечно. А тот, главное, ничего, слушал ее с повышенным вниманием.

Господин Восьмичастный в раздражении задернул занавески. На вокзале объявили, что пассажирский поезд на Ачинск отходит с третьего пути. И господин Циферблатов только хмыкнул. Успел этот мудак купить своей крале яблочков до отправления.

Они сидели молча. О чем говорить? И так все было ясно. За окном старый обшарпанный вокзал медленно отправился на Восток. Будто знакомый фильм кто-то перематывал назад. Вначале медленно, а потом все быстрее, быстрее, быстрее...

Надо было снова собирать силы. И в который раз вновь придут эти трое, что только сейчас радостно воссоединились у них на глазах. Они опять только своим появлением разрушат все, созданное с таким трудом... Что же поделать с этой любовью, которая, опираясь на веру, всегда беременна надеждой? Чем же вытравить ее?

Господин Восьмичастный сидел в глубокой задумчивости. Хуже всего, что он вновь не чувствовал крыльев. Сколько же они будут расти? И когда брился сегодня утром, собственные глаза ему показались странными. Точно. Голубыми. Ничего пока не сделать, надо ждать. Ждать, ждать...

Из тяжких размышлений его вывел голос попутчика. Господин Циферблатов, улыбаясь чему-то, произнес вдруг высоким чистым голосом: "Знаете, а у меня под Армавиром живет мать!"

Твою мать...

Ижевск, 2001-2002 гг.