Вечерний Гондольер | Библиотека

Кибербонд

КАСТИНГ

Громоздкая дача, крашенная зеленым лет двадцать тому назад. Косая волна завалившегося забора. К калитке подходят двое. Им лет примерно по двадцать пять. Один, рыхловатый, в красной бейсболке; он мечтательно поднимает голову к вершине березы, сверкающей молодою листвой. Другой, с черной бородкой и неуклюжий от своей силы, хозяйски, однако ж не без усилий в отношении заржавленного замка отмыкает рассохшуюся калитку.

Входят по пояс в траву.

Бредут к дому.

ПЕРЕЧЕНЬ

Ж.                                                                                           М.

Платьишко                                                                   Спортивный костюм с разрезами

Юбочка короткая                                                        Плавки и майка с разрезами

Юбка длинная                                                             Рубашка (рваная)

Тельник рваный                                                          Кирзовые сапоги и солдатский ремень

Фартук с гульфиком  (из трусов)                                Майка-борцовка черная

Футболка невесты                                                       Джинсы рваные и футболка

Болотные сапоги                                                         Трусы с разрезами

ИЗ ДНЕВНИКА. "И зачем мы задумали ЭТО? Сразу как-то вдруг скучно стало. Лучше бы посидеть на высокой веранде, на ветерочке, попить чайку с листиками ядрено горчащей мяты, потом пивка. А тут - говнеро, ебаться...

Я даже ни разу хуя его не видел. А он - моего. И в этом - невольное беспокойство.

Я сел на диван и сразу породнился с его пружиной. Вован пошел распалять плиту. Он хотя бы женат уже, - а я; а я? И нужно тянуть ведь жребий...

Большой телевизор вылупился на меня зеленоватым бельмом экрана и, конечно же, не работал.

Я подошел к книжной полке.

- Вовк! А че у тя столько всякой мистической поебени? Успенский, Гурджиев... Блядь-Вятская...

Появляется на пороге, потный, красная старательная рожа вся в саже, а ручищи черные...

Тварь какая аппетитная...

- Говно! - кивает степенно. Вовка вообще, чтобы ни говорил и не делал - или яростный, или чинный. - Алкин отец тащился...

Алка - его жена. В ней много от типа цветка, длинного, тонкого, почти всегда трепетного, с алым, слишком заметным ртом, с вечными придыханиями, но и с запросами хорошо пожившего крокодила. Однако запросы ее по-своему тоже мне катят: не дурочка, не мещанка, стиль за версту сечет. Кровь Орловых - это вам не хухры-мухры.

Я как бы к ней неровно дышу, она как бы делает вид, что вроде бы понимает и даже сочувствует, ведь я - вроде бы не совсем "типичный". Каждый из нас думает про себя и другого (другую), что это вроде бы избранничество, судьба.

Ей льстит, что ее ВСЕ любят, разрешая оставаться девочкой при годовалом уже и вполне наглом, назойливом выпердыше.

Ну, мы с Вованом поели, попили чайку. Потом как-то стало, - ну вроде заминочка. И тогда выпили, хотя я не хотел: жара, но надо, иначе вообще хоть собирайся обратно или просто купаться, загорать, дурака валять. А выпили, он покраснел и первый сказал, чтобы жребий тянуть (а мы заготовили заранее, в Москве еще, разные там бумажки). И в бейсболке их так помутузили, чтобы перемешалось. И я вынул, а у меня - "М". Вован крякнул, ну типа: дураку всегда везет, - недоволен он. Но у нас несколько бумажек ведь было, разных. Он тоже "М" мог вытянуть, а вытянул "Ж", как назло. А он-то уж пьяноватый, он без всякого "М" меня такой "Ж" уделает, амбал проклятый! И все потому (идея эта злоебучая пришла), что на Новый год он для прикола оделся бабой, даже бюстгальтер поверх кофты: напихал туда колготок всяких, носков. А сам с бородой, рожа красная, разбойничья. Бандюга на выданье, блядь. И всем тогда так покатило это, и я его так жамкал при всех через бюстгальтер, - тряс его за носки и за Алкины старенькие колготки, и вообще было все типа класс. И теперь я сказал: "Если хочешь, давай меняться. Ты уже одевался так". А он: "Как это - "так"?" Зло спросил, с вызовом, прямо как будто б мстит. А я: "Ну, в женское". А он: "Раз договаривались... И ваще любопытно мне, что ТЫ делать будешь". Добавил он это нехорошо, не тепло; ехидно. Тут-то я и правда весь облажался, потому что это мы только в школе так с Игорьком, и то взаимная суходрочка. А в институте - с одним из Никиткиных, но только не с Петей, а с Павликом. Петя был такой суровый, самостоятельный, он мне нравился, а Павлик вообще дурак дураком, ему все на свете интересно. Хорошо хоть, не растрепал... А зашибись с двойняшками: с Пашкой крутишься, а думаешь - это Петя. Но Петя, между прочим, совсем бы по-другому себя повел. А Пашка только хихи-хаха, а отсосать не смог даже по-человечески, несмотря на то, что я, со своей стороны, честно ему старался...

И тогда меня осенило:

- Вован, давай безо всякого уговора! Все разделим на две кучи по "М" и "Ж", и каждый что вытянет для другого, тот и напялит.

(Это я нарочно сказал, чтобы он потом не наехал, будто бы я в нагляк попер, измываюсь: каратэ - оно каратэ и есть, а это почти синоним Вовкин. А Вован хоть и вспыльчивый, но и честный, - он никогда, если сам виноват, не врежет).

Он для меня из "М" вытянул, глядя в сторону, то есть как бы случайно, спортивный костюм. Там в промежности мы все вырезали заранее. И без трусов договорились надеть такое. А на ноги - ничего, мои же собственные кроссовки. Я бы кроссовки, конечно, скинул на фиг, потому что уж больно жарко. Однако ж Вован подумал бы, что я нарочно: типа глумлюсь над спортом, и все такое. А между прочим, сам промежность из треников вырезал!

Он по натуре дотошный, блядь...

Ну а после я потянул для него прикид. Я нарочно прощупывал, чтобы уж совсем обидное не вытаскивать. А он:

- Ты, бля, бабу щупаешь, сука? Да?

Типа: и тут я его оскорбил! Задел за самое за мужское.

И тогда я цапнул первое подвернувшееся. А это оказалась такая юбчоночка, хотя на самом деле трусы семейные, но промежность мы тоже разрезали аккуратно. Однако ж трусы были детские, короткие, до яиц даже не доставали. По длине - как пачка у балерины.

Сопя, Вован весь разделся, сунулся в юбку, - та треснула еще больше, но он ее не щадил. Потом он повернулся ко мне, и я увидел, что член у него не такой уж и страшный, 13 примерно см. И он увидел мой взгляд, и прочел мои мысли, и в нем сразу проснулось что-то более скромное, человеческое. Тем более, что и я оделся...

Я больше него стеснялся, потому что должен был как бы первый действовать, а вот как? У меня даже слова все из башки повылетали. Так и стоял. А он хмуро смотрел на мои 14,2. А я говорю: "Можно и суходрочкой". А он: "Ясное дело! Не сосать же я тебе буду... Давай сюда!"

Отчего-то я вспомнил, что люди бывают мстительные на почве длины интима. И я сказал: "Давай потанцуем! А то сразу, как ровно бляди, - нехорошо..." И он кивнул, - я понял, типа что благодарен. И я врубил кассетник. Какую-то такую хуйню ритмическую, но мягкую, - типа рэгги. Ну в самый раз.

И он взял бутылку, и прямо из горла сосал, но меня обнявши. И мы потоптались. И он вдруг взял мой хуй в свои железные, в свои спортом натренированные пальцЫ, вздохнул и сказал: "Давай 69? Чтобы верняк по-честному". Я говорю: "А ты так умеешь?" А он: "Я у себя брал, пацаном еще. Я был гибкий".

И я понял, что должен ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ для него постараться сейчас, потому что он пьяненький, а хуй у меня один.

И зачем мы затеяли это все, мудофили?..

Я догадался, что нежность проявлять особо сейчас не нужно, потому что он еще пьяный не до конца. А так: можно взять и жать, жать за хуй, - да он весь в целом уж итак у него готовый. А вообще я еще хотел почему-то ему повозить языком по шее: типа мы же нежность должны проявлять, а то этак-то деловито, как на рынке; нехорошо. К тому же мужчина покуда - я. Но облизывать шею ему я все ж-таки не решился.

А он:

- А че у тебя не стоИт?

А я, как дурак, вдруг возьми и брякни:

- Я же себе не сосал, навыка не имею...

А он меня тогда так очень-очень сильно к себе прижал, засопел тоже сильно-сильно, и повалились мы на самую на пружину. Я понял, что он меня сейчас отъебет за милую душу, без лизания безо всякого, без отсосов.

Да и пускай, пускай! Лишь бы не дрался, мудак такой...

А он полежал на мне (я уже задыхаться стал, а хуй у него торчит, прямо пупок мне режет) и говорит:

- Ты мужик или, бляха, где?

Я:

- Мы же решили 69, на хуй! Чтобы поровну.

- Ну лады,- (а все равно дышит слишком уж выразительно, глубоко). - Тогда ТЫ начинаешь, а то бабе вроде как неприлично первой, будто б профуре, лезть.

То есть, я понял, что кастинг все равно у нас прет вовсю уже, - прям зашибись, на хуй-бля!..

Я полез к его тверденькому нахалу, потому что он ну просто вдавливался в меня, - прямо нажим на личность, как Евросоюз какой-то. И мокренький, как дитя. Но потом вдруг подумалось: "Да с какой это стати я к нему так с нежностью разлетелся? Он как кончит, так ему вообще уже ничего нужно не будет. Второй Пашка сыскался, бля..."

И я хитро так извернулся, что и его забрал, и своим ему прямо в губы ткнулся. Он с отвращением начал губами мять, потом и пальцами его теребить, чтобы было, что разминать, успешней. Но я его уже не боялся: он и сам был у меня в зубах...

А здесь всегда такая ведь тонкость (кто 69 на шкуре своей не испытывал, - тому объясню подробней; но таких мало уже, наверно). Тут очень важно ВООБРАЖЕНЬЕ, Потому что теребить друг дружку за просто так - совсем уж по-детски как-то. Нужно представить сразу что-то серьезное. Типа, к примеру, что я вот блядь (хоть одет и во все мужское). А он - клиент в борделе. И моя задача сделать ему приятное, потому что он пришел сюда за ЭТИМ, а не просто вино и фрукты по тройной цене со мной вместе трескать. Или что он, к примеру, баба (раз он в юбчонке), но с ужасным таким, докучным своими размерами клитором, а пизду ей бандерша зашила в наказание за любовь, которую та (Вован, я в виду имею) испытывала ко мне и даже хотела бежать из дома терпимости. А я типа тоже хотел помочь в побеге, но не решился в самый последний момент: это ж покуситься на чужую собственность; воровство. И потом, что мне родные скажут? А если я вдруг и женат к тому же?..

Короче, мне нужно замаливать грех перед бабой и лобзать ее типа до посиненья...

Но это все должен был представить, конечно, я. А ему, Вовану, раз он в юбке, все было придумать гораздо легче. Типа: он - Алка, а я - это он, Вован. Только с хреном чуток покруче. А что не стоИт у меня - так потому, что Алка ему остопиздела; он сам мне про это десять раз уж тер. И она типа вдруг согласилась, - ну пососать. Может, он ей фигню какую-нибудь, для женщины драгоценную, подарил? Скажем, цветки: она от счастья и очумела.

Ай!

Но кусаться-то, блядь, зачем?!..

- Знаешь, Вован, - сказал я, осторожненько вынимая. - Ты классный конечно, но неопытный.

- Почему это я неопытный? - пробурчал Вован несколько оскорбленно.

- Ну я же не знаю, как ты там сам себе сосал, пацаном-то. Может, ты откусил уже себе половину?

- Какую половину? - хрипло спросил Вован.

- Ну залупы же у тебя нет совсем... - заюлил, млея от страха, я.

- Так я ее еще в армии отрезал!

- Пуля, да? - все истовей исправлялся я.

- Какая пуля, мудило?! Фельдшер!

Наступило тягостное молчанье.

Луна возникла во все окно и осветила прихотливых обоих нас на изъезженной на постели.

- Лучше б ты тельник и сапоги напялил, - сказал я, глядя в слишком яркую теперь для обоих нас стену. - С солдатом так классно, бля...

- Я "Ж" вытянул, - грустно сронил Вован.

Я промолчал. Почему-то представилась вдруг граница, на которой Вовка, по рассказам его, - сопки, тайга, враги, овчарки.

- Вов, - спросил тихо я, все еще глядя в стену. - А вы там у себя на заставе все два года баб так и не трахали?

И тут случилось то, во что вы не поверите, ну и хрен с вами со всеми, а только жизнь - ведь ужасно сложна, да к тому ж еще и цинична. Меня схватили в свете луны две мощные, как скрижали, лапы и бросили жопой вверх.

Я охнул и сжал зубами старенькую подушку. Чрез секунду треники на мне уже не трещали, а только хлюпало что-то там за спиной, - и мерно, как акын, пела-гудела под моими коленями ржавенькая пружина.

- Не поддавай, сучонок! - сквозь зубы просипел Вован. - Солдатиком лежи, на хуй-бля..."

*

...Ночью на диване, уже притихли. Стойко стоит луна в окне, на удивление белая, ледяная, вовсе не летняя; где-то рядом совсем пищат и беснуются охуевшие от чего-то мыши.

Закрываем глаза.

Думаешь:

- "Ну и что? И стоило так далеко переться?.."

Веки устали.

Чернота, совсем затемненье.

Там, в Москве, неделю назад, он читал мне стихи до рассвета. По телефону.

Он поворачивается спиной ко мне, всхрапывает. Может, нарочно?

Отвернулся совсем; лицом совершенно в стену. Бормочет что-то. Но что - разобрать нельзя.

Вот он всхрапывает - уже, конечно же, непритворно - и трется чреслами о диван. Пролетаю ладонью над его ягодицами. Они вздрагивают. Типа: отстань, противный.

Отстань-типа-противный-не-для-тебя-типа-цвету...

Больше ему не надо.

Ну конечно же, - как всегда...

Но впереди два полновесных дня.

Интересно, каким-то он встанет утром?

Все ведь будет свежее, понятней, проще...

А может, это начало романа, - нового, прихотливого, с конечным моим исподволь торжеством, - там, где неделю назад шуршали эти стихи, эти междометий недомоганья?.. И затем, в конце уж концов, с хитрым моим смешком в финале нарочито внезапного с моей стороны расставанья?..

Или я сам вдруг в него влюблюсь, а он будет жестоко ржать?

Или исподволь мне ответит?..

Эта азартная мысль заставляет меня оживиться, привстать на пружине и затаиться.

Луна чуть уходит за ветки справа, но смотрит еще таинственнее и ярче. Все веселей.

(c) - Copyright Валерий Бондаренко

1

Высказаться?

© Кибербонд