Вечерний Гондольер | Библиотека

Сергей Донец

БААЛАТ - ЦАРИЦА КРЫС

 

 

 

роман-хроника египетской ночи

 

Ex nihilo nihil fit – из ничто ничего не возникает

 

Столичного драматурга Вялощекина, толстенького господина с короткими и кривыми ногами, большой, переходящей в лоб залысиной, добрым, облупившимся носом «картошкой» и сизыми до глубины сердца глазами, уже который день мучила классическая депрессия. От кого-то он слыхивал, что уныние надо заливать водкой под огурчик или заедать огурцом под водку, – не всё ли равно? – и решил попробовать. Но пить в одиночестве он не мог, да и не на что было. Почесав затылок розовой лапкой с тонкими пальчиками, драматург решил отправиться к художнику по фамилии Пузатенький.

Живописец жил на окраине столицы в новом доме и ещё не обзавёлся телефоном. Это имело не только свои недостатки, но и некоторые преимущества, ведь к художнику можно было заявиться без звонка – плюс. Но при этом мастера кисти могло не оказаться дома – минус.

«Еду!» – отведя сомнения в сторону, решил драматург и отправился в неблизкий путь.

На Вялощекине была надета купленная у цыган косуха из кожзаменителя с этикеткой «Ориджиналь» на потертом вороте, приобретенные у вьетнамца на Казанском вокзале синие джинсы с нашлепкой «Бугло» на правой ягодице, на ногах красовались черные туфли из свиной кожи – апачи. Остатки белесых кудрей были сплетены в аккуратную косицу, хлеставшую по костлявым плечам, когда он выбегал из квартиры на лестничную площадку. В лифте драматург отметил запахи дешевого болгарского табака «БТ» с примесью листьев подмосковной смородины и карельских опилок. Весь лифт был охвачен взрывами разновозрастного остроумия. Переводные картинки с алогубыми чичолинами дополнялись фразами, которыми часто и в самой непринуждённой форме пользовались окружающие драматурга и виртуозов настенного жанра люди. «Во, прет!» – в этом ряду было самого скромного лингвистического толка и лишь поверхностно отражало страстные натуры жильцов дома.

На третьем этаже – Вялощекин находился в своем уме и в кроссовках на босу ногу, – двери лифта медленно распахнулись и на служителя Мельпомены навалился широкой грудью веселый щенок-сенбернар и неизвестно чем – его невеселая хозяйка в вельветовом. Спорить было бесполезно и не с кем, и драматург ласково улыбнулся веселому псу со словами приветствия - вопроса: «Стоит хорошая погода, не правда ли, сэр?!»

- Месье, - поправила драматурга дама в вельветовом.

- А если у вашего кобеля есть сицилийские корни, то сеньор, а если готов, то херр, не правда ли?

Дама поморщилась всеми складками вельвета и не удостоила драматурга ответом.

На втором этаже лифт снова остановился. Трое парней с развитыми торсами и симпатичными тормозками на маленьких головках дергались под наушниками плейеров и не замечали открытых дверей. Их глаза, ни на ком не останавливаясь, скользили поверх голов сенбернара, дамы в вельветовом и драматурга.

- Обалдеоз! – сказал один из них.

- Иес, май фрэнд, - добавил другой.

- Fuck are you! – дополнил третий, и все трое скрылись за сомкнувшимися дверями лифта.

На первом этаже никто не встретился, и Вялощекин вслед за хвостом сенбернара легко выпорхнул из подъезда в открывшиеся взгляду городские дали.

На улице шел теплый дождь, и пахло глотками портвейна под номером 72. «Гадкий портвейн, – скривился Вялощекин, - что тебе вода с уксусом и никакого толку, только живот вспучивает и ведет по направлению к зарослям сирени. Никакой лирики! Один променаж вдоль грязных помоек родного и такого далекого в эти годы перемен от всякой поэзии города».

Вялощекин с досады чихнул. Но он не был бы драматургом, если бы не выгнулся в позу Анатолия Собчака во главе Санкт-Петербургской мэрии и не стал бы трагическим голосом и с выражением скандировать:

- Шел дождь. По шлюзам Петербурга

Стучала дробь отвергнутой любви…

Драматургу лично понравилось: «отвергнутой», но как продолжить – он не знал. Вялощекин был простым драматургом, а не поэтом и не врожденным оратором и сочинял пьесы с длинными и скучными диалогами главных и второстепенных героев, боровшихся за чистоту помыслов и нравов в отдельно взятом уездном городке. Может быть, это звучит громко, но Вялощекину так хотелось добиться гармонии в окружающей жизни, что он перестал сквернословить за стенами театра и курить дешевые сигареты без фильтра в присутствии дам, – дальше его фантазия не простиралась, и он часто грустил, сидя на застекленной настояниями бывшей тёщи маленькой лоджии и жаловался на жизнь своему шурину, служащему железной дороги. Шурин ловко наливал водку в стопки и пространно, но со вкусом говорил о железных магистралях страны, о единых тарифах на перевозки, ГКО и прочих столь же мудреных вещах, а потом звал в общежитие Мосэлектротранса!.. Было что вспомнить после посещения этого транса…

Накануне передавали сводку погоды. В ней значились две буковки «В» и «Н», что являлось антициклоном и циклоном на языке метеорологов. Вялощекин в этом слабо разбирался. Сосед дядя Леша, бывший летчик, научил его так различать эти два погодных условия: буковка «В» – выруливай, она есть хорошая погода, а буковка «Н» – не выруливай. Сегодня явно стояла погода «не выруливай!»

Вялощекину на погоду было наплевать. Он помнил комментаторшу с фигуркою латинской буквы «S», у которой слегка подёргивался зад на фоне теплых и холодных фронтов и сквозь белую сорочку проступали коричневые камышинки вызывающе крутой груди.

С погоды Вялощекин перестраивался на эстетику и наслаждался свежестью портняжного дизайна под музыку Вивальди.

- Вялый! – заорали откуда-то из подворотни.

Вялощекин нервно огляделся и никого не узнал. Все окружающие его люди были случайными прохожими и никаких ассоциаций не вызывали. Умение так маскироваться сильно раздражало драматурга. Он уже готов был придти в ярость, но взял себя в руки. У него не было полной уверенности в том, что он сам тут лично ни при чём, что он настолько глух, что не прислушивается к биению собственного сердца или прислушивается, но не слышит его – вообще ничего не слышит, а только различает какие-то гласные и согласные звуки и буквы.

- Да, - ответил Вялощекин.

_ Да? – удивился вызывающий. Ты еще не уверен, старик?

- А, - сказал Вялощекин, сильно щурясь сквозь дождь на солнце. – Это ты, Бобочка?

Названный Бобочкой бородатый блондин из-за угла вышагнул на драматурга, дыхнул дешевой закуской и оказался замом ответственного редактора известной громкими скандалами газеты.

Вялощекин попытался улизнуть в подъезд, но не успел. Бобочка жестко зажал драматурга в своих объятиях и потащил к мусорным бакам.

- Ты только посмотри! – Бобочка ткнул пятернею в сторону бомжа, наполовину погрузившегося в мусорные отходы. – Так мы живём, а? Хорошо, а? А ты все Армагеддон, Армагеддон, драматург хренов! Вот тебе ясная картинка нашего мира, честн слово, до мочек ушей ясная!

- Но я еще не пришел к финалу! – возмутился драматург.

- И не придешь! – торжествовал Бобочка. – Ты о чем пишешь? Красоты Эллады и Рима воспеваешь, да? Цицерона прославляешь, и слюни по Афине льёшь, да? Клеопатра, Клеопатра – Антоний, Антоний, да? Но где мира сего презренные, где соль на ладонях усталых, и кровь с сединой на висках, где Тибра ромейского всплески, и Сены ночная волна, где Темзы прощальное пенье, и певчий комарик на коже?

- Тебе не понять, - отбивался, подыгрывая Бобочке, драматург, - здесь - сцена. Там - авансцена, кулисы, галерка, партер. Здесь - любовница на содержании, память о школе, статисты, герои, кассиры, а есть еще милый Помреж, что в драме не смыслит ни черта, а всё помыкает талантом, так часто ремарки бракует и в акты вставляет глоссарии чувств быстролетных.

- Стой!

- Стою! – Вялощекин испуганно кивнул Бобочке. – Что?

- Ничего. Давай куда-нибудь закатимся и по рюмашке портвейнчика, а хочешь – водочки.

- А деньги?

- Денег нет, но  есть сильное желанье и чувство юмора.

- Не верю.

- А ты поверь, старик!

Тем временем бомж отоварился в мусорных баках, поплевал на ладони и взялся черными руками за ручки своих полиэтиленовых пакетов с голыми негритянками по бокам.

Двух важных господинов, спорящих между собой, он презрительно оглядел мутными, соловыми от выпивки глазами и торжественно зашагал прочь.

- Каков сукин сын барменталь! – сказал Вялощекин, ткнув Бобочку в грудь грибковым ногтем указательного пальца правой руки. – Ты такими падежами занимаешься? Ну, скажи? Скажи? А? Склоняешь в своих трагедиях?

Ну их к лешему! – с чувством ответил Бобочка. – Это тривиально, но массы требуют!

Да ну? – драматург оскалил оба ряда желтых, но еще крепких зубов: ни блендомед заморский, ни родная зубная паста «Мойдодыр» не помогали, – желтый цвет измены искоренить невозможно было. – Ты думаешь?

- Старик, я тут, что даром с тобой синею, слушаю всякие глупости, прости, а мои читатели ждут откровения судьбы? – в Бобочке проснулось редакторское резонерство, и он попытался изложить свое мнение: – Давай по стопарику!

- Сука ты, - не церемонясь, ответил драматург. – Я уже давно мечтаю по рюмашечке, но ты же гол как сокол.

- Шутишь, старичок! – Бобочка присел на корточки и похлопал себя по бедрам. – У меня для друзей всегда припасено! – он достал из штанов баночку «Петроводки» и поднес к своим близоруким очам, но и при плохом зрении его глаза видели этикетку на баночке и слезились от удовольствия.

- Хватит! – взревел драматург. – Давай сюда, папарацци.

«Папарацци» не удержался на корточках и упал головою в мусорное изобилие.

Драматург, перехватив баночку, выдавил отверстие и с радостью присосался. Никакие красоты мира теперь его не интересовали. Он знал, что с последним глотком придет умиротворение, тело расслабится и наполнится фантазиями, потеряет вес и не будет надоедать ему своей неуклюжестью, а голова станет чистой-чистой, и такие возникнут мысли, что никаких не надо чудес – все придет само собой. После ванили запахнет шоколадом и женскими губами. Ноздри затрепещут, и воскреснут все запахи мира и даже больше – ты ощутишь то, что приходит только во сне тонкими намеками как воспоминание, как блажь, как боль памяти о сладких мгновениях прошлой жизни.

Вялощекин торопился заполнить свою кровь пузырьками алкоголя. Приходило опьянение, но не хватало чего-то самого главного. Но чего?

 - Вялый! - Драматурга толкнули в бок. – Ты мне скажи – у тебя в жизни все хорошо? Признайся, старик, - это Бобочка выбрался из мусора.

- В жизни? – удивился драматург. В жизни все хорошо. Вот в нежизни – вопрос.

-?

- Не понимаешь.

- Пытаюсь.

- Представь себе массовку, и все – врут.

- Врут?

- Ну да. Врут, что все хорошо. Врут, что плохо.

- Хорошо, что врут или плохо, что хорошо?

- Не умничай, - обиделся драматург. – Вот так все умничают и врут. Давятся ложью и врут. Вранье у нас как национальная идея или как знамя.

- Да?

- Да. И этому нет конца.

- Конца?

- Конца.

- Какого?

- Опять стебаешься. Ну тебя! – драматург плюнул в мусор – не хочешь, – помолчу.

- Говори, старик. Извини. Говори – до какого конца.

- До скончания века, а, может, и дольше… Ты видел как магнолии под Алупкой цветут?

- Как?

- Просто, но дурман, дурман такой – до Евпатории и обратно по всему побережью.

- Не бывал.

- Твои дела…

- Старик, а ты – эгоист, - всхлипнул Бобочка. – Дай отхлебнуть, честное слово.

Теперь они хлебали по - очереди. Но недолго: - баночка была маленькой, а они – ненасытными.

Баночку водки выпили. До баночки они не молчали, хотя разговор носил хаотичный характер – теперь он вошел в профессиональное, почти литературное русло.

Бобочка горячился:

- Нет-нет, Вялый, ты скажи: как в этой потной атмосфере заниматься искусством? Ты считаешь, что я дерьмом пробавляюсь? Правильно считаешь. На что только не идешь, дабы тираж удержать. Реклама, говоришь? И реклама тоже. Газета – не литература. Политика. Навоз. Дрязги. Но не литература, гадом буду!

- А талант? – спросил драматург, со злостью отшвырнув пустую банку да так, что та звонко забубнила по асфальту своими продавленными боками. – Его куда денешь?

- Если есть, то не денешь, честное слово. Но ты, старик, только послушай! – Бобочка постучал зачем-то правой ладошкой по лысине Вялощекина. – Стараешься, ночь не спишь, всю столицу обрыскаешь, честн. слово. Облазишь. Найдешь какого-нибудь барбоса с тульей. Растревожишь. Раскрутишь. В душу поганую влезешь. Анализнёшь бедолагу по первое число. Такого брандербурга сочинишь, что самому страшно. И что же?

- И что? – почесался Вялощекин.

- Не понимаешь, старичок? – взвился Бобочка. – Редактор, сорочка белая, статейку так расшнурует, что теща ангелом покажется, честн слово.

- И что? – явно заскучал драматург.

- Что тут, говорит, каша-пицца правосудию и тут салат-компот криминалу. Давай, говорит, старик, без этого и без того. Давай, говорит, сексу больше, а прокурорщины меньше. Смекаешь?

- Смекаю, друг ты мой, Бабон, - ответил загрустивший он недопития драматург. – Давай хоть от мусора отойдем, а то бомжикам горизонт прикрываем.

- Во-во, - оживился Бобочка, - давай, а то и редактор, сорочка белая, весь горизонт перекрыл, честн слово.

«Какого Эдуарда Третьего я с ним связался, - подумал Вялощекин. - Теперь до самого похмела не отстанет».

Бобочка, словно читая мысли приятеля, постучал ладонью по драматургову плечу:

- Тужить, брат, пустое дело, честн слово.

Вялощекину надоел этот пьяный и пустой разговор. Отвязаться от газетчика можно было только двумя способами: или попросив взаймы или потребовав гонорар за полгода назад тиснутую в его газете статейку.

- Э-э-э, брат, - выслушав просьбу драматурга, сказал Бобочка, - да ты, никак, улизнуть желаешь? - Глаза проницательного Бобочки наполнились слезами, и он одними губами зашептал Вторую Жалобу Разочарованного египтянина из эпохи Среднего царства:

Кому мне открыться сегодня?

Братья бесчестны,

Друзья охладели...

Алчны сердца,

На чужое зарится каждый...

- Не понял? - наклонил голову драматург, но Бобочка шептал тише шороха осенних листьев, обильно поливая мусор слезами.

- Ты плачешь, чернильная душа?

Бобочка отрицательно помотал пепельными кудрями и, теребя бороду, продолжил:

Кому мне открыться сегодня?

Раздолье насильнику,

Вывелись добрые люди,

Худу мирволят повсюду,

Благу везде поруганье,

Кому мне открыться сегодня,

Кому мне... - в этом месте мусорные баки пришли в движение. Над приятелями выросла спина, похожая на хребет светловолосого хряка. Но хвост хряка был длинной и суживающейся к концу плетью, а если хорошо присмотреться - о боже! - хвостом огромной крысы, которая без труда отодвинула своим крысиным хоботом полный мусора огромный - на половину КамАЗа - бак и четко, слегка грассируя, на чистом русском языке произнесла:

- Мне, Бобочка, без всякого на то сомнения, можно открыться...

Друзей при виде такой гигантской Лариски охватил ужас, а уж то, что та заговорила!..

Крыса села на задние лапы и оказалась на пару голов выше драматурга и газетчика. Левой передней лапой крыса кокетливо почесала брюшко и внимательно всмотрелась в мужчин зорким и, как показалось драматургу, оценивающим, почти женским взглядом. Её непропорционально большие для крысы глаза под длинными ресницами оказались синего с молоком цвета.

Бобочка про себя отметил, что не всякая женщина может похвастаться такими глазами. Еще он разглядел проступившие сквозь крысиное рыльце черты женского лица.

Газетчик, как уже отмечалось, был близорук и не такое еще мог разглядеть в крысе, но у драматурга было отличное зрение, и он ясно видел проступавший в рыжей и мохнатой зверине женский образ.

Обоим мужчинам стало не по себе, но любопытство пересилило страх: откуда могла взяться такая необыкновенная крысофемина и чего ей от них надо? Не есть же она их собирается? А если так, то пусть хоть представится им.

Почесавшись, зверина мотнула кончиком хвоста по жестяному ребру бака и приятным женским голосом, подогнув передние руки-лапки, представилась:

- Баалат!

Драматург первым пришел в себя и дрожащим голосом переспросил:

- Ка-а-ак?

- Ба-а-лат, - по слогам повторила крыса. - Владычица Библа.

- Вла-а-ды-чи-ца? - переспросил Вялощекин.

- Ты чего там лепечешь? - Бобочка вцепился в рукав Вялощекина. - Какого там Библа? Это же... Ты чего, брат? Пили-то тьфу, честн слово. Плюнь и пойдем.

- Тс-с-с, - приложил Вялощекин палец к губам. - Она все понимает.

Крыса согласно закивала симпатичной мордой и даже улыбнулась одними глазами. Вот уже на протяжении тридцати пяти веков она любила понятливых и, как Саргону, царю Аккадскому, покровительствовала сметливым, пока те не уходили к своей судьбе…

День был в разгаре. Люди, машины, собаки плотной массой бурлили вокруг в своем обычном порядке, но на мужчин и крысу никто не обращал внимания.

Приятелям уже не терпелось покинуть мусорную площадку. Они робко елозили подошвами своей обувки по загаженному асфальту, но синие с молоком глаза крысы, назвавшейся Баалат, парализовали волю, словно что-то предлагая взамен вместо несвободы.

Усики Баалат при таких её размерах казались прутьями арматуры, поблескивающими сталью на солнце. Живот дамы покрывала белая шерстка, сквозь которую розовыми карандашиками проступали ряды сосков, готовые к немедленному употреблению. Бобочка даже сосчитал, сколько крысят могут одновременно вскармливаться от материнских щедрот: получилось двадцать два. «Да к тому же несколько раз в год», - подумал вспотевший газетчик. И еще много-много разного пронеслось у него в закружившейся голове. Мысли, обгоняя друг дружку, выплескивались в серое пространство и уносились за крыши домов и покрасневшие головы кленов.

Бобочке рядом со зверем было одновременно жутко и приятно.

Судя по выражению лица Вялощекина, тот испытывал похожие чувства.

Оба, не сговариваясь, ждали чего-то очень важного от этой необычной встречи. И это необыкновенное произошло.

Сначала крыса уменьшилась в размерах, а потом превратилась в хорошенькую блондинку с соблазнительными ключицами и острым бюстом, круглой попкой и пухлыми губами. Крыса-женщина до того была соблазнительна, что оба старых сатира минут пять выглядели паралитиками, сглатывали слюну и целиком тонули в синих с молоком глазах, горевших нестерпимым огнем светофора в час пик.

Бобочка потряс бородой: большая крыса - это еще возможно; говорящая большая крыса - тоже возможно; но сначала - крыса, а потом - женщина - как такое возможно?

Вялощекин разделял сомнения Бобочки, но как истинный драматург, он был искренне рад такому развитию сюжета, обещавшего внести некое разнообразие как в творчество, так и личную жизнь, высветив трепетную натуру автора колющим глаза светом рампы.

- Дама, - галантно обратился Бобочка к женщине-крысе, - не угодно ли вам составить нам компанию?

- Угодно! - синие с молоком глаза женщины брызнули искрами аквамарина. - Слово за вами, кавалеры! Я в вашем полном распоряжении. Действуйте!

Женщина протянула мужчинам ладони и так улыбнулась, что на ближайшей клумбе желтые головки топинамбуров разом качнулись и кокетливо свесились в ее  сторону длинными и стройными шейками.

Шарман! - только и произнёс Вялощекин. - Здесь много чувств, а слов, сударыня, не надо!..

- Стоп! Стоп! Не верю. Свет! - заорал Помреж. - Вялощекин, детка, ты самый неубедительный у себя в пьесе. Провал! Опять провал! Чем детей кормить? Фантазии, фантазии! Что это за бедные фантазии? Крыса! Что нам дальше делать с этой крысой? Двадцать два соска - доить что ли? С бабой-то знаем - что... Да было это, было. Надо необычного! Выдержав паузу, Помреж произнес по слогам: - Не-о-бы-чно-го. Понятно, детки? Воображение ведь богаче жизни - шпрехаете?

Соратники по искусству низко наклонили головы. На них жалко было смотреть. Оба художника как-то сразу поникли и уменьшились в росте. У Вялощекина задергалась поросшая мелкой седой щетиной правая сторона лица и стали сползать с талии синие вьетнамские штаны. Бобочка весь рычал и кусался изнутри: так на него действовали творческие промахи, к которым он относил и неудачи с женщинами. Что было говорить о дамах, когда даже театральный реквизит, вроде рыжей шкуры гигантской крысы, приходилось покупать по сниженным ценам у приднестровских цыган на осенней ярмарке в гоголевских Сорочинцах?

Августовские краски всегда радовали глаз, напоминая о березовых веничках в рубленой бане, о крепком чае с вологодскими сливками, о пышных фантазиях на Кубенском озере с Каменным островом посредине, о тихих монахах в Спасо - Прилуцком монастыре с могилою Батюшкова по соседству со знатными останками купеческого рода Боборыкиных и о многом - многом другом, что только могло придти в Бобочкину голову на охваченном первым осенним морозцем театральном подиуме.

- Вы где или нигде? - прогремел вопрос с небес. - Работать или мечтать, пасюки рвотные?

- Кто-нибудь, дайте глотнуть! - взмолился Вялощекин? - Хоть настоечки клюквенной, хоть коньячку каспийского, хоть первача кубанского.

Все актеры тянули на типажи с великоустюгской литографии: «Царь Василий в окружении своей семьи воспитывает сына Ивана-царевича».

Скучную мизансцену творческой неудачи слегка оживило прибытие ночным парижским экспрессом художника Олега Дулика с талантом псевдособаки, который кусался, но готов был к соитию с крысами любых размеров и расцветок. Техника любви у художника была отлажена до вздутия самых мелких сосудов на прерафаэлитском члене страсти и обожания, стоило только свистнуть и дать команду: «Фас!»

- Фи, какой вы невоспитанный мальчик! - только и могла сказать Олегу одна известная дама, но замерла под его подслеповатым взглядом с высоты четверенек.

- Олежка, - обратился к художнику Помреж. - Покажи этим полудуркам, как надо красиво тонуть в оргазме.

Художник, мужчина на вид тридцати пяти - сорока лет с короткой стрижкой и прыщавым лицом, тряхнул слабым загривком и снял пиджак с брюками, под которыми ничего, кроме тела, не оказалось.

Из-за кулис с камуфляжным покрытием доносилась бравурная песенка: «Комбат-батяня, батяня-комбат...» и смешивалась с волнами эротического одеколона «Баттерфляй».

Бобочка приуныл: в этом году в Подмосковье по причине ураганов, вопиющего атеизма синоптиков и падения рейтинга аграрной партии не уродился картофель. Это раз. Но «два» было занятнее: на московской сцене в этом сезоне пять раз ставили «Гамлета», тринадцать раз интерпретировали «Горе от ума» и сотни раз славили Цезаря. Как во всем этом было не затеряться, как не утратить свои слабенькие способности и не впасть в отчаяние? Кто мог дать на это ответ? Ответа не было. Бобочка даже в Александро-Невскую лавру - в Питер - съездил. Поклонился теням великих, но ответа не было. Запомнилась свежая глина на могиле Товстоногова и дорогие бутерброды с остывшим чаем на Невском. Стриптизерш с голыми грудками и потными подмышками он быстро забыл, хотя и не знал: будет ли еще праздник на его улице, поделился мыслями с драматургом.

Вялощекин нахмурился. Пять «Гамлетов» даже в Москве попахивали перебором. Игра на саксофоне еще могла спасти чутких джазистов, но принца датского не спасала, обрекая на роль изгоя-попрошайки из Мытищ, у которого на дешевые раменские яйца и то не всегда было. Вялощекин любил Штайна, знал и почитал, но не разделял. Вот если бы Иван Павлов предложил бы распластать Петера, то будь-будь - разделали бы, что лягушонка твоего на огородной грядке, а потом бы пустили ток от левой зелененькой лапки до правого серенького уха и наблюдали бы за всякими там рефлексами - вот зрелище! Дергайся, дергайся, ток, на халяву, за счет наивных налогоплательщиков, у которых лапки, ушки и рыльце тоже в тополином московском пушку…

Пока мужчины были заняты высокими материями, женщина-крыса по имени Баалат, выйдя из пьесы в реальность, томилась в ожидании рыцаря крысиного сердца. Шесть пометов в год по двадцать два крысёнка за один раз давали ей на это полное право.

Мужчины любили женщин-самок, а женщин-крыс просто обожали и Баалат это знала отлично. Зануда Помреж её мало волновал. Она приходила на репетиции не из-за пищи, не в поисках работы, не из-за меркантильных расчетов: она искала чуда. Чудо, по её мнению, могло явиться в облике существ Среднего царства, ушедших к своей судьбе тридцать веков назад. Она даже в музей на Волхонке съездила, чтобы поглазеть на мумию в саркофаге, мраморных кошек и бронзовых лисиц, но ничего близкого своему сердцу не нашла. Между каблуков посетителей поднялась на второй этаж. Импрессионисты восхитили её своей отмороженностью и силой половых гормонов, но Баалат осталась глуха к авангардистскому искусству.

Мама царицы происходила из Мемфиса. Старая мудрая мама всегда учила дочь держаться подальше от крысов, хоть и жаждала поскорее увидеть своих внуков и внучек.

Это горестная история, но в пирамиде Хеопса остались косточки крысят первого матери и отца Баалат помёта. Мама - крыса и папа - крыс опились тогда янтарным вином с виноградников Дельты и прозевали первый акт замурования, надеясь на свои острые зубы, но они не рассчитали крепости скальных пород и не смогли вовремя придти на помощь своим деткам. В тот день вставало над Египтом черное солнце Мемфиса и две большие серые крысы плакали человеческими слезами, уходящими в тело пустыни. Траурными цветами по Нилу плыли черные нубийские лилии, выли волки пустыни - аравийские шакалы и песок жесткой сечкою резал полные слез крысиные глаза...

- Черт вас возьми! - орал Помреж. - В стране кризис и нам нужны крутые пьесы - круче крутых яиц и скал Ай - Петри.

- Ты что предлагаешь? - спросил Вялощекин. - Я и так не разгибаю спины.

- Не разгибаешь, а надо круче!

- Так, что круче? Что будет круче нашей пьесы?

- Крысиная феерия! Да так, чтобы без конца и края.

- Пожалуйста, - сказал Бобочка. - Ты нам сначала заплати. С апреля не получали, а сегодня - октябрь, черт возьми и маму крыс вместе с вами.

- Да, да, - поддакнул Помреж. - Вы будете удовлетворены на текущий момент, но шантажировать себя не дам. Я вам не бабуин какой-то, но лауреат премии и отец семейства, не чуждый простых утех. - Волосики на голове Помрежа зашевелились подобно скопищу навозных червей, на худой шее надулись вены и забилось молоточком усталое сердце, рваное ишиасом.

Вдруг сцена покрылась густым туманом.

- А – у - у! – по - волчьему завыли над площадкой. – У – у - у... Осирис!

Вялощекин читал текст: «Мелкий песок рассекал миндалевидные глаза, набивался в рот, достигая горла, жег нежную кожу и застревал в мягких порах. Пальмы устало качали своими широкими лапами и одиноко маячили на фоне остывающих звезд...»

- Стоп! Где это вы у пальм лапы видели?

Вопрос завис в пустом зрительном зале, и на него никто не собирался отвечать.

Вялощекин выругался, плюнул на пол, растер ногою плевок и задумался. Он вспомнил грустную мелодию на батайском вокзале. Там еще такие слова были: «папа-дэй, папа-дэй, коку-даку...» Гудел пышный базар с перламутровыми тушками балыков, раковыми клешнями, пучками бледно-алого редиса, горами астраханских арбузов и маслянистой вороватостью глаз снующего люда. Над базаром высилась зеленая громадина паровоза - памятника.

Папа Вялощекина был старым и почетным железнодорожником. По этой причине всё, что было связано с железной дорогой, вызывало легкие приступы грусти и несильные спазмы желудка, приобщавшие к славной истории отечественного транспорта..

Теперь папы не было. Транспорт захирел. Оставался базар и паровоз-памятник, стоящий неизменно под тёплым весенним дождём в апреле, когда раскрываются огневые головки тюльпанов и высыпают в южных садах бело-розовые созвездия цветущих яблонь; и под раскаленным июльским солнцем, когда от летнего зноя между шершавыми стволами подсолнуха в поле лопается земля, точно спелая дыня, а тяжело загруженные медом пчелы, измазав ножки и брюшко пергой, надсадно работая крылышками, спешат заполнить соты тягучим и липким нектаром, а инфарктники, скатившись с постелей в душную темноту ночи, ловят ртом воздух, как осетры кислород, разорванными в переметах жабрами; и при сентябрьском листопаде, когда лето еще не перешло в осень, но красками осени уже залиты все окрестные виноградники и такой бездонной становится синева неба, что кружит голову до легких приступов тошноты, как от крепкой грузинской чачи натощак; и при унылом декабрьском снеге с дождем, падающим из низких, тяжелых и мрачных облаков, придавивших городские и деревенские дымы к узким тротуарам и козьим тропинкам, когда вселенская тоска даже мастера машинного доения может довести до изысков парижского верлибра, а работника областного управления культуры до яростного запоя за казенный счет, что само по себе еще не означает конца пышным фантазиям нашего народонаселения, падкого до праздной жизни при всяком удобном случае, но живущего большей частью в тяжких, хотя и не всегда праведных трудах...

- Стоять, машина! - грубо вмешался Помреж в мысли Вялощекина. - Опять косишь от армии?

- Какой армии? - не понял Вялощекин. - Здесь же пальмы только что были, песок, Мемфис и базар с верлибром. Да и что это вы себе позволяете? Как деспот какой-то. Какого овоща-фрукта вы нас с моим другом насилуете? - Вялощекин в позе трагического актера опустился на колени под декоративной пальмой из фанеры. - Мы, то есть сначала я один, а потом с этим, - он сердито кивнул в сторону газетчика, - господином, собрались к нашему товарищу по искусству Пузатенькому...

- Собрались? - перебил Помреж. - Ну и что с того? Репертуар сезона утвержден в мае, а сейчас, слава богу, октябрь на дворе, какие вопросы?

- Вопросов нет, - Бобочка обнял друга за плечи. - Ты, брат Вялощекин, не спорь с шефом! Пусть себе репетирует, честн слово, но при одном условии.

Вялощекин вопросительно взглянул Бобочке в глаза.

- Что ты имеешь в виду? - спросил Вялощекин Бобочку.

Бобочка, припав к уху Вялощекина, зашептал:

- Давай все как в жизни делать, а он пусть за нами с камерой незаметно волочится и эту, - он показал краем рыжей с проседью бороды на роскошную женщину-крысу, - с собой захватим, ты как?

- Или она нас, - усмехнулся Вялощекин.

- Кончай шептаться, - приказал Помреж. - Говорите вслух. У меня от трудового коллектива, - Помреж показал рукою на дюжину невесть откуда взявшихся у мусорных баков серых крыс, - секретов нет.

С последним словом Помреж вдруг уменьшился в размерах и сам превратился в крысу, одетую Помрежем и с маленькою японской кинокамерой в передних лапках.

Бобочка с Вялощекиным не успели открыть ртов, как и сами, потеряв рост, стали двумя довольно симпатичными крысами. Причем, у Вялощекина так и осталась косичка на затылке, а у Бобочки также росла на мордочке рыженькая с сединою бородка.

Компанию трех крыс-мужчин дополняла хорошенькая крыса-женщина, уже знакомая приятелям по предыдущей сцене, но гораздо меньших размеров, без важных повадок кинозвезды и царицы, одетая скромно, но со вкусом в платье прет-а-парте безымянного модельера и только по синим с молоком глазам можно было узнать в ней владычицу Библа – Баалат.

Мусорные баки выросли до размеров скифских курганов, которые Вялощекин видел когда-то в юности на Керченском полуострове у поселка с домашним названием Мама Русская.

Вдоль баков подпрыгивал на одной ножке наглый воробей, слегка напоминая голого художника Олега Дулика торчащим хохолком на голове.

Издалека, со стороны углового подъезда надвигалась белая с черными подпалинами на боках бродячая кошка величиной с мадридского быка, выведенного когда-то Хемингуэем в испанских рассказах.

- Пора! – скомандовала Баалат и все трое – Помреж, Бобочка и Вялощекин – кинулись вслед за ней в нору под фундаментом панельной многоэтажки.

Дохнуло подвальной сыростью и еще чем-то таким непередаваемым, но к удивлению Вялощекина теперь эти запахи воспринималось совсем не так, как раньше, когда он был человеком, теперь они действовали возбуждающе и вызывали к жизни глубоко упрятанные в звериной натуре древние инстинкты. Он бежал, теряя волю, за Баалат, все больше и больше ощущая себя крысой…

Тем временем в полуночной империи крыс готовились к парламентским выборам. Предвыборная гонка задела многие крысиные семьи, ждавшие улучшения своей нелегкой подземной жизни.

На первом месте стояла проблема прекращения тяжелых и длительных гражданских войн между крысиными кланами, передравшимися сразу же после падения старинной крысиной династии Белозубов и расстрела семьи Белозуба Пятнадцатого Великолепного на краю канализационного стока Центральных городских бань вместе с докторами, прислугой и придворными звездочетами.

Молодой и нахрапистый клан Краснозубов сразу же захватил городской рынок, морг при областном туберкулезном диспансере, все коллекторы юго-восточных очистных сооружений и подземелье неоткрытой библиотеки Ивана Грозного.

Старый и еще сильный клан Острозубов - некогда самых верных союзников царствующего дома, - не остался в долгу, оккупировав выгребные ямы столичных школ милиции, Большого театра и всех стратегически важных железнодорожных вокзалов – Ярославского, Казанского, Ленинградского, Курского, Киевского и Белорусского.

Самая ожесточенная битва развернулась за метростроевские коммуникации и дамские туалеты в Останкино. Надо было только видеть эту битву титанов. Крысы с севера и запада шли плотными рядами, напоминая одновременно широкими тазобедренными костями конницу Семена Буденного и народных актрис столичных академических театров на юбилейных бенефисах. Священный огонь брато и сестроубийственной войны горел в глубине налившихся кровью крысиных глаз. Пена сладострастия, смешиваясь со слезами и сукровицей, свисала седовато-багровыми клочками с переросших нижних клыков и, заполняя поле битвы, напоминала протухшую на июльской жаре морскую пену у кромки прибоя в Таганрогском заливе под станицей с красивым женским именем Глафировка.

Крысы сражались молча, и это было самым страшным. Они, не предупреждая противника, из канав, переходов, мусорных баков, дренажных труб, колодцев или просто из всяких щелей по-омоновски набрасывались на врагов, пастью впиваясь в мохнатое горло или мягонькое брюшко и рвали сверху вниз так, чтобы от крысиной тушки между расщепленных костей и разорванных сухожилий оставалась одна дымящаяся кровью сплошная рана.

Следующие волны серых крыс уже доедали останки поверженных, смакуя между делом гастрономические особенности своих политических противников.

Один пожилой крыс в генеральской форме времен застоя забрался на трибуну мэрии и оттуда посылал приветы всем пэрам, сэрам, цыганским баронам и норвежским скальдам. Его полная дутого величия мордочка была подсвечена кострами горящих фолиантов из Публичной библиотеки. Крыс - генерал ловко и часто, по - армейской привычке, одним движением левой лапки с тульи, через кокарду по козырьку, переносице и ноздрям проверял центровку военного картуза старого образца. Рядом подпрыгивали на задних лапках крысы помоложе и меньших размеров, но тоже решительные и бравые.

Ниже трибун происходило какое-то броуновское движение толпы, но профессиональный взгляд Помрежа, если бы он был здесь, мог безошибочно уловить хорошую режиссуру всего происходящего.

Между возбужденными крысами в разночинном партикулярном платье можно было рассмотреть ловко снующих эмиссаров из корпорации независимых трупоедов, разбрасывавших листовки фривольного содержания с изображениями хорошеньких обнаженных крыс и куски докторской колбасы с аккуратно встроенными таблетками стрихнина.

Из всех агитаторов особенно выделялся один крыс, по - видимому вожак, у которого огромный и влажный рот жил как бы отдельной от хозяина жизнью, выпуская потоки длинной и незамысловатой демагогии, поблескивая каплями слюны на неярком осеннем солнце.

Наши знакомые проследовали в метро от станции Выхино – бывшей Ждановской – до Лубянки, где сделали пересадку на Красносельско-Фрунзенскую линию в юго-западном направлении и вышли на Охотном ряду – в районе, который с давних времен славился процветающими крысиными колониями с развитой инфраструктурой быта, развлечений и присутственных мест по казенной и представительской части.

Украшением и гордостью Охотных рядов в недавнем прошлом были лавки и склады, торгующие всякой дичью и живой птицей. Молодые крысята знали об этом только понаслышке от старых крыс и каждый раз, пробегая мимо стойко державшихся запахов прошлого, вкусно облизывались.

Одно время даже поговаривали, что может еще возродится былая слава Охотных рядов, что в подмосковных и вообще в лесах средней полосы со времен известных событий апреля - мая 1986 года расплодилось много живности, выдержавшей многочисленные тесты санитарной службы и рекомендованной Министерством здравохранения к употреблению в качестве диетической пищи для всех категорий больных и особенно для голодных, но помешало отсутствие красного вина с крымских виноградных плантаций, коим ученые ВАСХНИЛ предписали запивать жаркое из лесной дичи. «А жаль!» - вздохнул про себя Вялощекин, пожевав губами отравленный бензином прожорливых автомобилей воздух.

- Ты чего там шепчешь? - спросил приятеля Бобочка, галантно придерживая лапкой двери метро для Баалат. - Молишься что ли?

- Молюсь, усмехнулся Вялощекин. - Сейчас кончиком хвоста буду креститься.

- Свят-свят-свят, - Бобочка сделал жалобное выражение лица, - не богохульствуй, брат, честн слово. - И повернувшись к Баалат: - Куда это вы нас ведете, сударыня, позвольте спросить?

Баалат, скинув туфельки и сев на задние лапки, передними лапками поправила усики и, произнеся только одно слово - что-то вроде «увидите», побежала вперед вдоль черного гранитного цоколя огромного здания с уходящими в пустое московское небо желтыми стенами.

Вялощекин бежал следом и так близко от Баалат, что видел розовые, слегка запачканные подушечки её лапок и ощущал частое, но легкое дыхание бегущей, когда та оборачивалась назад.

Бобочка и Помреж старались не отставать, но это им плохо удавалось. Ободранные коготки животных все с меньшей и меньшей настойчивостью чикали по тротуару, а длинные, ослабевшие хвосты теперь простыми тоненькими веревочками волочились за своими хозяевами и были готовы застрять под первою попавшейся мусорной урной, но их не спрашивали и все с большей и большей настойчивостью увлекали в бурлящую страстями крысиных побоищ неизвестность.

За углом желтого здания нашу компанию обстрелял неведомый снайпер. Он бил на поражение то ли с крыши конторы известной нефтяной монополии, то ли из полуразбитых окон ветеринарного лицея.

Баалат при виде пули, разрывшей перед нею асфальт тротуара, вздыбилась, как пугливая лошадь на скачках и резко отпрянула на мостовую по направлению к наполовину раздавленному танковыми траками чугунному люку канализации.

- За мной! - скомандовала Баалат трем крысам осекшимся голосом и первая юркнула в спасительную глубину смердящего подземелья.

Вялощекин, Бобочка и Помреж, обдирая бока, кинулись через расколотые края люка вниз, ожидая встретить мутные волны подземной реки, но к своему удивлению оказались не в холодных потоках сточных вод, серебряно мерцающих в темноте, а на раскаленной поверхности песчаных дюн дикой пустыни под багровым от жары солнечным диском.

«Мираж? Галлюцинации? - подумал Бобочка. - Но откуда эта вонь, словно в клоаке подземной?»

Все крысы остановились, вытянув мордочки по направлению нестерпимых миазмов.

- Что это? - спросил Бобочка у Вялощекина. Тот не ответил. Пожал плечами. Потом кивнул в сторону Баалат:

- Спроси у нее.

Баалат подняла мордочку к солнцу и буднично произнесла:

- Это кладбище рабов - строителей пирамид. Их, уже бессильных, но еще живых, свозят на Дюны Отдохновения и оставляют умирать. Днем - солнце и грифы, ночью - львы и шакалы делают свое дело и вот то - видите, - она кивнула мордочкой, - те белые кустарники на холме - не кустарники вовсе, а косточки несчастных каменотесов с пирамид, гребцов с фелюг и погонщиков верблюдов, славивших владык Среднего царства в вечном хороводе с обеих сторон жизни - света и тьмы. Теперь понимаете?

- Теперь понимаем, - вздохнул Вялощекин. - Мы-то что здесь потеряли?

- Терпение, друзья мои, - сказала Баалат и что-то наподобие улыбки промелькнуло на её крысиной мордочке. - Сначала сойдет сияние солнца - нашего высшего божества Ра - в глубины темного хаоса Тиамту, потом иссякнет постепенно ночь и вы познаете Истину единую и несомненную, вы вкусите аромат Мудрости, и вам откроется ваш день грядущий.

- И век? - хихикнул Бобочка. - Бред какой - то, честн слово. Мне уже, между прочим, эта шкура, - он почесал себя лапками по рыжеватой шерстке брюшка и, сощурившись, посмотрел на солнце, - надоела, да солнце и не солнце это, а сковорода какая-то. - И обратился к Баалат: - Сударыня, что же получается - с огня да в полымя? Наверху башку чуть не расшибли - здесь какой-нибудь зверь кошачий попользует? Как вы на это смотрите, дорогая?

Баалат никак не отреагировала на вопрос. Она встала на задние лапки, вытянулась всем туловищем вверх и застыла в таком положении.

Остальные крысы разместились вокруг Баалат, припав животами к горячему песку и вслушались в шорохи пустынного ветра. Они еще людьми где-то читали о медитации, но ничего в ней не понимали, не проникались сутью вещей и не могли дать отчет в своих собственным чувствах, вызванных тихими подсвистываниями - подвываниями Баалат.

Зверьки доверялись крысе. Помреж еще успевал снимать на кинокамеру «Sony», удовлетворенно поблескивая огромными нижними клыками, которые иногда мешали выбрать нужный ракурс съемок, но безотказно, по мнению Помрежа, действовали на воображаемых ассистентов, актеров, массовку, пейзаж-натуру да и вообще на все - все в этом легкомысленно - недисциплинированном мире. Помреж часто думал про себя, что бог, с лихвой отпустив ему ума и таланта, не помог всем этим воспользоваться. Если у него все ладилось на работе в студии или театре, то обязательно разваливалась семья, дети болели, а жена гуляла с грузинскими коллегами из Кутаиси или с незнакомым экспедитором из Улан-Удэ. Если отношения в семье налаживались, жена погружалась в сад-огород-кухню, дети получали призы за товарный вид, а гулял только он один, то непременно целою чередой следовали творческие неудачи и скандалы с руководством Госкино, в паях которого содержалось его смехотворное количество процентов акций, подверженных колебаниям курса валют и настроений начальства.

Маленькое приключение в пустыне давало пищу профессиональному любопытству Помрежа, который, как любой художник, втайне мечтал прославиться, сняв что-то оригинальноенео в духе Феллини или Кончаловского.

Вялощекину тоже казалось, что еще немного (а особенно сейчас, следуя за Баалат) и он наткнется на свою «Козлиную песнь», «Илиаду» или «Камино Реаль». Призрачная и желанная «Вялощекиниада» часто являлась мастеру по ночам, вернее - под самое утро, когда бери перо и строчи себе в собственное удовольствие. Зевнешь, поленишься, и нет уже ничего, всё - сон хрустальный, дымка над рекой, полёт шмеля за кирпичной кладкой. Какие во сне являются мудрые и пафосные диалоги, какие сцены, какое оформление задника, какой бал фантазии членов худсовета - не передать! О зрителях - особая речь, когда это уже и не зрители, а знатоки и ценители, обрамленные пурпурно - золотыми рядами кресел, еле дышащие под пламенем люстр и страстей актеров. Сами актеры - эти премьеры, примадонны, короли и королевы сцены - как розы в шампанском, коньяк в серебре, закат в алмазах, рассвет в янтаре - оптом и в розницу на пылающем подиуме искусства. «Одним словом или двумя - рахат-лукум, - облизнулся Вялощекин, - жаль, что во сне, не, успеешь за перо схватиться, как все тает за пределами сознания, оставляя горький привкус миндаля...»

Вялощекину казалось, что он кричал во все горло, но на самом деле он издавал тихий скрипящий писк и одна Баалат могла улавливать волны такой низкой частоты колебаний. При этом по её женской шкурке - всем эрогенным зонам - проходил легкий озноб и ей хотелось успокаивать мужские тревоги или даже станцевать самбу, тесно прижавшись тугими сосками и мягкими бедрами к партнеру, томя и завлекая несчастного в омут своих синих с молоком глаз, а может и не прижимаясь, а может и не томя, но так сильно и так сразу, чтобы парить им в полете любви, сливаться с небом, солнцем, пустыней и даже с хаосом Тьмы, чтобы постичь единое и несомненное.

Волнение Баалат передавалось всей компании. Дрожь каждого вошла в общий резонанс, поднимая ветер.

То ли от этого, то ли еще от чего вздрогнули дюны и пришли в движение, обнажая пласт за пластом культурные археологические слои с черепками, костями, дротиками и прочим ископаемым имуществом.

Баалат не только медитировала, но и руководила действом. Она спросила у Вялощекина, хотел бы он видеть своего далекого пращура - двойника. Тот согласно кивнул в ответ и через мгновение уже оказался в целой компании своих двойников, которых Баалат выстроила в длинную очередь. Во главе этой колонны стоял получеловек - полуобезьяна. И если бы не трагедийная поза и не пещерный реквизит, то не просто бы пришлось с идентификацией волосатого родственника, у которого при виде четверки хорошо упитанных крыс сразу же потекли густые слюни. Но, встретившись взглядом с глазами Баалат, получеловек сразу поник и в скрюченной позе, касаясь длинными лапами - руками песка, приковылял вплотную к Баалат, которая лишь слегка задела его хвостиком. Легкого касания хватило, чтобы этот пращур Вялощекина обратился в обезьяну с массивной нижней челюстью и стальным, бессмысленным блеском в глубоко посаженных глазах.

- Во-во! - завопил Бобочка. - Этот больше похож на тебя, старичок, честн. слово. Ты только глянь: глаза-то, глаза-то твои. Так и буравят. И главное - без смысла!

Вялощекин нахмурился. Надул щеки. Сделал вид, что внимательно осматривает мохнатые конечности обезьяны. При этом Вялощекин думал, что неплохо бы иметь такой мощный торс и ручищи, чтобы капусту в рюкзаке с дачи таскать или клюкву с болота выносить в пятиведерном коробе. Можно еще толпу в метро рассеять или милиционера похлопать по красивой бляхе на животе.

Не успел драматург додумать свою мысль, как на месте обезьяны оказалось существо, напоминавшее одновременно ухоженного бульдога с галантными манерами елизаветинского губернатора острова Маврикий и хряка с развязностью самарского коммивояжера.

Благородная бульдожья морда с аристократической брезгливостью рассматривала навоз на своих копытцах и пыталась на правильном йоркширском диалекте цитировать Томаса Стернза Элиота:

Здесь нет воды, лишь камни,

Камни и нет воды и в песках дорога

Дорога, ведущая в горы

В горы камней в коих нет воды

Бульдог цитировал, а нижняя поросячья часть зверя вздыбливала копытами песок и вертела хвостиком в знак несогласия.

 Из Элиота Вялощекин помнил что-то про «мертвых гор пересохшую черную пасть», но не стал вмешиваться в монолог зверя. Ему любопытнее было найти хоть какое-то сходство двух половинок монстра с ним, Вялощекиным.

Первое сходство - знание Элиота. Раз. Но что бульдожьего в нем, утонченном эстете и знатоке театрального жанра, воздвигщего себя на жертвенный костер драмы не только как сценического искусства, но, прежде всего, как духовного смысла, как факта бытия во Вселенной? Ясно, что почти ничего. Разве что - и то самую малость - кобелиный восторг перед плотными, словно надутыми ляжками и длинным, розовым, провисающим лопатой между сахарными клыками языком, сиреневой поволокой влажных глаз самки. Но не более! Остальное - грубая клевета на его Вялощекина, трепетную натуру.

Баалат понимала, что сейчас творится внутри Вялощекина, но ей хотелось большего. Она жаждала, чтобы хряк с бульдожьей головой пробудил спящие в Вялощекине древние инстинкты и заставил усомниться в божественном происхождении человека. Ради этого крыса натравила бульдого-хряка на историческую очередь Вялощекиных.

Взбесившийся и голодный зверь рвал одну формацию за другой. Сначала он расправился с косоглазым египтянином, напоминавшим Вялощекина на батумском пляже десять лет назад, когда театр наградили высшей милицейской премией за художественное разоблачение кооператоров неленинского стиля. Все актеры были с получеловеческими лицами - масками, взятыми напрокат в Пушкинском музее. После спектакля их как - попало наградили и они разъехались на летние каникулы. Вялощекин угодил в теплый и винообильный Батум и жил там у одного грузинского философа, который считал, что любовная страсть убивает в человеке разум и отдаляет от бога. Вялощекин слабо сопротивлялся, пил молодое вино и закусывал брынзой. Тогда не было конца их спорам, как и молодому вину в бочках старого мудреца.

Обессилев от вина и споров, Вялощекин шел на пляж, вдыхал йодистый, с парами нефти морской воздух и загорал так, что стал напоминать египтянина на поливе финиковых пальм.

Теперь этого египтянина с лицом Вялощекина рвали бульдожьи челюсти, и капли египетской крови томатным соком покрывали песок. Египтянин уже не сопротивлялся, приседая все ниже и ниже - до тех пор, пока окончательно не погрузился во внутренности песчаного бархана и только розовое пятно на песке еще напоминало о погубленной душе.

Следующий за египтянином в очереди римлянин не стал спокойно дожидаться своей участи. Он взбунтовал всю толпу Вялощекиных, обратив её чуть ли не в регулярное войско императора Нерона, готовое разорвать полу - пса и полу - хряка голыми руками, не обрати Баалат всех воинов в каменных истуканов.

- Вот так всегда, - сказала Баалат. - Стоит только свести их вместе, - она кивнула на бульдога и хряка, окруженных каменными фигурами, - как они сразу начинают выяснять отношения: никакого трепета детей перед отцами, никакого родства поколений. Вот вы нас, крыс, - она повернулась ко всей компании, - презренными грызунами называете, но знаете ли вы, что мать-природа едина и в ней, что крыса, что человек, что дерево, что цветок - суть живое творение естества - и болит у него, и кровоточит равно, отличаясь лишь по цвету и форме, но не по содержанию?

Бобочка слушал Баалат, по-японски прижав сложенные ладошки к груди и полусогнувшись.

Помреж снимал на камеру.

Вялощекин ощущал себя чем-то вроде связующего звена между идолами - формациями, бульдого - хряком, прогрессом, Баалат и кучкой представителей цивилизации конца двадцатого века. Внутренне Вялощекин осознавал важность момента, но он не знал, как себя вести. Никаких особых мыслей у него не появилось, а если бы и появились, то они были бы пресны, как - то банальны и физиологически заземлены.

Например, Вялощекину захотелось бы жениться на Баалат и отправиться в свадебное путешествие во времени, но так, чтобы они с Баалат были людьми и в каждом времени, в каждой стране - разными и по возрасту и по темпераменту. «Представляешь, - сказал он, ни к кому не обращаясь, - мы с нею - красивая белая пара новых русских - гуляем по Афинам, пьём кальвадос, закусываем лавашем, танцуем сиртаки, много и долго - долго любим друг дружку в узких улочках города–музея. Но в одно прекрасное утро какие-то арабо–таджико-греки, дав мне по голове мешочком тунисских драхм, крадут Баалат, увозят её в афинский шанхай, продают в рабство турку - владельцу садо-мазохистского притона в старом акрополе, заковывают в цепи и яростно с пристрастием эксплуатируют всем воровским интернационалом. Устанет Баалат. Говорит, не надо, мол, отпустите, люди добрые, хоть в окошко вашего бардака взглянуть и послать привет милому Вялощекину. Но эксплуататоры женской стыдливости сердятся и эксплуатируют женщину еще больше.

Или вот, например, мы с нею лежим на вологодском сеновале, а вокруг столько запахов и соблазнов - лютики-ромашки, люцерна и комбикорма. Мы с нею просто лежим, а когда надоест просто, то лежим как-то иначе, но с такой фигуристой заковыкой, что даже худенькие пауки на страпилах удивляются, играя что-то меланхолическое на своей музыкальной паутине то ли из Моцарта, то ли из Шнитке, то ли из Свиридова, но обязательно печально - классическое».

Пока Вялощекин мечтал, Бобочка стоял в поклоне, Помреж снимал, а Баалат всем своим существом унеслась к слепящему овалу солнца, уже заметно склонившемуся по направлению к Царству Мертвых - на Запад.

По застывшей фигурке крысы ничего нельзя было понять: скорбит ли она или радуется, горит ли желанием или опустошена, надеется на что-то или предана отчаянию.

Вялощекин, глядя на Баалат, прислушался. «Опять давление, - подумал он, - звенит в ушах и пелена перед глазами. Трахнет инсультишка, а докторов под боком-то и нет…»

Вялощекину показалось, что Бобочка, чуть разогнувшись, заулыбался.

«Съедят, - торопливо подумал драматург, - у нас, крыс, такое правило: съедать больных и немощных сородичей. Может мне по этому поводу нанять правозащитника или студента какого с юрфака, пусть права мои сгруппирует и представит кому надо в ОБСЕ или в Лигу по защите животных».

Вялощекин думал и считал в уме: сколько дней уйдет на отправку почты, сколько на рассмотрение в Совете Безопасности, вынесение решения, согласование со странами - наблюдателями, на механизм ввода решения в действие и понял, что проще умереть от нелепого случая, чем добиваться торжества международного правосудия.

«Вон Пиночета, - думал Вялощекин, - Генеральные Кортесы прямо из Мадрида на Таймс-сквэр прищучили и давай, мол, диктатор в отставке, отвечай за свои злодейства, если не можешь воскресить убитых. Но разве Пиночет господь бог? То хвалили-хвалили чилийское экономическое чудо, а то сразу – отвечай по совести и по закону. Мычи, отпирайся, но неси ответственность. Неужели Пиночет рыжий? Их вон сколько, начиная с Понтия Пилата, и что – все ответили? Нет, братцы Генеральные Кортесы, если хотите, то и Колумба с всякими конквистадорами и маврами – к стенке. Всех – так всех! На старика они напали, – отдувайся, мол, за всех Колумбов и Лумумбов, клади голову на гильотину истории. Она по шее – не больно – чик и отделит зерна от плевел. Даже голова закружиться не успеет. Слава французам за машину! Они, французы, затейники. Один доктор, Сервет, - кровообращение открыл. Другой доктор, Гильотен, - гильотину соорудил. Третий, святой отец Кальвин, - пренебрег наукой и сжег первого на костре. Пусть радуется Пиночет, что Кальвин давно уже распевает псалмы на небесах».

От рассуждений в ушах еще больше зазвенело. Вялощекин потряс головой и почувствовал, как из ушей посыпались песчинки, похожие на сухую кровь: это солнце, склонившееся к западу, окрашивало песок в кровавые цвета.

По пустыне поползли длинные тени. Всякие гады устремились из своих норок на поверхность дюн и зашуршали по песку своими чешуйчатыми брюшками и хвостами. Начиналось время Великой Охоты.

С приближением закатного часа глаза бульдога наливались малиновым светом и плотоядно посматривали на четверку аппетитных крыс. Длинный язык монстра, свешиваясь между челюстями, ронял целые хлопья слюны-пены на опереточные копытца хряка и не вызывал никаких сомнений насчет съедобности грызунов.

- О-о-х!  - выдохнул Бобочка. – Без соли съест, честн слово и никаких тебе передовиц из Шакальей Будки не станет, никаких анализов уродства ни слева, ни справа, никаких тебе тонких и мудрых эссе на тему собачьей жизни. Останется он, бедный читатель нашей газеты для интеллектуалов и прочих, сирота сиротой, и некому будет ему, бедному, слезки соленые утереть и рюмочку водки с огурцом в утешение подать. И уж тем более, никто и никогда не напишет романище-эпопею о жизни и смерти газетчика в смутное время кануна Судного часа. Одним словом, уйдет Бобочка, а с ним целый мир надежд и талантов. Да-а-а… - и громко, чтобы все слышали: - Смываться надо, крысы вы мои, приятели. Сожрет, зараза, и не подавится!

Но Баалат и не думала убегать. Вместо бегства она вдруг заиграла на маленькой скрипочке, неизвестно откуда взявшейся, подпевая себе при этом:

- Цум-балала, цум-балала,

цум-балала, моя балалаечка...

Потом, плавно покачивая бедрами, Баалат направилась к бульдого-хряку.

Песья морда сначала зарычала, потом, словно прислушиваясь, наклонилась к играющему зверьку и стала внимательно следить за маленькой скрипачкой, движущейся вокруг нее в такт мелодии, и уж совсем неожиданно подвыла музыкантше.

Вялощекина, Бобочку и Помрежа еще сковывал страх, но уже меньше, чем минуту назад, и они вспомнили, что хотят есть и пить, что с удовольствием бы выпили красного вина у Пузатенького на крохотной кухоньке среди неоконченных картин, покурили бы легонького табачку и пофилософствовали бы за жизнь, а на прощание выпили бы водочки из холодильника под толстые ломтики слегка рыжей, но еще сочной и почти сладкой от жира селедки со стыдливыми веточками петрушки сверху.

- Мама моя! - завопил Вялощекин. - Да они вместе пляшут. Смотри! Смотри! Вот девка! Вот колдунья. Смотри, циник малотиражный. - Он толкнул Бобочку в бок. - Ты же никогда в чудо не верил. И вот тебе - чудо - смотри. Чу-у-до!

Бобочка согласно закивал и вспомнил почему-то о запоздалой реабилитации Нуриева. Он никак не мог взять в толк: зачем Нуриеву реабилитация? «Реабилитировать или осуждать небожителей - нонсенс, - думал он. - И сколько изобретательности у людей для оправдания своей собственной глупости. Вот недавно взялись юбилей комсомола праздновать. Каким надо быть затейником, чтобы лизать задницу своей больной памяти, - сокрушался Бобочка. - С праздником коммунистического союза молодежи наша жизнь на рубеже веков стала полностью виртуальной: десять лет назад коммуну еще славили, пять лет назад публично прокляли под барабанный бой и танковые залпы, а пять минут назад выволокли из пыльных чуланов красные полотна и под пионерские горны понесли между рядами салтыковских героев, вконец сбитых с толку событиями в мире и кашей в головах. Вопрос к аудитории: в каком из трех случаев электорат был искренен? Не угадали! Во всех трех! Логика где? Это Аристотель логику употреблял, а мы все больше иным пробавляемся и до сих пор живы. Вот что странно!»

Танец-сюрр продолжался долго - до тех пор, пока собакосвинья не растворилась в лучах заката и не унесла с собой тайны рода Вялощекиных, что было, по мнению Вялощекина, для всех лучше: пусть рождаются и умирают красивые мифы о благородстве предков, об их божественном пути из рая небесного в ад земной. Пусть истина, как подвенечное платье невесты, вырывается из торопливых рук жениха и не дает утолить желание, оставляя хоть маленькое, но реальное чувство голода.

В этот самый момент сладких мечтаний к убаюканным мелодией скрипки танцующим крысам подобралась со стороны последних отблесков заката огромная - метров семь, - вся в сверкающих тотемных узорах, в зеленом великолепии изумрудных колец, гремучая змея.

Багровая пасть ползучей гадины была широко раскрыта - на такую величину, словно змея собиралась проглотить не обыкновенных крыс, а целого теленка, откормленного молоком и хлебом в тихой российской провинции.

Змея уже изготовилась к прыжку и ей не хватило мгновения, чтобы проглотить всю компанию, но Баалат оказалась проворнее. Она снова заиграла какую-то завораживающую мелодию и змея сразу же впала в транс, словно остекленела, вытянула кольца в прямую линию, закрыв пасть, перестала быть грозным охотником.

Вялощекин в душе перекрестился. Помреж врос в камеру, не в силах ни думать, ни говорить: такому сценарию никакая режиссура не требовалась.

Больше всего напряжение последних часов сказалось на Бобочке, который стал ощущать, что его сознание раздваивается. Как опытный публицист и фотокор, он постоянно находился в гуще человеческих страстей. Волею судьбы он хватил развал советского жизненного пространства в Средней Азии, где после окончания журфака проработал и прожил несколько самых счастливых лет своей жизни. Там он нашел Алию - первую и последнюю - до потери дыхания - любовь. Стал любить Восток сдержанной, но глубокой любовью, переходящей временами в ненависть, и почти слился с азиатской культурой, привык к жаре, от которой не было спасения, привык к холоду, к степи и горам, тюльпанным коврам, джейраньим глазам и к протяжной молитве муэдзина, оставаясь в душе туляком.

Все рухнуло в один миг. Ни дружба, ни профессия не спасли. Взял Бобочка ноги в руки и перебрался в Подмосковье...

Бобочка вздрогнул: в шкуре крысы его воспоминания ничем не отличались от человеческих, а возможно - были еще острее и смешивались с Третьей жалобой Разочарованного:

Мне смерть представляется ныне

Исцелением больного,

Исходом из плена страдания,

Благовонною миррой,

Сиденьем в тени паруса, полного ветра,

Торновой дорогой,

Возвращеньем домой из похода...

Эхо пустыни повторило Бобочкины слова, произнесенные шепотом.

Баалат перестала играть и змея снова раскрыла пасть, выставив далеко наружу свой раздвоенный язык, за которым проступали острые зубы

Солнце уже заснуло, уступив место полной и холодной луне.

Всем гадам пустыни стало легче охотиться, наполняя своё ненасытное чрево мелкими теплокровными грызунами.

- Играйте! - взмолился драматург, обращаясь к Баалат. - Прошу вас, - Вялощекин поперхнулся, не зная, как назвать змею, - а то эта, э-э-э, Госпожа Ночи, сожрет нас и спасибо не скажет.

Баалат согласно кивнула и снова приставила смычок к струнам.

Новая мелодия не являлась продолжением старой, но сохранила ту же магию воздействия.

- Спасибо, сударыня! - Вялощекин низко поклонился Баалат и заговорил драматическим баритоном: - Да пребудет с вами вся мудрость Библа, да продлятся ваши дни, Баалат, подруга вы наша любимая и мать родная. Вот если бы вы еще мозги наши вправили и жить научили в чреве Вселенной... Скажите, как и какими словами попросить вас об этом?

Баалат играла, собирая в гармонию весь окружающий мир с большой змеей посередине и маленькими фигурками крыс по окружности. Казалось, что серебряные барханы прислушиваются к музыке и звенят в такт песчинками-нотами, что сама луна и звезды благословляют этот вечерний ноктюрн.

Долго играла Баалат. С болью рыдала скрипка. Но быстро пролетело время от захода солнца до полуночи, когда лунную дорожку, уходящую песчаными волнами в сторону Мертвого Океана, накрыла длинная тень человека в традиционном, строгих тонов одеянии бедуина.

Человек появился со стороны луны и его невозможно было хорошо разглядеть: угадывался высокий рост и стройные, пропорциональные части тела. Легкий ветер ночной пустыни играл полосками чалмы, изредка обнажая оливковую кожу лица, черты которого почти сливались в сплошное пятно с высоты крысиного роста и можно было только догадываться о благородстве или уродстве физиономии незнакомца, первым нарушившего молчание.

- Шен, - сказал он, обращаясь к голове змеи, которая с его словами стала медленно приподниматься. - Я пришел от имени нашего Великого Неб-Пехти пригласить почтенную Баалат, - человек протянул руки к крысиной компании, - в Тентаа, чтобы отпраздновать нашу победу над вероломным Тетианом, вкусить фиванских плодов и ласки самого величества.

Баалат не ответила.

Змея между тем уже настолько высоко подняла голову, что почти сравнялась с головой человека, раздула шею и стала потихоньку шипеть.

Баалат снова попыталась было играть на скрипке, но человек жестом руки остановил её:

- Теперь, в полночь, когда Селена в зените, даже сама Мерт - богиня пения - не очарует Урей.

Баалат поникла. В воздухе повис немой вопрос и смешался с жарким дыханием оживших в ночи барханов.

- Вы готовы следовать за мной? - спросил человек, обращаясь с поклоном к Баалат. - Путь неблизкий. Но прежде мы должны произнести все вместе «сехен» до девяти раз. Торопитесь: сехен, се-хен...

Все крысы поспешили вслед за человеком девять раз произнести заклинание.

На шестом разе змея поднялась во весь рост, оказавшись выше человека и его поднятых к звездам рук.

На седьмой раз змея принялась раскачивать свои кольца, готовясь к прыжку.

На восьмой раз гадина, вытолкнув вверх свое тело силою всех колец, в прыжке кинулась на человека.

К счастью, языки оказались проворнее и на девятом произнесении двух коротких слогов «се-хен» змея, потеряв упругость, вялой кишкой ударилась в грудь человека, едва сохранившего равновесие от такого толчка.

- У-у-у, зараза! - крикнул Бобочка. - Напугала, честн. слово!

- Я уж было и гроб заказал, - сострил Вялощекин, но тут же застыдился, так как крысам никакие гробы по рангу не были положены. Он даже где-то, как продвинутый драматург, читал, что крысам неведомо чувство страха. Драматург сердито оглядел всю честную компанию, которая сразу и довольно живо откликнулась на приглашение человека и устремилась в папирусную лодку на берегу реки, оказавшуюся невдалеке - за лунными дюнами.

- Нил? - спросил Вялощекин, щурясь от блеска волн.

- Что здесь еще может, голова бубликом, кроме Нила, быть? - вопросом на вопрос ответил Бобочка, гордясь своей осведомленностью.

Баалат спрятала скрипочку в футляр и забралась на самое высокое место на носу лодки.

Стройную крысиную фигуру царицы освещала полная луна, играя голубыми искрами по всей серебристой шкурке. Мордочка Баалат была строга и печальна одновременно: она хорошо понимала значение полночного полнолуния.

Спутники Баалат, утомленные впечатлениями последних суток, порядком устали и хотели спать, во-первых. Во-вторых, это уже были не те вялые и малопродуктивные мужчины, которые ей встретились днем у мусорных баков обыкновенного столичного округа.

В этих трех крысиных самцах, забравшихся на корму лодки, Баалат теперь угадывала черты будущих вожаков и вдохновителей крысиных стай. Вопрос был только во времени и в терпении наставника. Баалат прекрасно знала цену учителям, обитающим в обширных номах Среднего царства.

Папирусная лодка тихим призраком скользила под парусом в верховьях реки.

Бобочка, расчесывая бороду, раздумывал о трудной ситуации, в которую попала демократия в конце двадцатого века. И была ли она демократией по определению?

Бобочка спросил, обращаясь к лунной дорожке, убегающей по качающимся, словно живым, гребешкам волн:

- Демократия или охлократия? Не один ли бес, честн слово?

- Ты что-то сказал? - спросил, зевая, Вялощекин.

- Сказал, - кивнул Бобочка. - Недавно я читал в «Независимой газете» интервью с Горбачевым. Тот прет, что твой паровоз: модель Советов, мол, сразу после Октября не выдержала испытания и заменилась тоталитарным режимом, но лозунги, мол, были христианские.

- Ты не так думаешь? - перебил Вялощекин.

- Думаю, что христианскими всегда только одни штаны у танцора были и танцу мешали, - продолжил Бобочка. - Помнишь лобастого и бровастого советника Горбачева?

- Которого? - спросил Вялощекин. - У него их много было.

- Ну, тот еще на «о» всегда напирал, помнишь?

- Это не тот, который в Ярославле перед молодой писательской порослью выступал?

- Угу, старик, тот. Он еще человеческое лицо пытался к социализму присобачить, помнишь?

- Угу, - ответил Вялощекин. - Не очень.

- Не очень? Ты тогда его пономарем с колхозного рынка обозвал. Помнишь?

- Ну да. И ведь слушали-ели.

- Старичок, не такое съедят, - поддакнул Бобочка, вспоминая памятник знаменитому обитателю Карабихи на ярославской набережной.

- Помню поездку в Ярославль. Стою над Волгой, а снизу, от речного ресторана, доносится шум какой-то бандитской разборки и вой милицейской сирены.

- Ну и что? - не понял Вялощекин. - При чем здесь это?

- Ты дальше слушай, - перебил Бобочка. - Демос (он же пипл) пользовал свое конституционное право на свободу предпринимательской деятельности и что-то действительно предпринимал в кастанедовском духе, наевшись то ли мухоморов, то ли бледных поганок в ближайшем ярославском бору.

- Поганок? - удивился драматург.

- Слушай дальше, - нервно ответил Бобочка. - Из-под жалюзи на окнах привокзального ресторана доносились запахи добротных русских щей и лошадиный топот Газманова, сведшего в песенную кучу все достопримечательности средней полосы России, конный спорт и хоровой вокал. Теперь представь, - Бобочка потрогал Вялощекина в районе шерстяной щеки, - банкетный зал в белом мраморе, хрусталь на крахмале скатертей, стройных блондинок в алых, сильно декольтированных платьях в окружении нуворишей, казаков и лиц кавказской национальности.

- Ну и что? – снова не понял Вялощекин.

- Ох, старичок, - вздохнул Бобочка. – Как ты не понимаешь: мне было плохо только от одной мысли, что не я  держу блондинок за талии, что хрусталь с «Луи Пятнадцатым» холодит не мои пальцы, что не я так крепко бит за ресторанным санузлом и не меня торжественно отвозят в шикарный коттедж на другом берегу Волги и проч-ч-чее…

- Ну и что? остался равнодушным к рассказу приятеля драматург.

- Голова садовая! – хмыкнул Бобочка. – Куда им, - он кивнул на человека, - лицам египетской национальности, - до наших баб и наших лиц, а Нилу до Волги, как мне до Илюмжинова: силься не силься, только один грех и выйдет.

- Так уж? – спросил Вялощекин. – Во всем?

- Не во всем, - согласился Бобочка. – Вот президент у них Яхнос Первый был почище нашего Бориса Первого. Поход в Северную Нубию совершил и перебил нубийских кочевников, но не всех. Остальных, оставшихся в живых, к сельскохозяйственному труду приобщил, за что имел от потомков почет и уважение на долгие годы.

- Да, - кивнул Вялощекин. – Подсказать бы нашему, но как отсюда докричаться? Телефонов, радио, факсов, депутатов и даже сенаторов нет – темнота, одним словом. Как живут?

- Они сны смотрят, - сказал Бобочка. – Во сне у них все сбывается, а ты сны какие зришь: цветные или черно-белые?

Вялощекин не ответил. Ему вдруг остро захотелось услышать что-нибудь из классической музыки – наподобие заключительного этюда Листа «Блуждающие огни» в саксофонном исполнении маэстро Козлова под сопровождение Молодежного оркестра Объединенной Европы.

От сильного желания Бобочка даже прокусил насквозь клыками свои щеки, вцепился лапками в бамбуковый фальшборт и запищал, подражая божественному саксу, который все яснее и яснее вырисовывал свои серебряные ноты в серебристом лунном свете, разлитом на волнах среди серебряных барханов, сливающихся у горизонта с серебром гор, которые в свою очередь, сияющими вершинами переходили в серебро звезд.

Вялощекин думал о том, что серебро мелодии, как любовь или смерть, очаровывало и поглощало душу. В его памяти сакс плакал и пел, басовито трубя то о миге наслаждения, то о вечности забвения, и не было в мире такой силы, которая могла бы отворотить слух и запечатать уста: так сильна была музыка и так слаба была воля очарованных музыкой.

Драматург, слушая музыку, всегда считал, что в такие минуты ничьи пророчества не могли сравниться с пророчествами собственного сердца, а сердце Вялощекина чуяло смутное, знакомое каждому в минуты тревоги и не поддающееся рациональному объяснению, незримое, неосязаемое и оттого еще более пугающее – как нечто недоброе и неотвратимое - приближение тайны.

Несмотря на холодную африканскую ночь, Вялощекин вспотел и ощутил жар на соленых прокушенных губах и щеках.

Ностальгический саксофон играл все тише и тише, пока совсем не заглох, теряясь в глубинах ночи...

Человек слишком хорошо для кочевника справлялся с лодкой, что сразу было отмечено крысами.

Один Помреж не обращал внимания на искусство морехода. Его тошнило от качки, и он запросил человека пристать к берегу.

Помрежа мутило от плавания, но еще больше его воротило от своей липкой и дурно пахнущей кожи, от розовых коготков на лапках, от своих проволочных усов, которыми он то и дело цеплялся за уключины лодки, его тошнило от холодного и влажного носа, которым нельзя было по-человечески привычно высморкаться, его тошнило от близости красотки-крысы.

Помреж любил заниматься с дамочками любовью до самозабвения, до открытия пращуровых щлюзов, до полной потери ориентировки в пространстве и разборок в товарищеском суде.

Ставя фильм о проститутках, Помреж всласть пользовался реквизитом и женской массовкой. Все это было обворожительно и сексуально песенно, если бы не производственные травмы вроде гонореи, покусанного органа любви или опустошенного бумажника. Когда он еще грезил во сне, то его ночная подружка, презрев карьеру порнозвезды, уже катила в Сивцев Вражек, насмехаясь над пузатостью и простотой киношного лоха. Помреж, чертыхаясь, вставал с постели, шел в туалет, держась за больную голову, потом допивал остатки пива, держась одной рукой за пустой кошелек, а другой – за пивную кружку и философски рассуждал, что каждый бокал пива надо пить так, словно он последний, каждую женщину любить так, словно и любовь, и женщина – последние в этой жизни. Так рассудив, чистил зубы. Одевался. Шел на киностудию, чтобы беспредметно спорить с Никитой Михалковым, большим мастером, человеком и сердцеедом. После Никиты Михалкова ни сердце, ни печенка уже ни на что не годились, так как были тщательно выедены маэстро наподобие перезрелых антоновок в запущенном яблоневом саду.

От такого сорта воспоминаний также тошнило, но как-то возвышенно и с дворянским снобизмом, как от воспоминания об одной этнической француженке, подражавшей Мирей Матье прической, лифчиком и методами контрацепции.

Француженка была по-марсельски обаятельна и только что птичьего молока не могла достать своему ухажеру. Тогда-то у Помрежа и появилось пузо как у беременной фламандки на полотнах старых нидерландских мастеров.

Француженка закармливала Помрежа всякими кондитерскими штучками и мясом, которое она поджаривала целыми кирпичами, обкладывала зеленью и с артистическим шармом подавала к ужину.

Пили они хванчкару и еще какую-то зеленую гадость вроде аперитива из высоких и невесомых фужеров. Фуршет всегда заканчивался мороженым с вишнями или клубникой и пассией в тонком, ароматном белье от Беланже.

Ноги у пассии были длинные и налитые, словно две дорические колонны в колготах а, ля Леванте. Ногти на ее ногах были покрыты темно – красным лаком, так мило оттенявшим фиолетовую жилку на большом пальце правой ноги, что Помреж начинал любить свою маленькую шалунью с целования этой едва заметно пульсирующей жилки.

От жилки Помреж шел губами выше и выше, целуя подушечки коленей, переходя на шоколадную поверхность бедер и утопал в межпланетном пространстве…

Еще Помреж любил фарфоровые блюдечки грудей с красными ягодками сосков посредине их светло-коричневых полусфер и часто, словно жаждущий у колодца, прикладывался к ним, слегка покусывая и бросая любопытные взгляды на дрожащие сквозь полуприкрытые веки подвижные белки глаз своей наперсницы.

Особенно Помрежу нравилось молчание француженки: она никогда не стонала, никогда и никаких вопросов не задавала, не сюсюкала про «любовь». Это еще больше разжигало Помрежа и он от белков глаз через блюдечки грудей, золотую дыню живота, шоколад бедер, кофейные подушечки коленей снова возвращался к фиолетовой жилке в обрамлении алого перламутра ногтей.

Ни на что не похожая любовь с француженкой осталась в памяти на всю жизнь. Помреж долго помнил вороной, с легкой рыжинкой цвет волос своей подруги, короткую, легкую юбочку, которую француженка никогда не снимала, большой, правильной формы рот с красивыми рядами зубов и глаза - длинные, зеленые с чуть угадываемой косинкой. Умела! Ох, как умела целовать француженка. Бешеная становилась от ласк и долго - долго от себя не отпускала. И все это молча и без единого упрека даже тогда, когда он стал ходить реже и в любовницы себе завел ассистентку то ли Андрона Кончаловского, то ли Никиты Михалкова – сразу и не вспомнить.

Воспоминания так усилили тошноту у Помрежа, что его вырвало прямо на объектив кинокамеры и на край человеческой хламиды.

Путешествие по реке явно затягивалось, но это не беспокоило Баалат. Она хорошо представляла цель путешествия и так уравновесила чувства разумом, что никак и ни от какого раздражения не страдала. Но вместе с тем она понимала, что спутников нельзя слишком долго держать в неведении и рано или поздно, но ей придется  открыться им и рассказать все начистоту, что сразу же обречет всех троих мужчин, как познавших Истину бытия, навечно оставаться на обратной стороне Света - в Царстве Тьмы.

Баалат сначала поразмыслила. Сделала паузу и снова поразмыслила.

По мыслям и чувствам мужчин, которые легко читала Баалат, все трое полностью пребывали во власти той-этой, но отличной от этой-той стороны Света и никогда не смирятся, как она много веков назад, с пребыванием в Истине, но на обратной стороне Света, что равносильно пребыванию во Мраке, предпочитая жизнь в заблуждении нежизни в мудрости, а жизнь в грехе - смерти в святости, ибо, Баалат знала, что они не могли быть ни героями, ни мучениками и угощение Неб-Пехти не про них.

Рассуждая так, Баалат незаметно, чтобы не привлекать внимания человека, поглядывала на корму.

Все трое мужчин-крыс уже изрядно продрогли и стали тесно прижиматься друг к дружке, пытаясь согреться теплом приятельского тела, что никоим образом не спасало их от мелкой дрожи и дурного в связи с холодом и неизвестностью расположения духа. В таком разе Баалат сочла нужным обратиться к человеку с просьбой дать всем крысам согреться молодым вином с беритских виноградников.

- Может, секеры, госпожа моя? - спросил человек, склонившись в поклоне.

Баалат отрицательно покачала головой.

- Пусть презренные хабиру пользуют секеру, а нам ты налей молодого вина, в котором солнце и луна сплелись в хмельном объятии и готовы каждому вкусившему вина радость свою передать, - сказала Баалат. - Да будет так.

- Слушаюсь, госпожа! - человек поклонился и свистнул.

На свист из трюмного люка выбежали две симпатичные крысы-мулатки, на которых кроме набедренных повязок ничего не было.

Крысы-мулатки сначала низко поклонились Баалат, а потом человеку и лишь слегка кивнули мужчинам-крысам на корме. Выслушав распоряжение, они внезапно, как и появились, исчезли в трюме.

Бобочка, Вялощекин и Помреж не успели даже рассмотреть красоток и через какое-то время были обрадованы повторным появлением крыс-мулаток, идущих на задних лапках и несущих на головах серебряные подносы с маленькими кувшинами в окружении разных восточных фруктов и сладостей.

Крысы-красотки плавно покачивали бедрами и кокетливо постреливали глазками в сторону мужской троицы.

У Вялощекина при виде кувшинов и закуски знакомо зачесался нос, похолодело в желудке и наполнился слюною рот. Он посмотрел на приятелей и отметил про себя, что Бобочка и Помреж испытывали подобные чувства, так как у них тоже оживились мордочки, заблестели глаза и затрепетали розовые ноздри. При этом Вялощекин подумал, что стоило ли попадать в эпоху Среднего царства, если напиться можно было и в мастерской у художника Пузатенького, не покидая пределов столицы, но тут же отогнал от себя сомнения и приготовился к трапезе с возлияниями.

Трапеза была славная. Человек не пил. Он только давал указания крысам-мулаткам подносить и подливать гостям новое вино в низкие золотые чаши с красными полосками по краям.

Баалат, лишь слегка пригубив вина, оставалась безучастной на этом сымпровизированном на скорую руку пиру.

Трое друзей, дорвавшиеся до беритского вина, пили жадно и много. Сначала они стояли на задних лапах и подносили передними лапами низкие золотые чашечки ко рту. Но это было не совсем удобно и они присели перед чашечками на корточки. Так было сподручнее, но еще лучше оказалось после того, как они вслед за Бобочкой, первым подавшим пример, опустились на животы и воткнулись мордочками прямо в пахучую жидкость с мелкими мушками, занесенными на лодку из прибрежных камышей.

Выпивохи надрались до такого состояния, что стали приставать к мулаткам, дававшим заигрывать с собой и даже обнюхавшим поднявшиеся от выпитого вина кончики хвостов приятелей, но не шедшим на большее, ссылаясь на служебную этику, чем окончательно огорошили драматурга, пришедшего к философско-обобщенному выводу: ни эпоха, ни география, ни культура не влияют на занудливость бюрократических правил и двуличие пуританской морали в обществе, если свою свободу и свои интересы общество защищает за счет свободы и интересов каждого члена общества.

Баалат, опасаясь бунта на фелюге, решила снизить накал страстей и вынула из футляра свою скрипочку.

С первыми звуками мелодии вся троица, оторвав мордочки от чаш, перестала пить и прислушалась, а Бобочка запел Четвертую жалобу египтянина:

Воистину, кто перейдет в загробное царство -

Будет живым божеством,

Творящим возмездие за зло,

Будет в ладье солнечной плыть,

Изливая оттуда благодать, угодную храму,

Будет в числе мудрецов, без помехи

Говорящих с божественным Ра.

Баалат подыгрывала Бобочкиному пению. Помреж снимал на камеру, а Вялощекин плакал, прося сквозь слезы:

- Не хочу ни в какое загробное царство, никаким божеством не хочу, ни с кем общаться не хочу и вино мне ваше противно. Б-р-р... Я писать, - капали в кувшин слезы, - писать, то есть творить хочу. Крысой не хочу... Хочу человеком дома быть, Хочу за столом сидеть и творить, а не в этой посудине, будь она! -Вялощекин сплюнул на палубу, - Будь она трижды благословенна. Я хочу кильки из банки и огурца с капустой. Водки хочу! Водки, понимаете!

На Вялощекина никто не обращал внимания: скрипка заглушала плач, а лунный свет, искажая предметы, превращал всех действующих лиц в персонажей театра Кабуки.

Слезы драматурга падали за борт, смешивались с нильской водой и ничего не значили в океане слёз. К тому же крысам по чину не полагалось плакать и иметь скорбное выражение «морды лица».

Человек, загнав фелюгу в какую-то мелководную лагуну, стал на якорь, потом спустился в трюм и долго оттуда не появлялся.

Вялощекин, перестав плакать, утерся косицей. Его грузная тушка еще какое-то время продолжала содрогаться от всхлипов, но мордочка уже приобрела более осмысленный вид и с интересом водила носом по волнам гнилостных запахов со стороны Нила.

- Вялый! - раздался голос. - Старичок, что с тобой?

Громкое обращение вывело Вялощекина из коматозного оцепенения и он подумал: «Какого черта я в этой лодке? Допился до шизоидного состояния: крысы стали какие-то являться. Так и в психушку попасть недолго. Вот и у меня сейчас, пойди - пойми: то ли я среди крыс, то ли крысы во мне. Так, если крысы среди нас, если крысы по всей стране, если вся страна среди крыс, а крысы, собственно, вся страна и есть, то, собственно, страна - есть крысы в норах, подвалах, подпольях, на нижних и верхних этажах, на чердаках, крышах, в трубах и на трубах, на мачтах, флагштоках, реях, вишнях в цвету и дубах в лишайнике, на губернаторских балах и городских помойках, в номерах президент-отелей и бомжатниках, коттеджах под турецкой черепицей и коммуналках - во всех грешных углах – и если это так, то тогда что?

От таких мыслей драматурга бросило в жар. Вялощекин внимательно вгляделся в нетрезвых крыс на корме, пьяных до мерзости. Вино уже не входило в крысиные глотки, растекаясь по палубе, но крысы, давясь и попискивая, через силу вливали в себя темно-бурую жидкость, корябая острыми коготками края винных чаш.

На носу лодки продолжали играть на скрипочке.

Драматург помотал головой. Расстегнул курточку, поднял футболку и увидел своё брюшко, поросшее короткой серою шерсткой.

Потом Вялощекин рассмотрел свои ладони и увидел лапки с длинными, чуть загнутыми коготками и понял, что и он, Вялощекин, средних лет, полный мужчина - в смысле веса - драматург по основной профессии, весельчак и любитель водки, девочек - горничных, жареной колбасы с яйцами, пива «Толстяк», легких философских споров на завалинке, а также эстет - либерал с высшим политехническим образованием, художник-одиночка по жизни - есть крыса не в переносном, а в прямом смысле, несмотря на многие поколения человеческих и вполне достойных предков - мукомолов, купцов, мытарей, опричников, казаков, бродяг, разбойников, плотников и скоморохов - умных и не очень, богатых и бедных, красивых и уродливых, злых и добрых.

- Ты чего там бормочешь? - спросил Бобочка драматурга.

- Вот так пьеска получается, - ответил невпопад Вялощекин.

- Какая пьеска? – удивился не очень твердо стоящий на ногах Бобочка.

- Да так, - уклончиво ответил драматург. - Понимаешь, дружище, пьеска в одно действие, а длиною в сотни лет. Все в ней есть: завязка, кульминация и развязка.

- Ну и что? - рыгнул Бобочка. - И что?

- А то, что действие там прямое и обратное. Смекаешь?

- Не-е-ет.

- Вот представь, что человек - повешенный, не приходя в себя, осознает, что его уже как бы и нет. Он пытается освободиться от петли, но не может ни пошевелиться, ни глаза открыть, ни вздох издать.

- Ну и что?

- Что-что! - рассердился драматург на пьяного друга. - А то, что состояние человека повешенного - есть новое и постоянное состояние человека, которого уже нет и не будет ни–ког–да…

- Нет. Какое состояние, если его нет?

- Вот балда! Как не понять, что это состояние есть его новое состояние навсегда, как тот приговор присяжных, что обжалованию не подлежит и становится с годами все выдержаннее и академичнее, все более и более подходя школярам-юристам для классического примера квазиторжества правосудия - non scripta, sed nata lex (неписанный и естественный закон).

- Ага, - сказал Бобочка, икая. - Хорошая, старичок, пьеска. Гы-гы-гы, - тяжело засмеялся газетчик.

- Хорошая, брат. Это я понимаю. Но кто кукловод? Кто и чего от нас хочет?

Бобочка прилег на палубу и до него еще долго доносились рассуждения Вялощекина, который говорил об удовольствии, полученном неким кукловодом от наблюдения за их мучениями в крысиной шкуре, что, возможно, их прежняя жизнь была сном, или сейчас им все снится, что он не понимает: почему у него, крысы, в животном состоянии сохраняется почти человеческое сознание и чувствует он почти как человек, что его мучит вопрос о мышлении и чувствах крыс, которые ему, драматургу, не знакомы, что ему не с чем сравнить своё нынешнее состояние, а прежнее, человеческое, он мог забыть и воспринимать как сон, который не сохранила память, что он не знает, как поступать дальше и боится: не уйдет ли из него все человеческое прежде, чем он окончательно станет крысой на все сто процентов, что не знает: кто в состоянии помочь им и что это такое грустное играет скрипачка, не Грига ли?

- Да, Грига, - ответила с носа фелюги Баалат, удивив Бобочку.

- Но откуда?.. - оставив тему кукловода, спросил драматург.

- Откуда я знаю Грига, если до Рождества Христова еще полторы тысячи лет, ты это хотел спросить?

- Да, ответил Вялощекин. - И не только это. Во мне сейчас столько вопросов накопилось, что я даже не могу выбрать главное... И это моё нынешнее состояние...

- Подойди ближе, - ласковым голосом попросила Баалат.

- Не могу, - ответил Вялощекин, тщетно пытаясь сдвинуться с места. - Меня что-то держит: как кто-то мои ступни приклеил к палубе.

- Ха-ха-ха! - засмеялась Баалат. - Это ты вином приклеился. Сейчас помогу, - Баалат взмахнула смычком скрипки и перед Вялощекиным выросли две знакомые крысы-мулатки. Они бережно приподняли Вялощекина с четырех лап и поставили на две задние, а потом, слегка поднатужившись, и поддержав за локотки, оторвали от липкой палубы и легко для таких хрупких красоток перенесли на нос лодки - поближе к Баалат. Так близко, что Вялощекин даже рассмотрел под белою шерсткой на розовой шее дамы черную родинку и ощутил тонкий аромат пахучей мирры.

Вялощекин не знал, как вести себя в столь изысканном обществе.

Драматургу было стыдно за своих опившихся товарищей, словно впервые увидевших вино, во-первых. Во-вторых, он не понимал: почему и как помимо его воли обращен в крысу и заброшен в Среднее царство, что за этим кроется, какая мораль должна из этого вытекать, а если никакая, то это еще более бессмысленно и жестоко - так поступать с живым человеком.

Вялощекин подозревал, что эта блондинка на носу фелюги имеет ко всему происходящему отношение, что она, словно магнитом, притягивает к себе и надо большое усилие - устоять и не уступить искушению.

Вялощекин решил, что главное сейчас - не молчать и взять инициативу в свои руки, то есть лапы и не показывать страха.

Нужна была речь, и драматург, обращаясь к Баалат, произнес её:

- «О, Великая и Несравненная, я возопил, потому что египтяне стали подобны варварам. Волосы выпали у нас. Не различается сын мужа от такого, который не имеет отца. Хнум скорбит от бессилия своего: тайны бальзамировщиков раскрыты, и не спрятаться от смерти внутри пирамид. Дельта больше не защищена. Спящие на ложах мужей перешли на баржи. Нечисть вышла под сияние дня. Торжествует несчастье сердца моего. Бедные стали богатыми, а богатые - бедными. Раскрыты тайны царей Верхнего и Нижнего Египта. Столица встревожена недостатком. Все стремятся разжечь гражданскую войну. Не владеющий саркофагом обрел гробницу. Владельцы гробниц выдвинуты на курганы. Не ткавший, не сеявший стал владельцем тонких полотен и тысяч сиклей зерна. Скот разбредается и нет пастуха. Идет гроза с Востока. Река становится сушей. Законы не исполняются. Слабый рукой становится владельцем руки. Нижнее становится верхом. Возвышаются нищие духом...»

Так говорил Вялощекин, а Бобочка сквозь винные пары улавливал что-то знакомое и где-то им читанное.

«Ну, конечно же: это лейденский папирус с искаженным «Речением Ипувера». Боже мой, рассказать в редакции - не поверят. Какой репортаж можно сгоношить в подписную кампанию, или серию очерков из этих, прости господи, зарослей камыша. Дайте только выбраться, честн слово» - думал газетчик, уткнувшись разбухшим носом в чашу молодого вина.

Слушая монолог Вялощекина, Баалат согласно кивала. Более того, она предложила проиллюстрировать речь драматурга. Но последний решительно отказался, зная по опыту, что публика перенасытилась картинками апокалипсиса на сцене и в жизни и давно ностальгирует по галантному веку маркизы Помпадур, по золотой эпохе Екатерины Великой, по тургеневским барышням на пленэре, чеховским типчикам в тени вишневого сада, по рафинированному маркизу де Саду в студенческом общежитии и вождю рабочего класса в женевской пивной, по буревестникам революций под пыльным мещанским абажуром, экзальтированным чекистам в «Мулен Руж», пьяному генсеку на быстром лимузине и ансамблю голубых на партийном банкете, Лолитам, ушедшим в депутатство и малый бизнес, бандитам в золотых цепях по всему организму и по многому - многому другому, что отделяет панику кризиса от сдержанности достатка, ужас – от покоя, а страдания – от наслаждений, что жизнь наполняет жизнью, ставя преграду отчаянью, что позволяет, как выражаются русские, не потерять голову и сохранить лицо, как толкуют японцы.

Баалат была не против такого подхода и намекнула, что, если он с друзьями пожелает посетить баржу «Упругий лотос», то она все в одно мгновение устроит.

- Что это за «лотос»? – поинтересовался Вялощекин.

- Бордель, - просто ответила Баалат и показала на крыс-мулаток. – Там есть еще моложе и красивее. Стоит только захотеть и вы испытаете все семь блаженств, завещанных нам Великим Ану.

Египетская ночь давно перешагнула за полночь и было уже ближе к утру, чем к полуночи.

Из тишины, из финиковых рощ, из кунжутовых полей и зарослей тростника, постепенно усиливаясь, стал вытекать предутренний ветерок, раскачивая лодку и прогоняя сон. Но последний был так силён, что ставил под сомнение продолжение приключений сегодняшней ночи, пожирая мысли и чувства, убивая желания и всякий поэтический кураж.

Вялощекин, не советуясь с друзьями, от «Упругого лотоса» отказался. Он считал, что техника секса за прошедшие почти четыре тысячелетия мало изменилась, а тратить остатки египетской ночи на рутинное наслаждение ему не хотелось.

- Чего же ты желаешь? – спросила удивленная Баалат. – Ни один крыс, - она смычком показала на спящих Помрежа и Бобочку, - еще не отказывался от баржи, а уж как потом благодарили – вам такого и не снилось – в ногах валялись и еще просили повторить, но вы правы: египетская ночь не повторяется, как и жизнь вообще.

- Баалат задумалась и стала печальной. В её синих с молоком глазах отражалась лунная дорожка на реке с качающимися лепестками лотосов.

- В пирамиду хочу, - нарушил молчание Вялощекин.

- С ними? – спросила Баалат, кивнув на посапывающих возле винных кувшинов приятелей, похожих на двух мирно спящих поросят, только с длинными крысиными хвостами и в европейской одежде.

Вялощекин слегка опешил, но быстро взял себя в руки и ответил:

- Только с ними. Я их здесь не оставлю даже под охраной этих милых, - он указал лапкой на крыс-мулаток, - девочек.

Баалат в знак согласия наклонила голову и что-то сказала мулаткам на нубийском наречии. Те захихикали и принялись хлопотать над пьяненькими приятелями. Сначала они до самых трусов раздели Бобочку. Накинули на него сеть вроде большой авоськи и довольно легко для таких нежных созданий опустили в воду за бортом фелюги, но так, чтобы мордочка оставалась выше серебристой глади Нила и тщательно, как картошку с сырой грядки, прополоскали.

В первые секунды Бобочка никак не реагировал, но во время третьего - четвертого погружения он издал визг, похожий на крик забиваемого хряка.

Мулатки весело выволокли мокрую тушку Бобочки на палубу фелюги, сняли с него трусы, растерли полотняными полотенцами с вышитыми чёрными фигурками котов по краям и одели во все сухое и чистое.

Сандалики Бобочка уже сам застегивал, царапая коготками мягкую кожу узких ремешков. Он даже слегка ругался сквозь зубы в стиле гуляйполевского дядьки по фамилии Махно.

С Помрежем мулаткам не повезло. Трусишка, глотнув воды с кувшинками лотосов, захлебнулся и на глазах стал отходить в другой мир.

Даже издалека было видно, как остекленели глаза мокрого крыса, и отвисла челюсть на мохнатую в наколках грудь. Белые тапочки сползли со ступней и держались только на самых кончиках когтей, символизируя бренность крысиной жизни.

- Это Владыка Молчания подает нам знак, - сказала внимательно следящая за процедурой купания Баалат.

- Что это значит? - спросил Вялощекин.

- Нас приглашают.

- В пирамиду?

- Да, - ответила Баалат. - Но он, - она указала на обвисшую тушку Помрежа, - не пойдет с нами.

- Почему, моё сердце? - удивился Вялощекин.

- Ему туда с этим, - Баалат указала на кинокамеру, оставленную возле кувшина с вином, - хода нет. Ты со мною пойдешь один.

Услышав голос Баалат, встряхнулся Бобочка:

- Сударыня, но вы про меня забыли, честн слово.

- Ты останешься с ним, - Баалат ткнула лапкой в обессилевшего Помрежа. - Так надо.

Бобочка пытался возразить.

- И не проси! - твердо стояла на своем Баалат.

Мулатки, подождав пока с Помрежа стечет вода, втащили его на фелюгу и принялись делать искусственное дыхание по типу «рот в рот».

В начале сеанса оживления Помреж лежал синий и молчал. Но после нескольких поцелуев взасос и толчков в сердце крепкими лапками мулаток он вздрогнул и застонал. Нильская вода пошла струёй изо рта, освобождая лёгкие.

Помреж еще не пришёл в сознание, но уже чему-то улыбался, пуская прозрачные пузыри, что очень веселило мулаток и от чего они радостно щебетали на гортанном нубийском наречии, закатывая к звездам свои раскосые глаза.

- Теперь, - сказала Баалат, - идем. - С этими словами крыса потянула Вялощекина за лапу к краю фелюги.

Драматург, забравшись на борт лодки, остановился и посмотрел на черную воду под собою.

- Не бойся, - сказала Баалат. - Мы пойдем над водой. Надо только сосредоточиться и не смотреть вниз.

- Как? - не понял Вялощекин. - Я же упаду.

- Ты когда-нибудь летал во сне? - спросила Баалат.

- Летал, - ответил Вялощекин. - Давно.

- Вспомни это состояние, - сказала она. - Вспомнил? Теперь давай! - Баалат толкнула Вялощекина за борт, сверкнув синими с молоком глазами.

Сначала Вялощекин скользнул к воде, но у самой поверхности реки словно какая-то сила подхватила его и понесла вверх.

Вялощекин и Баалат полетели над рекой. Баалат чуть впереди, вытянув лапы в стороны, а мордочку по направлению полета - так, что ноги со стороны Нила оказались под малым острым углом, а голова со стороны неба - под большим, развернутым в противоположную от направления полета углом.

Драматург следовал за Баалат на расстоянии двух-трех крысиных шагов. У края прибрежных зарослей тростника дистанция между летящими крысами в интересах большей маневренности увеличилась в три-четыре раза, и они, словно два кречета, избегая столкновения с тростником и друг с другом, резко, с одновременным набором высоты развернулись влево и вправо градусов под тридцать и, миновав пойму, оказались далеко над сушей.

Осмотревшись через некоторое время, летуны обнаружили друг дружку в постепенно светлеющем от приближения утра небе и пошли на сближение, не изменяя общего направления полета в сторону самых древних египетских пирамид.

Над пустыней было теплее, чем над рекой, и летящие крысы согрелись в восходящих потоках, то кидавших маленькие фигурки зверьков в воздушные ямы, то возносивших их на десятки метров выше обычной траектории полета: вверх-вниз, вверх-вниз.

Колебания высоты полета заставляли сосредотачиваться и быть внимательным, чтобы не сорваться в штопор и не стать одним из камней, разбросанных по землям всех тридцати египетских номов.

Полет затягивался. Раскинутые в разные стороны лапы стали уставать. Вялощекин пробовал их складывать. Но как только он прижимал лапы к тушке, так сразу терялась подъемная сила. Приходилось напрягать все силы, чтобы восстановить высоту и скорость полета.

Баалат, наблюдая за муками Вялощекина, решила использовать внутренние резервы крысиного организма. После нескольких команд, выданных корой головного мозга царицы, у обоих летящих зверьков зачесались лопатки в местах выхода быстрорастущих крыльев.

В начале процесса окрыления аэродинамические характеристики летящих крыс даже чуть-чуть ухудшились, но уже через несколько минут крылья разрослись легкими и жесткими перьями кондора и, наполнившись ветром, в несколько взмахов вознесли Баалат и Вялощекина под самые своды египетского небосклона.

Вялощекин, поднявшись на такую высоту и плавно паря над крохотными квадратиками рисовых полей, отдышался.

Высота, далеко отодвинув вниз земную поверхность и проблемы, лишь на время отстранила их, но не сделала менее значительными.

Паря над египетским царством, драматург думал, что еще никогда одряхлевшая империя Острозубов не стояла так близко к краю гибели. Ценности так сместились и девальвировались, что уже не могли считаться таковыми.

Выдавливая из цивилизации культурологические идеи, взнуздав доктрину расизма и национализма, питаясь невежеством и мракобесием, на гладиаторскую арену политики вышел биологический фактор людоедства, стыдливо прикрытый фиговым листком популистских лозунгов.

Снова на горизонте российской истории забрезжили черно-красные пауки свастики и дымящие трубы котельных. Такое впечатление складывается, что историю в острозубовских школах совсем не преподавали.

- Кто тебе это сказал? - прямо в ушах Вялощекина прозвучал голос Баалат. – Преподавали и еще как!

- Не верю, - не согласился удивленный драматург, глядя на летящую далеко впереди Баалат, которая, не оборачиваясь, спросила:

- Ты хотел бы возразить мне?

Драматург понимал, что вступать в спор с Баалат было неразумно и он ничего не ответил, только сильнее заработал крыльями, чтобы не отстать от царицы, наперед читающей все его мысли.

Сколько они летели - долго ли, коротко ли, но рассвет еще не наступил, когда Баалат развернулась на правое крыло и с большим правым креном пошла на снижение.

Вялощекин проделал то же самое. От резкого перепада высот заломило в ушах. С потерей высоты воздушные массы теплели и становились плотней.

Место, куда Баалат и Вялощекин заходили на посадку, обычным крысиным зрением не просматривалось, и он удивился той уверенности, с которой его напарница планировала в черноту ночи.

Если бы Вялощекин обладал остротой зрения Баалат, то ему, как и ей, открылась бы в инфракрасном свете картинка, схожая с теми видами ночного пейзажа, которые наблюдаются с помощью приборов ночного видения, но гораздо подробней и красочней.

Взгляд Баалат сканировал песчаную поверхность, скалы, ребра пирамид, пальмы в оазисах, спящих стоя верблюдов, но сканировал так, что помимо внешней конфигурации предметов и живых существ в сознании смотрящей проявлялись внутренности наблюдаемых объектов, расщепленных до элементарных частиц.

Молекулярные подробности иногда отвлекали Баалат от существа дела и не позволяли за мелкими деталями рассмотреть главное. Но чаще помогали: болезни материи и духа можно было диагностировать на самой ранней стадии и попытаться изменить ход событий.

Баалат любила лечить от коррозии металл, предпочитая золото серебру, серебро - бронзе, а бронзу - железу.

Баалат знала тайну золота, вобравшего в себя энергию солнца. Она с уважением относилась и к серебру. Но последнее было холодным, не грело душу, было доступнее золота, годилось лишь на украшения для особ среднего достатка и мелкие деньги.

Золото и серебро, как солнце и луна соседствовали по жизни и даже плавились в особый металл - электру.

Баалат часто изучала разные вещества на молекулярном уровне, восторгаясь красотой и стройностью кристаллических решеток, законченной архитектурой кварца или гранита, но при этом она не могла понять: почему минералы выстроены так строго инженерно, но не имеют души, и не оттого ли они мертвы, что так законченно – статичны, а у органических веществ при всей динамике и диалектике обменных процессов, при всей самодостаточности живой материи так гениально - непреодолимо старение, распад и смерть животворящих клеток.

«Если все решение в рациональности обмена веществ, - думала Баалат, - вечном обновлении жизни, тогда почему эта рациональность так неумолимо ведет высший продукт земли и неба к необратимой трансформации, то бишь к гибели на примитивно-понятийном уровне? Почему процесс рождения новых клеток непременным условием своего существования выставляет смерть старых клеточных образований? Только ли из-за конечности биологических ресурсов, необходимых для поддержания жизни, или по другой, еще недоступной крысиному пониманию, причине?»

Баалат могла лишь на некоторое время продлить жизнь, но сделать её бессмертной не могла. Не оттого ли царицу крыс так привлекали египетские пирамиды с их тщательно упрятанными в потайные ниши набальзамированными мумиями? Не оттого ли еще родители научили её ориентироваться в темных и пыльных лабиринтах пирамид, приохотили находить в глиняных кувшинах запечатанные сердца умерших и поедать их, что по известному поверью должно было продлевать жизнь и наделять мудростью.

Однажды, вкусив плоть очередного сердца, Баалат спросила у родителей:

- Если я должна стать бессмертной и мудрой, то почему я, съевшая уже седьмое сердце седьмого фараона, ничего не чувствую, почему я должна верить в эти сказки и почему мы так бедно живем при такой близости к Владыке Молчания, а наши темнокожие сородичи, погрязшие в дворцовом разврате и барских помоях, так роскошествуют, не мудрствуя лукаво?

Отец Баалат, старый серый крыс, с грустью посмотрел на дочь и только вздохнул, ничего не ответив, а мать, добрая старая мать, потрогав лапками кончики усов, сказала:

- Доченька, так было всегда и так будет впредь: ничего не имеющий да будет мудр, а мудрый да не помышляет о корысти.

- Другими словами - бедный, оставаясь в добром здравии и согласии с самим собой, никогда не станет богатым, а богатый, лишь обретя мудрость, может стать нищим? - спросила тогда Баалат.

- Да, доченька, - сказала мать. - Так получается.

- Ма, но ведь ничего не мешает мудрому стать богатым, а нищему - мудрым.

- Ничего, - ответила мать, явно тяготясь разговором. - Иной раз положение дел надо принимать за данность, а данность - за веру.

- Ма, но мудрость и вера не одно и то же, если не совсем противоположное, - возразила Баалат, щелкнув хвостом по пыли столетий. - Легко казаться мудрым, пребывая в вере, если мудрость не отрицает веру, но так почти не бывает, ведь, если задуматься, то и верить не станешь, а если постараешься сомнение примирить с верой, то это уничтожит мудрость, как если непокорность соединить с безверием, то это породит грех, но если непокорный станет верующим, то он в своей мудрости прибавит и не станет терять то положение богатого человека, приведшее его через покорность и веру к умножению мудрости и богатства.

- Доченька, - сказала мать, - ты в своих рассуждениях допускаешь известную гносеологическую ошибку, когда проецируешь сознание атеиста на религиозный разум. Как атеисту никогда не стать праведником, так и праведнику никогда не понять атеиста: никогда не сойдутся два разных мира - мир праведный и мир порока - при всей общей схожести их судеб, но в твоих доводах есть огромная доля правды, и мы с папой рады, - она потрепала лапкой старого крыса за усы, - что у нас выросла такая красивая и мудрая дочь…

«Как это было давно, - подумала Баалат, вглядываясь в темное пространство под их легко планирующими крыльями. - Надо только выбрать местечко поукромнее, сесть, чтобы никто не заметил и до восхода солнца попасть в пирамиду».

Почуяв близость земли, Вялощекин повеселел, хоть он и тосковал без приятелей, но уже привык к близости Баалат и чувствовал себя комфортно в её компании, полностью доверяясь этой загадочной подружке в их непростом путешествии не только в пространстве и времени, но и в трансформации плоти.

В самый последний момент перед посадкой Баалат передумала приземляться: её зрение в темноте обнаружило контуры фигуры царя пустыни - аравийского льва, который еще не закончил ночной охоты.

- Подождем, - сказала осторожная Баалат и показала Вялощекину на рыжее пятно среди барханов пустыни.

С высоты было плохо видно, как лев задрал морду к небу, в котором прямо над ним на расстоянии двух-трех львиных прыжков парили две крысиные тушки с большими кондоровыми крыльями.

Почувствовав запах крыс, лев взревел так, что его услышали в далеком Берите, а в саркофаге фараона перевернулся с боку на бок бывший начальник гребцов, а ныне бездомный Беб сын Раинет, который, выставив из саркофага на ночь мумию Сети Первого, спокойно спал в господской усыпальнице, сладко посапывая и почесываясь от блох.

Повиснув над предполагаемой посадочной площадкой, летуны засветились приятным и успокаивающим зеленым светом.

Лев облизнулся, но рычать перестал, внимательно следя за действиями зверьков. Раза два он махнул в воздухе лапой. Почесался. Сел на задние лапы, вытянув по-кошачьи передние и замер в ожидании вкусной пищи.

Вялощекина от страха сотрясала мелкая дрожь. Он висел так близко от львиной гривы, что слышал, как из пасти хищника капает на песок слюна и улавливал терпкую вонь, исходящую от дряхлого тела большого хищника.

- Тиха египетская ночь, - сплагиатничал Вялощекин дрожащим голосом и посмотрел на Баалат.

- Тиха, - согласилась царица и кивнула на льва. - Это - Текила. Он не в счет. - И к Текиле? - Давно мамочку дожидаешься, малыш?

Наклонив на правую сторону свою роскошную гриву, лев прислушался к голосу Баалат, а когда узнал голос госпожи, то от радости забил кисточкой хвоста по площадке, поднимая пыль выше фигурок летунов: он давно ждал прибытия Баалат и снятия его с поста Стража Ночи, ведь он так устал за минувшие тридцать столетий. Лев ответил не сразу, он долго собирался с мыслями, чтобы каждое слово соответствовало торжественности момента, и наконец сказал:

- Dura lex - sed lex.

- Но я была против, когда боги вынесли тебе это наказание.

- Дело прошлое... Я больше не в обиде, только слегка жаль...

- Тебе жаль? - перебила Баалат. - Так и богам было жаль Сердце, удовлетворенное в Абидосе, - её голос слегка вибрировал.

- Мне жаль, - повторил Текила, покорно наклонив голову.

- Так зачем же ты его съел?

- Ты сама знаешь.

- Знаю: бессмертия захотел.

- Да, - тихо ответил лев. - Захотел.

- Ты его получил, - сказала Баалат, - Даже больше. Ты получил бессмертие, от которого тебя никто не сможет освободить. И долг, который тебе никогда не вернуть богам.

- О боги! - взревел лев. - Сжальтесь: бессмертия мне не осилить, а долг я готов вернуть своей жизнью. Баалат, помоги!

Вялощекин не понимал происходящего, но ему стало жаль старого Текилу, а тут еще голова разболелась от выпитого давеча молодого вина.

Драматург кого угодно готов был видеть в прокурорах, но только не женщин, пусть даже и очень симпатичных крыс: не жди от них снисхождения, даже если ты старый и несчастный лев. Сказать об этом Баалат или нет? Подумав, решил, что сказать, и сказал.

- Не вмешивайся не в свои дела! - рассердилась Баалат. - Текилу от него самого никто не спасет. Ему надо бы своей гордостью пожертвовать, а он не хочет. Ему надо бы стать слабым, а он не желает. Ему надо бы покориться, а он - с богами состязается, своевольничает, сам по себе среди гробниц шляется. Говорит, стережет. Но это - снаружи. А изнутри? Текила, ты знаешь, что в царстве теней происходит?

- Как я могу знать? - возмутился Текила. - Ведь я уже три тысячи лет как бессмертен и не вхож к Владыке Молчания.

- Не надо было сердце истукана съедать и был бы вхож, - напомнила Баалат. - Сердце-то хоть вкусное?

- Не-а-а, - ответил Текила, широко разинув пасть. - Нечто среднее между голубем и свиньей. Совсем пресное и с жесткими сосудами. Ешь, а оно в зубах вязнет и живот пучит. Стало быть, старое, а за него - три тысячи лет статья. Много-о-о... Великий Грызун, твой отец, Баалат, съел десятки сердец и ничего, а мне - срок. Почему так?

Вялощекин с досадою отметил, что этот диспут можно было вести на земле и лев этот не лев вовсе, а какой-то знакомый Баалат. Чего она мудрит, давно бы уже спустились на землю и беседовали как люди.

Драматург подумал так, забыв, что они не люди. Или это человеческие голоса сбили его с толку?

Текила с его грузной фигурой и солидной седой гривой был похож на соседа Вялощекина, пенсионера, тридцать лет прослужившего начальником речного порта, а теперь грустно басящего при встречах о лучших временах, когда водка была крепче и подруги моложе.

Вялощекин еще подумал: если льва переодеть капитаном, а капитану тряхнуть стариной, то получится полное сходство. Это о Текиле.

Что касается Баалат, то та и вовсе, как в кадрах кинофильма, мелькала в сознании и перед глазами то разноцветной крысой, то блондинкой - глаза синие с молоком, упругий живот, соблазнительные косточки ключиц, обтянутые бледной кожей и вертлявая попка с крестообразными складками ягодиц, проступающими сквозь плотно сидящую юбку.

О себе Вялощекин подумал как-то отвлеченно, словно в третьем лице.

Вот и выходило, что экзистенция была как бы не экзистенцией, а лишь фантазии были настоящей экзистенцией.

Жизнь в мире фантазий делала нереальную жизнь реальной. Фантазии, словно материализовывались, становились реальностью, от которой снова тянуло в неизбежность фантазий и уже нельзя было разобрать, где кончается реальность и начинается вымысел, а где воображение переходит в действительность.

По мнению Вялощекина, вывод напрашивался сам собой: его собственная жизнь никогда не была реальностью, а значит то, что с ним происходило, тоже не было реальностью и как бы не существовало вовсе, а раз так, то и не надо принимать близко к сердцу свой образ, если он нереальный, то есть - вымысел, во-первых. Во-вторых, если этот образ - промежуточный при переходе из одной кармы в другую. В-третьих, если образ не содержит пророчества, и в эпоху Среднего царства является лишь простой возможностью общения с такими особами, как Баалат и Текила.

Между тем, Баалат что-то отвечала Текиле, который, царапая когтями почву, не соглашался. Баалат снова что-то говорила, напоминая сцену телепередачи «Герой дня» с ведущей Сорокиной. За кадром, в египетской ночи должен был скрываться Малашенко, но его не было по причине командировки в развитые европейские страны и в США.

Где-то, а скорее - далеко за кадром - бегал Шариков с отрубленною рукою греческой статуи то ли демократа, то ли Демокрита, как с доказательством проявленной доблести в еще не наступившем для Египта новейшем времени.

За натовскими пультами плакали полчища изгнанных на Запад гиксосов: скрывшаяся в водах океана Атлантида навсегда была утеряна, как плацдарм для мирового господства ариев…

Мировая политика была занимательным предметом, но голод есть голод, и он скоро дал о себе знать.

Вялощекин напомнил Баалат, что неплохо было бы подкрепиться, а то все эти ночные сцены полета и дружеских разборок с Текилой его, драматурга, вымотали и лишили творческой жилки настолько, что он теперь не знает: в каком направлении надо вести сюжетную линию.

По логике вещей, считал Вялощекин, пора было перейти от завязки к кульминации, нагнать пару, предварительно заткнув все наличные щели повествования и ждать, когда рванет.

В том, что должно было рвануть, Вялощекин не сомневался: из законов подобного жанра это вытекало как бы само собой…

У Текилы в заначке был целый буйвол, но он даже подумать не мог, чтобы предложить гостям своего буйвола.

Текила где-то читал, что серые крысы не очень разборчивы в еде, что они уже давно перестали быть вегетарианцами, что часто и с удовольствием едят мясо различных животных и зачастую не первой свежести.

Сейчас Текиле, глядя на блестящую парочку, пожаловавшую к нему в гости, трудно было в это поверить. Он был в замешательстве.

Баалат, угадав чувства льва, попросила его не беспокоиться:

- Дорогой Текила, пусть тебя совершенно не волнуют наши кулинарные запросы.

- Но вы мои гости! - разволновался лев. - Долг гостеприимства требует от меня широты размаха. Прошу вас, спускайтесь ко мне на трапезу, пока Бог Солнца почиет в Царстве Теней.

Вялощекин, не дожидаясь решения Баалат, опустился прямо перед Текилой. Откуда ему было знать, что, съев сердце фараона, тот со временем переключился на других поедателей фараоновых сердец - серых тростниковых крыс и только в редких случаях, на большие храмовые праздники он позволял себе забить красного буйвола в верховьях Нила или похитить с капища подготовленный к сожжению труп мушкенума, имевшего неосторожность оказаться среди врагов за пределами Двуречья?

Мог ли Вялощекин догадаться, что с восходом солнца Текила превратится в каменного сфинкса, застывшего в граните до появления первой звезды на небе? Мог ли драматург вообще знать тысячелетние традиции Среднего царства, которые благополучно перекочевали по извилистым цепочкам цивилизаций в империю Острозубов? Если бы лучше учился в школе, а потом – в институте, если бы по ночам не только играл на компьютере, но и читал бы книги, то мог бы знать.

В школе, в пятом классе, когда проходили Древний Египет, он увлекся легкой атлетикой и соседкой по парте – толстушкой Люсей и, если не был на тренировках в спортзале или на стадионе, то непременно возил Люсю на папины деньги в кино или кормил мороженым на скамейке в скверике имени генерала Хрюкина.

В шестом классе Вялощекин увлекся генетикой и водным поло, а в седьмом – полюбил русскую литературу и бокс.

В старших классах также не до истории было, но расширившийся круг чтения позволил кое-что узнать из мировой истории. Лакуны в исторических знаниях пришлось заполнять значительно позже, когда он приспособился к написанию пьес, в которых персонажи, упражняясь в празднословии и красноречии, нет-нет, да и пытались показать свою ученость, что было курьезно, но публика любила легкий флирт с историей и прощала драматургу поверхностные знания законов Хаммурапи и положений родного Стоглава.

Публика не прощала скуки и вялости повествования. Ей, публике, хотелось, чтобы все было как в жизни, но еще красивее, чтобы было разжевано и сжато для быстрого глотания, чтобы кайф словить и просветиться одновременно, а если повезет, то иметь все сразу: сим-сим и он раскрылся, бац-бац – и в дамки, леди и господа вы мои хорошие.

Как-то, гостя у тетки в Муроме и гуляя по старому городу, Вялощекин столкнулся с вывеской на здании детского сада «Фарт», а еще в Муроме было ТОО по ремонту и эксплуатации карьерных самосвалов и называлось оно нежным именем «Алеся».

Для курсов белошвеек и манер хорошего тона муромские поселяне не поскупились отвести целое крыло в старинном особняке Войскового казачьего юрта.

Вялощекин не удивился таким культурным веяниям и все наблюдения аккуратно занес в блокнотик.

Иногда драматург угождал публике и тогда пьесы имели успех, уступающий лишь славе тараканьих бегов в Стамбуле, но не настолько, чтобы о театре забыли и сдали в аренду под дискотеку или ночной клуб для бизнесменов.

Вялощекин понимал, что искусство во все времена – удел «продвинутых», а мода и есть мода для тех, кому по этикету полагается тусоваться на людях от собачьих выставок до презентаций интимных дамских крылышек.

Режиссеры-авангардисты, пытаясь затащить в театр богатую публику, изобретают новую драматургию, что по мнению Вялощекина, не исключает свежего прочтения старых пьес. Так не лучше ли сразу писать как Уильям Теннесси?

С таким вопросом возникали проблемы. Как спросить о том, к чему твой разум еще только подбирается и будешь ли ты сам удовлетворен ответом, и что это за ответ, если сам вопрос не проклюнулся сквозь скорлупу смысла?

«Вот Теннесси знал, - думал Вялощекин, - как написать, чтобы повеяло голубым светом прощания. Он знал, на какой сучок в пьесе посадить какаду, чтобы та птица громко кричала. Он знал, как сердце, ставшее собственностью государства, заставить жить жизнью, отдельной от человека, - Баалат кивнула в знак согласия. – Но то было, - сокрушался Вялощекин, - Золотое сердце».

У Текилы же, видимо, вообще не было сердца: он свободно сгреб своей лапищей крупного крыса и запросто отправил по направлению к пасти.

- Стой, Текила! – крикнула сверху Баалат. – На сколько веков растянуть процедуру заглатывания этого несчастного?

- Р-р-р, - Текила посмотрел на Баалат. – Не понял я тебя, царица.

- Чего ж тут не понять? – Баалат покрутила в воздухе попкой. – Ты заглатываешь крыса, а я подменяю его в этот момент жуком скарабеем.

- И что? – спросил Текила.

- Ничего, - просто ответила Баалат. – Танталовы муки жажды и голода ты познаешь во времени всех последующих дней и ночей, которым не будет края.

- Ха-ха! – хохотнул лев, но хватку ослабил. – Это что еще за муки, госпожа?

- Узнаешь, если не передумаешь с завтраком, - с иронией ответила мудрая Баалат. – Один лидийский царёк на собственной шкуре уже испытал это, но ты-то не такой осел, чтобы на своих ошибках учиться, Текила?

Лев задумался и совсем отпустил Вялощекина из своей огромной лапы. У него еще был в запасе, хоть и протухший, но крупный красный буйвол, во-первых. Во-вторых, стоило ли портить отношения с духами Ночи из-за какого-то паршивого грызуна?

Видя замешательство Текилы, Баалат решила этим воспользоваться и опустилась на землю, превратившись в женщину-блондинку с густыми волосами, распущенными по белым, не прикрытым зеленым платьем плечам и прямой, как у балерины, спине.

Драматургу тоже хотелось стать человеком и заглянуть в глубину синих с молоком глаз красавицы, но это не входило в планы Баалат. Она осторожно приподняла Вялощекина за холку и посадила на своё мягкое и теплое плечо. Потом строго посмотрела на Текилу и что-то произнесла на непонятном наречии.

Лев медленно опустился на брюхо и наклонил голову.

Баалат, словно на ней не было никакого длинного платья, ловко забралась Текиле на спину, отрывисто произнесла что-то вроде команды «вперед» и лев, приподнявшись, встал, трижды ударив кисточкой длинного хвоста по песку, направился в глубину египетской ночи.

Вялощекин наконец перевел дыхание, поняв, что избежал участи стать насекомым и провести сотни лет у беспомощной пасти хищника.

Лев делал огромные прыжки и его бег скорее напоминал полет, чем львиные скачки.

Волосы Баалат серебристыми волнами отливали в бархате ночи и, казалось, шуршали в прохладных струях ночного воздуха, приятно касаясь шкурки сидящего у неё на плече Вялощекина.

Драматург цепко держался за платье царицы когтистыми лапками. Временами он почти ясно осознавал как то, что им принималось за человеческое сознание, трансформировалось в нечто другое, заставлявшее вести себя по крысиному. Но эти чувства были настолько биологически отличными от привычных, от тех, которые Вялощекин просто не замечал будучи человеком и считая их естественной данностью, что покрывался потом и нижними клыками до крови рассекал свою пасть изнутри, глотая с отвращением густо хлынувшую соленую кровь, мелко дрожа и попискивая от возбуждения.

- Не бойся, дурачок, - замечая волнение драматурга, говорила Баалат.– С Текилой и мною тебе ничего не угрожает.

Не успела Баалат произнести этих слов, как раздались звуки, отдаленно похожие на раскаты грома в горах. К раскатам грома прибавился хорошо знакомый Вялощекину с детства грохот буферов сцепляемых железнодорожных составов. Мало того – даже нахлынул перемешанный с паровозным дымом креозотно-мазутный запах шпал, соснового кругляка, аммиака, патоки, сырого песка и щебня, перевозимых цистернами, полуплатформами и пульманами. Запахи лака и краски, смешиваясь с навозом, уступали запахам пассажирских вагонов с апельсиновыми корками и отбросами туалетов, горячего металла и смазочных масел, - всего того, что сопровождает жизнь и смерть на стальных путях человеческих страстей, одновременно похожих на гигантского спрута, опутавшего землю своими железными щупальцами и большую вьючную лошадь, которая, надрываясь и припадая к полотну дороги, - прет и прет бесконечный поток грузов без права сбавить ход или остановиться.

- Ты что-нибудь слышишь? – пропищал Вялощекин в ухо Баалат, сильно заикаясь и подергивая лицом, как один из российских премьеров. Когда тот премьер смеялся, то у него смешно опускалась нижняя челюсть и можно было видеть два огромных, точно у кролика, зуба. Видно, в детстве ему здорово доставалось из-за этих зубов и он, всю жизнь, помня о насмешках, старался меньше улыбаться и лишь в редкие минуты, не умея сдержать чувств, показывал всем желающим два крупных кроличьих зуба.

- Конечно! – стараясь перебить рассекаемый Текилой воздух, ответила Баалат. – Не только слышу, но и знаю, что там, в стороне звуков и запахов, происходит.

- Это не опасно? – спросил снова Вялощекин.

- Что? – не поняла Баалат.

- То, что там происходит.

- Как тебе сказать? Опасно было до того, как это стало происходить.

- А теперь?

- Теперь – нет.

- Нет? Но почему? – с трудом перекрывая свист ветра в ушах, снова спросил Вялощекин. – Почему теперь – нет?

- Теперь это подошло к финалу, - сказала Баалат.

- Почему к финалу?

- Ты сам слышал.

- Что слышал?

- Звуки.

- Ну ?

- И догадался, что это за звуки, - сказала Баалат.

- Да.

- Вот видишь…

- Но не только звуки, - возразил Вялощекин.

- Не только, - согласилась Баалат.

- Ты запахи имеешь в виду?

- И запахи тоже, - сказала Баалат. – Они тебе с детства знакомы?

- Да, знакомы. Ты права. В том маленьком городе, где я родился, мы жили у самой железной дороги и по ночам невозможно было уснуть из-за шума поездов. Но откуда здесь, в Среднем царстве, поезда?

Баалат засмеялась так громко, что Текила споткнулся и сбавил ход.

- Дружок, мы уже давно не в Среднем царстве, - сказала Баалат.

- Но где мы? – испуганно спросил Вялощекин, помахивая хвостиком.

- На пороге отдохновения, - уклончиво ответила Баалат и приказала Текиле: - Стой!

Лев послушно с бега перешел на шаг, а потом и вовсе остановился.

Шум поездов, от которых под ногами тряслась земля, усилился.

- Но почему ничего не видно? – удивился Вялощекин.

- Ты не понимаешь? – засмеялась Баалат, ловко спрыгнув со спины льва на темную землю. – Это же так просто.

- Что: прыгнуть или понять?

- И то и другое.

Вялощекин почесал лапкой за правым ухом: нет, он не понимал. Хотел и желал понять, но у него ничего не выходило. Конечно, сказывалось и то, что еще стояла ночь. Но поезда, он всегда считал, если шумели, то сначала тихо, когда только приближались, а потом громче, когда приблизились, потом снова тише, когда удалялись, но это тогда, когда ты стоял, а они проходили мимо в любом направлении и так можно было высчитать по мере усиления или понижения звука: откуда и куда шли поезда.

Сейчас же поезда просто шумели, а звук нарастал и усиливался, но не пропадал, рос, ширился и поднимался над всем пространством ночи.

- Не понимаю, - ответил растерянный Вялощекин. – Сколько лет живу а впервые слышу, чтобы звук из тихого превращался в громкий и не пропадал.

- Что тут особенного? – спросила начинающая терять терпение Баалат. – Звук как звук. Сначала – маленький, потом – громче, потом – еще громче. Что здесь такого?

- Но ведь он едет? – спросил Вялощекин.

- Едет, - кивнула Баалат. – Если ты о поезде, то еще как едет. Так едет, что залюбуешься!

- Вот! – обрадовался Вялощекин. – Едет! Едет! Да? Ты сказала – едет!

- Сказала, - пожала плечами Баалат.

- Но раз едет, - крикнул срывающимся голосом Вялощекин, - то и проехать должен.

Вялощекина затрясло и почти стошнило на песок.

Баалат сквозь темноту ночи внимательно всмотрелась в близкие красные глазки крыса и поняла, что Вялощекин кое о чем догадывается.

- Он не доезжает, - попробовала уйти в сторону от разговора Баалат. – Едет – да. Останавливается – да, но не доезжает. Чуть-чуть.

- Как? – спросил Вялощекин. – Не доезжает, а звук растет? Не пропадает, а растет? Растет, да?

- Растет, - подтвердила Баалат.

- Но, если растет, то и стихать должен? – не унимается Вялощекин. Его продолжает трясти.

- А он не стихает?

- Не стихает.

- И какой ты делаешь вывод?

- Только один.

- Один? – оживляется Баалат. – Назови.

Но Вялощекин не торопился отвечать. Он знал, почти был уверен, что знает причину, по которой звук на железной дороге только рос, а не ослабевал, наперекор всем законам физики и логики.

Напрашивался один единственный вывод: поезда лишь приходили и не шли дальше, во-первых.

Во-вторых, число подходящих поездов не уменьшилось: поезда продолжали прибывать, но не шли дальше, а это снова – во-первых, когда они только прибывали, но не шли дальше. То есть выходило, что круг замыкался. Поезда приходили к пункту назначения, но не шли дальше – это и есть один единственно возможный вывод.

Пока Баалат и Вялощекин мило беседовали, укрощенный царицей Текила предложил сбегать за друзьями драматурга – Бобочкой и Помрежем.

Собеседники только кивнули и продолжили свой странный ночной диалог.

- Хотите еще один довод в мою пользу, госпожа? – робко спросил Вялощекин. – Ну, пожалуйста.

- Пожалуйста, - позволила Баалат.

- Сейчас ночь? – снова спросил Вялощекин, вытянув морду к звездам.

- Ночь, - подтвердила Баалат.

- А мы не видим поездов? – торжественно произнес Вялощекин новый довод.

- Предположим, - допустила Баалат. – Не видим и что из того?

- Вот-вот! – подпрыгнул Вялощекин на всех четырех лапах. – Не видим же?

- Допустим.

- Но он едет?

- Едет.

- Но мы не видим?

- Не видим.

- Но должны были бы видеть, если едет, так?

- Должны, - ответила Баалат и спохватилась, запутанная вопросами драматурга. – Что должны-то?

- Должны мы видеть.

- Я понимаю, что должны мы видеть, но что ты имеешь в виду, ворчун? – спросила Баалат, допустив фамильярность по отношению к драматургу.

Вялощекин сделал вид, что не обиделся и спокойно ответил:

- Мы должны – три тысячи сытых поросят! – видеть огни локомотивов, а где они, дозвольте вас спросить, о, царица Библа? Звуки есть, а огней нет. Где огни?

- Там, где и надо, - с достоинством ответила Баалат. – На конечной станции всех странствий в мире.

- Где, где? – не понял Вялощекин. – Вы хотите сказать, что мы на кладбище?

- Не совсем так, - ответила Баалат. – Мы подальше означенного места.

- Подальше – это где? – удивился драматург. У него вместо слов стали вырываться бульканья. – Вы, вы…?

- Именно так, дружок, - хохотнула Баалат и показала рукой на слегка наметившуюся полоску горизонта. -–Мы с тобой у черты, разделяющей две стороны света: эту и ту.

- Но что за дела, царица? – оправился от страха Вялощекин. – А поезда? Что им здесь надо?

- Им? Ничего, - ответила Баалат. – Они делают своё обычное дело.

- Дело?

- Ну, да.

- Какое дело?

- Везут пассажиров.

- В один конец?

- В один, в один, - подтвердила Баалат. – Но сначала – в Чистилище.

- Сначала куда? – не понял драматург сразу. Его голос совсем перешел на писк. – Какое Чистилище?

- То самое, - ответила Баалат. – Как у Данта, но другое.

- Чистилище? Как у Данта? Но другое – не понял Вялощекин. Его затрясло уже крупной дрожью.

- Дантовское Чистилище что! – сказала Баалат. – Как дедушкин разврат перед современным бардаком.

- Интересно! – пискнул Вялощекин осекшимся голосом. – При чем тут я?

- А-а-а! – протянула Баалат. – Все вы так спрашиваете, когда до дела доходит. Считаешь, что не при чем?

Вялощекин, немея всеми членами крысиного тела, почувствовал, как задник сцены наполняется ужасом, но его уже не трясло и не тошнило: работа есть работа – хоть у Данта, хоть у кого, когда Ничто превращается в Нечто, а Нечто становится Сутью.

 

Акт 1

 

Тюлевый занавес еще не поднялся и за ним сквозь мельчайшие кружева можно было рассмотреть кулисы с декорациями на библейскую тему: Гад, пророк, предлагает Давиду, царю, за его прегрешения три наказания на выбор, одно их которых – «голод в стране твоей семь лет» - изображенное в виде масок-скелетов голодающих крестьян Поволжья; на втором плане – «чтобы ты три месяца бегал от неприятелей твоих и они преследовали тебя» – воплощенное в виде омоновцев, догоняющих лиц кавказской национальности; а на первом плане, ближнем к занавесу – «чтобы в продолжение трех дней была моровая язва в стране твоей» – представленное румяными молодыми людьми, еще не узнавшими, что один из них заражен вирусом крымской лихорадки.

За огромными, к самому потолку, кулисами играет пастушечья свирель. Играет так сладко, что до первых рядов кресел доносится запах свежескошенного сена суточной давности, зацветающего керченского миндаля и церемонной старорусской аристократической тоски-ностальгии по графскому парку в стройных липах среди вызывающей откровенности ромашковых лужаек.

За кулисами раздаются голоса.

 

Первый голос (громко): Будем копать

Второй голос (еще громче): Пусть сами копают!

Первый голос (возражая): Но ведь они не виноваты, что царь Давид выбрал из трех предложений Гада моровую язву?

Второй голос (громче громкого): Это моровая язва выбрала их!

Первый голос: В твоих словах что-то есть. Давай все же поможем им.

Второй голос (неуверенно, но уже тише): Давай…

 

Копают. Слышны удары лопат о мерзлую землю. Голоса напевают что-то веселое, похожее на «ты сегодня мне принес // не букеты алых роз // не тюльпаны и не лилии…»

Занавес медленно поднимается

Пророк Гад с царем Давидом, оба в библейских одеждах и очень похожие на своих прототипов с декораций, оживленно споря, выходят на авансцену.

 

Царь Давид (несколько впереди, повернувшись лицом к зрителям): Я жребий выбрал для своего народа.

Пророк Гад (идущий следом за царем, поднимает руки вверх и разводит широко в стороны): Ты выбрал что?

Царь Давид (полуобернувшись к Гаду и вскинув к потолку острую, смоляную с проседью бороду): Не слышал разве? Мною жребий выбран.

Пророк Гад (не опуская рук): Твой выбор обывателей сгубил. Сгубил он и героев.

Царь Давид (доходит до края авансцены и обращается в зрительный зал с вопросом): Вы тоже так считаете, сияющие ликом? Из вашего молчания суровый извлекаю приговор. (Прислушивается) А кто это стучит?

Пророк Гад: Не знаешь? (усмехается) Они копают ямы для могил. Торопятся. Им до утра закончить надо, чтобы с рассветом трупы закопать.

Царь Давид (хватаясь за голову): Такой вины мне не осилить, но должен был за Иорданом филистимлян я разгромить, чтобы сынов сберечь… Или такого права не имел?

 

Занавес продолжает подниматься, обнажая пустоту. К пророку и царю присоединяются румяные молодые люди с декораций числом пять-шесть человек, одетые разно.

 

Банкир (молодой человек, одетый для работы в банке, выступая впереди пророка Гада и царя Давида): Нашли предмет спора!

Девица (молодая девушка, одетая для работы девицей, покачивая фигурными бедрами под короткой кремовой юбкой и обнимая Банкира ниже талии): Твой предмет на месте?

Студент (второй молодой человек, одетый студентом, щупая Девицу ниже юбки): Тебя даже не спрашиваю…

Девица (не обращая внимания на Студента, допытывается у Банкира): Ты не ответил.

Банкир (скорбно вздыхая): Предмет мой – голова (показывает на голову). Но зачем мне он: проклятые дефолты одолели. И вот я сирота среди сирот.

Девица (морща губки): Согласна на кредит я…

Депутат (третий молодой человек, одетый депутатом, обращаясь к люстре в центре зала): Пора пришла отчет давать народу!

Банкир (с иронией): Ты дашь!

Депутат (со строгой интонацией, выделяя каждое слово): Прошу не перебивать! Не перебивать! Не перебивать (Очень проникновенно поёт про свет московских окон…)

Банкир (смахивая слезы): Ну-ну, попой, светик, не стыдись.

Депутат: Не нукайте – не запрягли. (Продолжает петь).

Банкир (с ехидцей): Кто вас запряг? Когда? Кому вы и на кой?

Депутат: Если вы про моих избирателей, то я…

Банкир (перебивая): Что я – рифма к патефону?

Депутат: Неправда! Я регулярно в округах бываю…

Банкир: И что с того?

Депутат: Мне доверяется народ. Вот я недавно одного губернатора так критиковал, что тот со мною согласился, а народ вызвал меня на бис, словно я премьер какой-нибудь. Я спел им на прощание.

Банкир (разведя руки в стороны и пытаясь обнять зал): Люди, ау! Люди, ведь и нам, банкирам, вы доверяетесь, не правда ли? Я понимаю, что не все, но кто-нибудь верит? (Зал молчит). Спеть бы вам, но слуха нет.

Девица (хихикая): Они вам верят! Но есть старикашки, которые сомневаются.

Банкир: Вам откуда известно? Кто сказал?

Девица: Сама знаю. Им пока дело не сделаешь, не верят – пой, не пой.

Студент (мечтательно): И я хотел бы!

Девица (презрительно): На таких, как ты, кредита нет!

 

Другие молодые люди, одетые разно, но в разговоры не вступающие, спокойно дефилируют от задника сцены к авансцене. Глаза у них открыты, но они, как слепые, щупают перед собою воздух и идут гуськом, чем-то напоминая изможденных саратовских крестьян из модных акционерных образований.

Вялощекин серенькой крысой притаился в суфлерской будке. Оттуда плохо видно, но он ощущает внутреннюю связь с актерами, хотя понимает, что лишен возможности повлиять на творческий процесс.

Царь Давид и пророк Гад внимательно наблюдают за молодыми людьми, но они из другого времени и совсем их не понимают. Царь и пророк петь не умеют.

Молодые люди увлечены спором и поцелуями: Банкир целует Девицу. ДевицаДепутата. Студент – всех троих.

Царя и пророка никто не целует.

Занавес достигает верха и резко опускается.

 

Акт 2

 

Сцена ярко освещена. В её центре на массивном золотом троне в красных одеждах восседает царь Давид. За троном царя, весь в черном, возвышается Некто, а перед царем, склонив голову, стоит Депутат.

Омоновцы в спецодежде изображают царскую стражу, а лица кавказской национальности – прислугу.

 

Царь Давид (строго): Какие вы законы принимали и почему?

Депутат (не смея поднять головы): Мы разные законы принимали – как нам велел наш долг и острота момента.

Царь Давид: Скажи, любезный, а есть ли то, что вас в собранье вашем единит?

Депутат (задумавшись и с неохотой): Мы все в ответе за державу.

Царь Давид: Ты лжешь! Так за страну не отвечают. Тебе от роду сколько лет?

Депутат (словно перекатывая камешки во рту): Сор-р-р-о-ок ско-р-р-о.

Царь Давид: Вот видишь – сорок, а до сорока, коль подвиг не свершил, потом никто не станет верить… Так и вам не верят. Согласен ты?

Депутат: Согласен, царь, но мы еще не всё…

Царь Давид (перебивая): Молчи! Не надо оправданий! Не унижай себя даже пред царем. Ты депутат или чиновник мелкий? В тебе хоть капля гордости осталась?

Депутат (бледнея): Осталась, царь, но я…

Царь Давид: Молчи! Никаких «но»! От меня только два выхода. (Прислушивается к стуку лопат о мерзлую землю). У тебя есть выбор. Ты согласен?

Депутат (дрожащим голосом): Не знаю, царь, как и ответить.

Царь Давид: Ты отвечай, как есть.

Депутат: Я что-то должен выбирать?

Царь Давид: Ты давно уже выбрал. Каждый человек с момента зачатия выбирает судьбу. Только надо уметь прислушаться к её голосу, чтобы следовать за ней. Судьба часто на это сама намекает, но мы… (Вздыхает)

Депутат: О, царь, как труден выбор! Не могу решить!

Царь Давид (ворочаясь на атласе трона): Вздор! Тебе кажется. Сообразуй жизнь с возможностями. Примири разум с сердцем. Гордость оставь за порогом храма. Внеси белое в черное, слабость в силу, радость в печаль. Не забывай о закате, когда восход еще только золотит твои веки. Помни о грехах, тобою порожденных. Ты помнишь о грехах?

Депутат (переступая с ноги на ногу): Иногда. Был грех, когда голосовали… (запинается)

Царь Давид: Продолжай.

Депутат: Голосовали за достоинство России.

Царь Давид: В каком смысле?

Депутат: В национальном.

Царь Давид: И что?

Депутат: Все – «за». А как бы ты, царь, на нашем месте поступил?

Царь Давид (сильно сжав подлокотники кресла): Я на своем месте есть, был и останусь, а вот вы – гонители судеб – канете в сумраке вечности (за кулисы) Пророк Гад, покажись!

 

Выходит человек, очень похожий на пророка Гада, но в полосатой робе и с блестящими кандалами из желтого металла на ногах и руках. По его крупному лицу беспорядочно растет большая борода. Человек, походящий на пророка Гада, становится рядом с Депутатом, звеня кандалами.

 

Названный пророком Гадом: Вызывал, царь?

Царь Давид (кивая): Скажи, пророк Гад, ведь и ты не всегда прислушивался к голосу судьбы?

Названный пророком Гадом (весело и с вызовом): Никогда я не прислушивался. Плевал я на судьбу и на хозяев жизни (смотрит прямо в глаза царю).

Царь Давид (со смехом): И доплевался! Полюбуйтесь на этого гордеца и пророка – он хотел перевернуть мир. Но мир перевернулся и накрыл его своими обломками. Накрыл, а?

Названный пророком Гадом (высоко подняв разлапистую бороду): Обустроим и эти обломки. Дайте только время Ноев архив изучить да пожить в Вавилоне годков триста.

Царь Давид (присвистнув): Триста! Мы тебе дадим триста, а ты снова наплюёшь?

Названный пророком Гадом (с издевкой): А как же! Всенепременно!

Царь Давид (страже): Уведите старца! Пусть пока нары обустраивает.

 

Омоновцы подхватывают человека, названного пророком Гадом, под локотки и утаскивают за кулисы.

 

Царь Давид (Депутату): Видел?

Депутат (щелкая каблуками): Так точно!

Царь Давид: У меня их много! Так-то, офицерик.

Вялощекин (не выдержав, из суфлерской ямы): Вы их поездами сюда доставляли?

Царь Давид (удивленно): У тебя что с голосом, молодец?

Депутат (пожимая плечами и подражая писку Вялощекина): Ничего. Это от волнения.

Царь Давид: Волнуйся – не волнуйся, а ответов на все вопросы ты не получишь. Хотя на этот я отвечу: да, поездами.

Депутат: Как вам это удалось, царь?

Царь Давид (гордо): Мы заключили договор с трансвавилонской железнодорожной компанией по перевозке товара.

Депутат: И что, много?

Царь Давид: Товару? Возить – не перевозить. Без выходных и отпусков, сменными локомотивными бригадами, а не успеваем. Много товара в дороге теряем, но остатками пекло не протопить.

Депутат (испуганно заикаясь): И что, всех – в пекло?

Царь Давид (растягивая слова): Всех – не всех, а мно-о-о-ги-их. Но ты сам подумай: что нам с праведниками делать? Их надо, как этот умник говорил, обустраивать, обихаживать и  проч-че-е, а тут – на огонь и кончено.

Депутат (задумчиво): Да-а-а…

Царь Давид: Но ты не сомневайся – тебя туда не сразу. Сначала ты все на свете законы примешь и ратифицируешь, начиная с законов Двенадцати таблиц, и, если хоть один из них будет плохой – поджарим очень медленно. Если сгоришь, то виновен. Понял?

Депутат (падая к подножию трона): О, царь! Целую прах следов от твоих сандалий. Видит бог, что я буду стараться. Но как же в костре я смогу не сгореть?

Царь Давид (хлопая в ладоши, обращается к страже): Разведите костер!

Депутат: Нет! Нет! Ты же обещал?

Царь Давид: Уберите этого слюнтяя и разведите костер. Пусть греет мои озябшие пятки.

 

Прислуга позади трона под жертвенной жаровней разводит костер и подбрасывает туда что-то, похожее на кусочки котлетного фарша, которые сильно чадят в огне.

Общий свет на сцене слабеет.

 

Царь Давид (обращаясь к прислуге): Вы чем там костер топите, несчастные, неужели неучтенными душами?

 

Прислуга молчит, но продолжает подбрасывать души в костер.

Занавес, опускаясь, прикрывает сцену с чадящим за троном царя мангалом.

Доносятся редкие удары барабана.

 

Акт 3

 

Сцена в полумраке. Декорации напоминают внутренности пирамиды одного из египетских фараонов.

Посредине сцены высится саркофаг с мумией засушенного,

как кузнечик, небожителя.

Вокруг саркофага стоят трое: Банкир, Девица и Студент.

Вялощекин спрятался во внутренностях мумии и ему все слышно.

 

Банкир: Нас трое. Где же наш собрат?

Студент: Вы хотите сказать – четвертый?

Банкир: Да-да.

Студент: Насколько мне известно – по назначенью он отправлен в конгрессе Ада заседать.

Девица (игриво покручивая попкой): Вы шутите?

Студент (сердито): Мадам, какие могут быть шутки. Мы с вами тоже по уши в дерьме.

Банкир (возмущенно): В чем пафос весь? Так он лишь в том, что все мы здесь случайно оказались.

Студент: Милый наш бухгалтер, вы отвечайте за себя!

Банкир (поправляя галстук): Да-да. Я помню: сел в ночной экспресс и только рельсы застучали.

Студент: В лужу ты сел, а не в экспресс.

Банкир: Вы по какому праву тыкаете мне?

Студент: Брось, приятель! Не до церемоний. Ты хоть понимаешь, что мы в библейских временах?

Девица (не теряя веселости): Чур, жрицей буду я!

Студент: Ты и так давно жрица. Помолчи!

Девица (обнимая Банкира, кивает на Студента): Он грубый, а тебе – кредит всегда.

Студент (плюет в саркофаг, попав в глаз Вялощекину): Идея, братцы! Есть идея!

Банкир (высокомерно): Идея – тьфу! Денег бы побольше.

Студент (язвительно): Вот и попроси пару-тройку траншей у царей Шумера.

Банкир (серьезно): Раз плюнуть! Дам факс и все дела!

Студент (весело): Сам ты факс! Мы в Древнем Египте, ты понял?

Банкир: В туре на экскурсии что ли?

Студент: Сам ты в туре. Тебе же сказали внятно: в Древ-не-ем Е-е-ги-и-п-те-е, дефолт синеухий.

Девица (с визгом): И-и-и! Как здорово! Я всегда мечтала знать, как они это делают.

Студент (с гримасой): Как и все! Нашла чего узнать!

Банкир (начиная осознавать свое положение, но еще не до конца): Что, и сделать ничего нельзя?

Студент: Раньше надо было делать.

Банкир: Я делал.

Студент: Деньги – да?

Банкир: Так что? Я не воровал.

Студент: Вот попадешь в Чистилище – узнаешь: воровал, не воровал.

Девица (оставив юбочку в покое, испуганно): Я тоже туда?

Студент (смеясь): Зачем ты там нужна? С тобой все ясно. Тебя сразу в преисподнюю.

Банкир (замахиваясь на студента): Как вы смеете такое заявлять?

Студент: Брось, Банкир! Давай подумаем о бегстве (Задумывается.) Хотя отсюда не сбежать.

Банкир (виновато): Простите, господин. Погорячился я (Берет Студента под руку. Отводит его в сторону и что-то говорит на ухо.)

Девица (громко): Торгуетесь, скоты! За моей спиной. Раз так, то никому и точка!

 

Вялощекину ничего не видно и он слегка выползает из внутренностей мумии. В этот момент Девица переводит взгляд на саркофаг и, замечая крысу, с визгом бросается к мужчинам.

 

Девица: Там зверь! Там зверь!

Студент (оставив Банкира, прижимает Девицу к груди): Мадам, кто напугал вас?

Девица (вся дрожа, тычет пальцем в сторону саркофага): Там, там... Б-р-р...

Студент: Что - там?

Девица: Внутри там - крыса. Вот такая! (Показывает руками.) Се-ра-а-я!

Банкир (оживленно): Так мы здесь не одни!

Студент: Нам только этого не хватало.

Банкир: В чем дело, брат! Ну, крыса! Ну и что? Какого черта! Хоть кто-то есть тут близкий нам по сути.

Студент: Ну да, хоть не одни мы в преисподней. Все так, если бы не маленькое «но».

Банкир: Что за «но» такое, когда здесь ясно все до цента.

Девица: Во-во, а мне пытались как-то пфенинги всучить за очень сложный вид заказа. Так я его...

Студент (не дав Девице досказать): Нам надо эту крысу выловить и съесть.

Банкир (брезгливо): Крысу - съесть? Да вы в своем уме, коллега? Это - бред! Собачий бред!

Студент: Не бред, а наш последний шанс покинуть сей чертог.

Банкир: Внесите ясность в рост процентной ставки.

Студент: Проще не бывает. Вы верите в бессмертие, дружок?

Банкир: С трудом, но верю. Был бы капитал побольше. Тогда все купим.

Девица: Я тоже верю. Вот у меня был случай...

Студент (перебивая Девицу, спрашивает у Банкира): Милейший, ты готов за избавление платить?

Банкир: О чем речь! Сколько и какими?

Студент: Сколько - подсчитаем. Каких? (Задумывается.) Пусть условных единиц.

Банкир: Ладушки - согласен! В чем договора суть?

Студент: Все просто. Я - рецепт спасенья. Ты - бабки.

Девица: Про меня забыли!

Студент: Вы, мадам, пойдете воскресным приложением.

Банкир: Да не тяните вы. Давайте сразу к делу.

Студент (отстранив Девицу, подходит к саркофагу): Мне прежде надо гробик осмотреть. (Осматривает саркофаг.)

 

Сверху надвигается гул, похожий на тот, который издают провода высокого напряжения в сырую погоду.

С потолка на сцену сыплются искры электросварки.

 

Банкир (всматриваясь и прислушиваясь): Что это? Вы слышите?

Девица: Не глухая. Даже вижу какие-то летящие предметы.

Студент (задирая голову): Вы правы! То субстанция в полете. И не предметы, как вы говорите, а предмет - душа Рамзесова летает.

Девица (поёт под Софию Ротару): Летает-летает-летает...

Студент: Смотрите - душа туда спустилась. (Показывает на мумию.)

 

Внутри мощей начинается какая-то возня. Стоящим снаружи не видно, как Вялощекин внутри саркофага гоняется за душой фараона, пытаясь отгрызть от большого куска мяса, напоминающего кровавый бифштекс. Наконец ему это удается. Проглатывая мясо, Вялощекин не только чувствует, как он наполняется мудростью старого фараона, но и отмечает пресную невкусность жесткой сердечной мышцы.

 

Студент: Слышите? Она чавкает!

Банкир: Чавкает - кто?

Девица: Конечно чавкает! Эта крыска обедает истуканом в ящике.

Студент: Горе нам! Горе!

Банкир: Что за горе?

Студент: Эта тварь съест его!

Девица: Истукана?

Студент: Почти. Но не самого, а его сердце, в котором сейчас и притаилась дающая силу и бессмертие душа.

Банкир: Нам что из этого?

Студент (сердито передразнивает): «Что-что?» Из этого «что» и состоит наше спасение.

Банкир: Но как?

Студент: Следите за мыслью.

Банкир: Ага.

Студент: Ага - Баба-Яга. (Смеется.) Мы сейчас теряем путь к спасению. Так?

Банкир: Так... Но почему?

Студент: Читайте выше текст: Душа нам даст свободу.

Банкир: Допустим.

Студент: Чтобы крыса не присвоила чудесное сердце, надо отловить её и съесть. Вместе с сердцем.

Банкир: Сам лови! Сам ешь!

Девица: Но как?

Студент: Закакали. Небойсь, в борделях знали - как?

Банкир: Обижаете! Там все ясно было.

Студент: Ясно? Чего ж в обвале финансово-кредитная система от Смоленска до Курил?

Девица (вздыхая): Покурить бы...

Банкир: Нам Сорос карты спутал.

Студент: Ты еще Камдессю приплети. Почему своим умом не жили?

Девица: Мне лично - не прожить.

Студент: О вас, мадам, мы позаботимся.

Банкир: Святое дело.

Студент: Ну, хватит - заболтались. Помогите мне.

Банкир и Девица (бросаются помочь, в один голос): Что надо делать?

Студент: Нам надо мумию извлечь.

Банкир: Надо, так надо.

 

Все втроем берутся с разных сторон за мумию, с большим трудом вынимая её из каменного ложа, но, не удержав в руках, роняют на скальные плиты пола.

Сцена полностью погружается во мрак.

На органе торжественно играют Баха

Публика сакрально безмолвствует.

 

Акт 4

 

Сцена представляет собой кабинет редактора одного из самых преуспевающих средств массовой информации.

За редакторским столом из черного дерева на мощных тумбах-львах сидит Бобочка в мундире наполеоновского маршала.

По правую руку от него в обличье египетского слуги с опахалом из страусиных перьев стоит полуголый Помреж, сверкая белками на счастливом нагуталиненном лице.

 

Бобочка (набирая номер телефона): Чертова техника! Такие бабки тратим и никуда не дозвониться! (Продолжает набирать номер.)

Помреж (видя мучения шефа): Басса, ты чьи хочешь побеспокоить души?

Бобочка (гневно): Не твоего ума дело, арап!

Помреж (укоризненно качая головой): Давно ли вместе в Дельте Нила гнили? Я понимаю: ты - герой. Ты все каналы связи захватил и всею информацией владеешь.

Бобочка: Ха-ха!

Помреж: Но кем ты был до встречи на фелюге с человеком, которому сейчас обязан всем?

Бобочка (набирая номер): Ты про того вонючего феллаха говоришь? Так я ничем и не обязан. Гнусный тип!

Помреж: Не плюй в колодец!

Бобочка: Несчастный, помолчи! Твой рот лишь пакости способен изрыгать.

Помреж: Беда, беда, что с господином стало!

Бобочка (не слушая): Что за связь? На кой тогда за сотовый плачу?

Помреж (своё): Зачем я лодку не покинул? Тот человек такие сети нам раскинул, что с Тиамту заставил сделку заключить.

Бобочка: Пора мне секретаршу завести и от мулата (кивает на Помрежа) себя избавить. Черное лицо!

Помреж: От судьбы не уйти.

Бобочка: Ты что лепечешь там?

Помреж (покачивая опахалом): Да продлятся дни твои, господин. Кроме слов благодарности, что я могу своим косноязычием выразить?

Бобочка: Вот и выражай, честн слово!

Помреж (к зрителям): Бегите, господа, бегите прочь от наших масс-медиа. Они нас скоро доведут до ручки. Зомбируют и в рабство продадут.

Бобочка (дозвонившись): Алло! Алло! (Зрителям) Замрите все. (В трубку) Это пресс-служба Альдебарана? Не слышу вас! (Ругается по-испански.) Вечно так: то связи нет, то слышимость плохая. Что? Нет! Это я не вам. Здесь зрители свои и ни черта не смыслят. Чего? Реклама? Антураж? На какое время? Так, ближе к ужину. Съедят! У нас съедят и еще попросят. Еще ли есть? Конечно, платить нам есть чем - не успеваем отпевать, а то и так на небеса пускаем. Как с душами? Известно - как. Небесные им царства подавай. Что? И я им говорю: на всех не хватит. Что? Повторите...

 

Связь обрывается. В трубке - короткие гудки.

Занавес опускается.

Негритянский джазовый оркестр очень проникновенно исполняет мелодию на вариации чумацкой плясовой.

 

Акт 5

 

Внутренности пирамиды фараона с элементами провинциального железнодорожного вокзала в глубине Среднего Поволжья.

Правая сторона сцены занята буфетной стойкой и голландкой печкой с изразцовыми плитками в петушках.

Ближе к авансцене стоят круглые стойки-столики. За ними расположились: царь Давид и пророк Гад; Студент, Банкир и Девица; Вялощекин и Баалат. Все одеты по-зимнему.

Посредине буфета валяется что-то, похожее на забинтованного с ног до головы желтыми бинтами массивного человека.

Слева стену буфета украшают текинские ковры с портретами Михаила Сергеевича и Раисы Максимовны.

Вкрадчиво играет аккордеон братьев Заволокиных.

Трезвая Солистка хрипло поёт пьяным голосом:

Да, я - институтка,

да, я - дочь камергера...

 

Царь Давид (обращаясь к пророку Гаду): Не знаешь, любезный, когда поезд на Ртищево?

Пророк Гад: Только что ушел. (Гладит бороду.)

 

Библейские персонажи едят пирожки с капустой и запивают свежим вольским пивом, сладко отрыгиваясь.

 

Царь Давид (вытирая бороду): Горчит.

Пророк Гад: Не понял?

Царь Давид: Пиво, говорю, горчит.

Пророк Гад (нехотя): Как будто.

Царь Давид: Были времена, когда не горчило.

Пророк Гад: Простите, что-то мне знакомо обличье ваше. Вы не...?

Царь Давид (поспешно): Нет - что вы! Не был, не состоял, не участвовал... Прошу прощения (Порывается уйти, скользя подбитыми валенками по загаженному полу станции.)

Пророк Гад (отодвигая пиво): Да не бойтесь вы, я и сам из бывших и ничего. Вот живу!

Царь Давид (раздумывая, уйти или не уйти): Вы меня неправильно поняли.

Пророк Гад (усмехаясь): Как же не понял? Всё я вижу. Нас, брат, не спрячешь под полушубок. От нас партийностью, как нафталином, за версту несёт.

Царь Давид: Несёт и пронесёт. Чего раскричались? Может, вы ошиблись?

Пророк Гад (смеется): Ошибся? Вот еще! Да я скажу, о чем мечтаете вы тайно. Как вы лелеете надежду свой бюст меж липами иметь на старом кладбище у деревенской церкви.

Царь Давид: Откуда вы? Откуда вам?..

Пророк Гад (сдвигая кружки с пивом): Лучше выпьем, а то (кивает в сторону молодых людей) ребята еще услышат нас и примут за больных.

 

Библейские мужи пьют и закусывают, в такт музыке постукивая валенками по грязным плиткам.

 

Студент: Как славно здесь! (Озирается.)

Девица: Сейчас - так да, а раньше - нет!

 

Студент смеется

 

Девица: Какого хрена вы смеетесь?

Студент (прихлебывая пиво): Просто так.

Банкир: Друзья мои, не ссорьтесь. Давайте лучше помолчим, ведь скоро Новый год.

Девица: Я домой, в Поворино, хочу!

Студент: Какие есть еще желанья?

Банкир (поднимая руку): у меня есть.

Студент: Говорите.

Банкир: Хочу цивилизованную Россию.

Студент: Богатую?

Банкир: Да.

Студент: Великую?

Банкир: Да.

Студент: Единую и неделимую?

Банкир: Да.

Студент: Имейте!

Банкир (не задумываясь): Как славно!

Студент: Вы не по адресу попали. Я род свой от татар веду.

Банкир (сплевывая под ноги): Ну и?

Студент: И не люблю, когда татар или черемисов за скобки выводят.

Банкир: Да что вы! И у Лужкова не пошехонское обличье. Зато он хороводы водит с нами. Деда Мороза даже подарил.

Студент: Ну, ты хватил! Михалыч свой мужик и даже друг Кобзону.

Девица: Друг он, друг! Мужчина, мальчики! Такой вам и не снился.

Студент: А Моисееву Борису?

Банкир: Тот бредит по большому счету. Еще он генералов толстых обожает.

Студент (поднимая кружку с пивом): Все! Все! Хватит с нас политики и всяких там Борисов.

 

Все молодые люди соглашаются и пьют пиво, подпевая Солистке: «Да, я институтка...»

 

Баалат: Дружок, ты рад?

Вялощекин: Чему?

Баалат: За эти дни ты к тайне приобщился и мастерство постиг.

Вялощекин: Какое?

Баалат: Зад свой уносить.

Вялощекин: Я не уверен.

Баалат: Объяснись.

Вялощекин: Я не уверен, что там, куда я зад унес, безопаснее.

Баалат: Ты прав. Империя Острозубов еще агонизирует.

Вялощекин (отхлебывая пиво): Меня не это страшит.

Баалат: Уже интереснее - говори!

Вялощекин: Я себя боюсь. Боюсь таких, как Бобочка. Помрежа он в мулатах держит.

Баалат: Не бойся. (Накрывает руку Вялощекина своей ладонью.) Я уже распорядилась: полчища крыс и мышей готовы броситься на уничтожение кабельных линий. Спутники будут накрыты эскадрильями летучих ушанов.

Вялощекин: Ну и что? Идею-то не убить?

Баалат (кивая): Идею - нет, но её носителей - можно.

 

За кулисами слышен шум подходящего поезда. По вокзалу объявляют начало посадки, но вместо Ртищева называют Абидосс.

 

Баалат (видя замешательство в буфете, говорит всем): Не волнуйтесь. Сейчас все выясним. (Достает сотовый телефон и долго набирает номер.)

Вялощекин (обреченно): Пустая затея.

 

Сцена постепенно погружается в сумерки. Слышны простуженные голоса и глухие удары лопат о замерзшую землю.

 

Первый голос: Скоро рассвет.

Второй голос: Наверно.

Первый голос: Закурим?

Второй голос: Давай.

Первый голос (после небольшой паузы): Как ты думаешь, на всех хватит?

Второй голос: Хватит. Еще останется.

Первый голос: Дай-то бог.

Второй голос. Да.

Первый голос: На Востряковском уже «белорусами» орудуют, а мы все по старинке копаем.

Второй голос: Уходит профессия.

Первый голос: А рушники? Трактором не опустишь.

Второй голос: Ты прав. Мы еще долго будем нужны людям.

 

Звучит вальс «На сопках Маньчжурии»

 

Баалат (дозвонившись): Алло! Алло! Не слышу вас! С вами говорит...

Голос из телефонной трубки: «Не действующая в настоящее время нумерация... Не действующая в настоящее время нумерация...»

 

Под звуки вальса опускается занавес.

 

 

***

Прошел месяц как Вялощекина выписали из больницы. Он поправился и окреп.

К работе драматург приступил не сразу. Сначала повалял дурака, дабы привыкнуть к свободе и почти полной самостоятельности: какое-то время он еще должен был находиться под наблюдением врачей и состоять на учете в психоневрологической поликлинике творческих работников, но это его не слишком огорчало.

В больнице, украдкой от персонала, он записывал свои сны и рассуждения на обрывках от папиросных пачек, газет и рецептов, дабы к диагнозу «египтомания» не прибавился еще один – «графомания».

Когда-то Вялощекин прочитал у Солженицына, как тот в лагерях ГУЛАГа заучивал наизусть свои только что сочиненные повести, и воспользовался опытом бородатого патриарха.

Вялощекин, как и Солженицын, сплел из подручного материала чётки и по ночам повторял абзац за абзацем свои пьесы, пугая соседей по палате ночным бормотанием. Соседи, как и он, не были патологическими шизоидами, и, когда он им объяснил, что делает, то его стали просить рассказать о содержании пьес, а потом обсуждали свежеиспеченные вещи, что было смешно и трогательно одновременно.

Васёк, молодой бульдозерист из подмосковной деревни, всё спрашивал: зачем Вялощекин выводит на сцену царей там всяких и пророков, мумии египетские и прочую рухлядь. Он утверждал, что ему, Ваську, было бы интереснее почитать книги или посмотреть по телеку про балашихинских проституток или про люберецких бычков, которые плохо учились в школе, а теперь отлично живут по жизни. Васек говорил, что ему нравились описания похождений красивых женщин и умных мужчин, нравились гордые бандюки и находчивые милиционеры, что ему, Ваську, в жизни не заработать на вояжи в жаркие места планеты, но хоть почитать и пожить в мыслях жизнью братков и то - класс!

Вялощекин не спорил. Он понимал, что люди ни в чем не виноваты по большому счету, что они желают того, что закладывается им в подсознание проклятой повседневностью, что старик Фрейд всегда будет прав, когда понадобится разобраться в той или иной общественной коллизии, не говоря уж об отдельно взятом убитом депутате или шоумэне.

Все настолько сплелось в этом мире, считал Вялощекин, что ткань безусловного так проникла в пелену условного - не разорвать…

По вечерам Вялощекин в своем маленьком кабинете квартирке долго не гасил электрический свет. Ему казалось, что та ночь, которую он пережил то ли наяву, то ли в бреду, путешествуя по Египту Среднего царства, не закончилась и только на время отпустила его от себя.

Выздоровев окончательно, Вялощекин занялся самообразованием. Ему давно хотелось почитать в подлиннике Набокова Владимира или Шекспира Уильяма.

Чужая речь с трудом усваивалась драматургом. Строгий порядок членов предложения очень мешал пониманию авторской мысли.

Занимаясь языком, Вялощекин думал о том, что педанты-англичане с образованием британской письменности именно на грамматике заквасили свою цивилизацию и оттого имели консервативный склад ума и не меняющийся веками образ жизни в смысле традиций от искусства до политики, от газонов до пабов, от бродяг и до королевы...

Шли дни. Вялощекин посещал курсы английского.

Однажды, возвращаясь на троллейбусе с занятий, драматург встретился с Баалат. Он сразу узнал царицу Библа и повел себя так нервно, что обратил внимание кондуктора.

- Ваш билетик? - попросил кондуктор.

- Я не успел, - ответил Вялощекин.

- С вас - штраф, - улыбнулся кондуктор. - Одна десятая минимальной зарплаты.

- Позвольте, но я не успел! - возмутился Вялощекин. - Что за тиранство!

- Гражданин, тогда пройдемте! - строго сказал кондуктор, похожий на генерала Макашова в молодости.

- Безобразие! - чуть не заорал Вялощекин и понял, что в эту минуту за ним может наблюдать Баалат и черт знает что подумать.

Баалат действительно в этот момент наблюдала за Вялощекиным, и её реакция была мгновенной:

- У меня билет этого мужчины!

- Покажите! - кричал недоверчивый контролер, ринувшийся сквозь строй пассажиров к любезно улыбавшейся Баалат.

- Вот! Баалат вытащила билетную ленту. - Смотрите!

Кондуктор тщательно изучил билеты и вернул их Баалат, посмотрев на Вялощекина:

- Везет же некоторым!

Вялощекин не сопротивлялся. Он с нежностью, как под гипнозом, смотрел в синие с молоком глаза Баалат и чувствовал в себе мужчину или толпу мужчин, что было всего точнее.

Драматургу было неловко, что за него заступилась женщина, но было так приятно, что заступилась именно та единственная женщина, любой шаг которой им, Вялощекиным, мог рассматриваться как веление свыше.

Теперь он боялся только одного: не прозевать бы её остановку, сам не зная, для чего это ему нужно. Конечно, он хотел бы поговорить с нею, вспомнить былое, но сам понимал, что прошлое было слишком призрачным, чтобы вызвать на откровение.

Троллейбус остановился.

- Моя остановка, - сказала Баалат.

- Моя тоже! - спохватился Вялощекин.

Они вышли. На улице шел снег и небрежно кружился над длинными чугунными фонарями-ретро. Повсюду зажигались праздничные огни, ведь до Нового года оставалось всего несколько дней и в воздухе уже витало предчувствие суматошной новогодней ночи, справляемой атеистами страны между двумя рождествами - католическим и православным - в разгар церковного поста.

«Бедная Россия, - думал Вялощекин, - так насиловалась всегдашними реформаторами, что ей впопыхах проливали плодотворное семя не по назначению и она не успевала и не могла забеременеть в отведенные сроки, а лишь прикидывалась дамой в интересном положении, оставаясь от реформы к реформе нетелью, оторвавшись от варварской азиатчины и не пристав к лицемерной Европе в ожидании очередного сутенера».

Баалат кивнула мыслям Вялощекина.

- Вы согласны? - ничуть не удивившись, спросил драматург.

- Иначе и быть не могло.

- Почему?

- Ох уж эти мне «почему», - вздохнула Баалат, грустно улыбнувшись. - Давай сменим тему.

- Есть предложение?

- Как всегда...

- Попробую отгадать. - Вялощекин заглянул в синие с молоком глаза. - Вы меня приглашаете... приглашаете - на чашку чая, - выпалил он, покраснев.

- Обязательно! - согласилась Баалат.

Вялощекин почувствовал горячую волну, которая накрыла его от шапки до ботинок, наполнила легкие и стала поперек горла так, что перехватила дыхание.

- Согласен.

- Вот и хорошо! - Баалат сжала руку Вялощекина. - Нам сюда, - и повернула в темный столичный переулок.

В этот вечер небо было необычным, словно кто-то разлил темно-синюю тушь между сероватыми клочками облаков и подсветил серебряным рогом луны, который здесь же сиротливо болтался на фоне остывающего заката.

Небо было похоже на дешевые декорации, которые Вялощекин в качестве халтуры часто заказывал своему другу Пузатенькому. Пожалуй, что у художника выходило даже лучше, чем в натуре. Но у нарисованного неба неряшливая реальность не дышала мистикой.

- Вы правы, - снова угадала мысли Вялощекина Баалат. - Креативный акт в живописи - есть факт искусства, но любое произведение по сравнению с жизнью лишь репродукция, с одной стороны. С другой, любая реальность, отраженная в нашем сознании - фикция. Мы видим и слышим только то и только так, как в состоянии это сделать.

Вялощекину не хотелось казаться невежей и тугодумом, но он промолчал: пусть его воспринимают таким, какой он есть, он не будет подлаживаться под чьи-то вкусы. Он ведь тоже художник и ему не чуждо тщеславие, приходящее во снах с толпами поклонников и поклонниц в оранжевых жилетах дорожных ремонтников и с отбойными молотками в руках, покрытых платиновыми браслетами.

Не успел Вялощекин додумать приятных мыслей, как вдруг над самой головой раздалась автоматная очередь и они с Баалат, повинуясь инстинкту, упали на заснеженный тротуар.

Рот драматурга забился снегом. Закрытые веки прижгло осколками льда и наполнило изнутри солеными и теплыми слезами. Сердце так часто забилось, что драматург стал задыхаться.

Черный поезд из библейской вереницы грузовых вагонов всею своею чугунной тяжестью накрыл тщедушную фигурку Вялощекина, намотал на стальной блеск колесных пар, вспрыснул мазутом и потянул, начиная с холодеющих ступней, в преисподнюю, чуть-чуть при этом лязгая дрожащими буферами сцепок и посвистывая паровозными гудками: у-у, бум-дзинь…

Все существо Вялощекина стало превращаться в сгусток потусторонней энергии, кое-как еще реагирующий на слабеющие связи с сутью привычного для человека мира, но все больше и больше входящий в нутро субстанции с отрицательным потенциалом, лишенный сознания и все яснее и яснее проступающий светящимся ромбом на плоскости, разделяющей бытие от небытия, тайну от легенды, суету от нирваны, а смысл от смысла смыслов.

Перед или под ним, а может – за или вне его – Вялощекина – пронеслась вся его непутевая жизнь в смысле беспутной и свободной от пут, в смысле катящейся в тартарары или дальше без всяких дорог и знаков к той черте, тому пределу, что есть беспредел; к тем фонарям в конце городского тупика, что давно погасли, а если и зажгутся, то, скорее в качестве приворотных огней на краю болота, чем маяка у выхода в океан.

Даже с такой, как его, жизнью было страшно расставаться. Больше всего было жаль теплую шерстяную варежку, утонувшую в весенней грязи, когда отец и мать были еще молодыми, а его самого можно было перешибить одной соплей.

Уходить, к удивлению Вялощекина, оказалось проще, чем это мнилось при жизни. Сам уход воспринимался как нечто обязательное, должное и неотложно-важное, словно долгожданный поход к дантисту или проктологу. Чувство было такое, как при посещении уроков пения или физкультуры в детстве: не желаешь идти, а надо.

Вялощекин когда-то думал, что и женщине - хочешь,  не хочешь, - а рожать надо, если оплодотворили. Можно, конечно, не рожать, но кто тогда будет следующим думать о пользе или вреде репродуктивной деятельности человека?

Выходило, что роды и кончина в чем-то схожи: не хочешь, а надо. Возможно, что и не надо, но так давно и так крепко это заведено, что выходит само собой.

Со временем человек обиходил рождение и смерть кулинарно и галантерейно, освятил культами и свел до обыденного дела: раз-два и родился, раз-два и ушел, не было и появился, был и не стало; плюнуть и растереть по всем кровавым отблескам вечернего горизонта.

По таким рассуждениям Вялощекина можно было записать в безбожники, но это не соответствовало истине. Атеистов он жалел и надеялся, что каждый из них, пройдя все стадии заблуждения, обязательно откроет для себя бога.

Бог, считал Вялощекин, не спасет и не укроет, но и не навредит. Человек сам себе вредит, а спасение обретает только через веру.

Вялощекин всегда верил, но понимал, что не спасся. Он бы спасся, но сам считал, что с богом не следует торговаться, а потому грешил и не каялся, но верил, что бог поймет его и не осудит, а если и осудит, то помилует, а если и не помилует, то он, Вялощекин, не возропщет, ибо сам себе причина своих несчастий...

Очнулся Вялощекин в узком пространстве, не в состоянии пошевелить ни одним своим членом. Запах благовоний и мелкая, похожая на пудру пыль казались знакомыми.

Веки он не мог приподнять, но в этом и не было никакой необходимости. Внутренним зрением Вялощекин видел гораздо больше, чем он мог бы видеть глазами, но это были скорее образы, то ли обрезающие, то ли образующие реальность с помощью символов. Образы сплетались в композиции, те переходили в системы. Последние, достигнув совершенства, становились самодостаточными и самообразующими, - синергетика и только!

Вялощекину представилась редкая возможность, погружаясь в хаос, изнутри насладиться процессом синтеза и распада молекул. Он с удовольствием отмечал, что многое с ним происходит именно так, как когда-то представлялось в его снах. Возможно, что прежние чувства и ощущения воспроизводились им не совсем точно.

Главным же было то, что к Вялощекину возвращалось сознание.

Баалат пули не задели, и она не смогла сразу составить Вялощекину компанию.

Неизвестный прохожий в кепке, став очевидцем убийства, мог видеть Вялощекина, лежащего без шапки с пробитой головой на снегу и большую серую крысу, которая обнюхивала свежую, еще парящую кровь драматурга.

Прохожий пугливо посмотрел по сторонам и перекрестился:

- Мир твоему праху, человече.

Хотел швырнуть в крысу камнем, но передумал: не все ли равно теперь этому бедолаге - будет грызть его крыса или нет. Вот ему, случайному прохожему, уж точно нечего здесь делать и надо быстрее убираться, чтобы не оказаться невольным свидетелем.

Но прохожий напрасно опасался. Вокруг места убийства стояла такая тишина, что было слышно, как серая крыса лакает дымящуюся кровь. Никакая милиция не спешила к месту убийства и никто из жильцов ближайших домов не выбрался на улицу: люди ко всему привыкли и чужим не интересовались. Лишь бродячие коты шуршали гниющими даже на морозе отбросами в больших металлических мусорных баках, да усилиями ветра где-то высоко над дворовым колодцем несильно хлопал лист кровельного железа.

Прохожий ринулся в сторону, но его ноги попали во что-то мягкое и живое. Послышался хруст, схожий с треском ломающейся сирени и уже ни на что не похожий визг. Одновременно с этим прохожий почувствовал сквозь толстые штаны очень сильные укусы в области икр. Только тогда он с ужасом разглядел скопище серых крыс, которые сплошной кишащей массой заполнили пространство вокруг мертвеца, мусорных баков и уже не вмещались на ограниченном домами пятачке старого московского дворика.

«Хана, - подумал прохожий, даже не пытаясь защищаться. - Не бандиты застрелят, так эти твари сожрут».

- Не бойся, - прозвучал приятный женский голос. - Тебя они больше не тронут: ты здесь ни при чем.

- Где ты? - спросил прохожий, втягивая шар головы в обвисшие плечи.

- Я перед тобой, - ответил тот же голос.

- Где? - изумился прохожий.

- Вот я, - снова сказали. - Видишь самую крупную и красивую крысу? Это - я.

Прохожий, поискав глазами, сразу определил, что самой большой и самой красивой крысой даже при слабом свете звезд была та самая первая крыса, которую он увидел возле трупа. Она уже не пила кровь, не пряталась за покойника и встала на задние лапы так, как если бы  она была лидером какого-нибудь крупного общественного движения или блока. Ее глаза излучали не то лунный, не то синий с молоком свет.

- Кто ты? - спросил крысу осмелевший прохожий.

- Не имеет значения, - ответила крыса.

- Но я-я, - сказал, заикаясь, прохожий. - Я просто шел...

- Я знаю, - спокойно сказала крыса. - Ты не дергайся, и они, - она показала на крыс, - не сделают тебе больно.

Крысы, услышав ее голос, пришли в движение. И только самые задние, пытаясь оказаться поближе к ней, продолжали напирать, задрав свои длинные хвосты - веревочки кверху.

- Не буду, - робко произнес прохожий.

- Вот и хорошо, - сказала крыса и обратилась с речью к своим собратьям:

- Братья и сестры нашего Союза Острозубов! Настал тот великий час, когда мы, наконец, должны определиться, что для нас важнее в жизни: победить или умереть.

По рядам крыс гулко и как-то гневно прогудело: «У-у-у...»

Баалат, скрестив лапки на груди, продолжила:

- Нет такой силы, которая смогла бы удержать нас в сырых и вонючих подвалах, в канализации и выгребных ямах. И мы, - голос Баалат зазвенел, - и мы бы хотели ходить в мехах и получать ценные подарки на рождество, учить наших детей за границей и музицировать в свободное время, носить красивые наряды от кутюр и танцевать на балах у губернатора. И мы бы хотели тонко питаться и мягко почивать на перинах, ездить в ночные клубы и получать гранты от правительства. И мы бы хотели лечиться у хороших докторов и иметь достойную старость. И мы бы хотели пошляться по всему миру и посмотреть, как живут другие крысы. Мы бы тоже ограничили свою рабочую ночь и ввели бы пособия по инвалидности и на матерей-одиночек. Мы мечтали и мечтаем о полном запрете крысиного яда и прочих отравляющих веществ. Мы за мирное сотрудничество с другими крысиными кланами и против различий по национальному и половому признаку...

На голос Баалат стали стекаться крысы со всех муниципальных округов, а одна пожилая чета прибыла даже из Реутово.

Ни переулок, ни прилегающие дворы и улицы уже не вмещали серых крысиных волн.

На магистралях все автомобильное движение было перекрыто. Уставших работников ГИБДД стали сменять крысиные активисты в касках и с маленькими полосатыми жезлами.

Вызванные пожарные команды были разоружены и выдворены за пределы МКАДа.

Живо подсуетились работники турецких харчевен и в разных местах прямо на свежем воздухе устроили шашлычные и коптильни. На угощение годилось любое и разной свежести мясо.

Совершенно незаметно серьезное событие по поводу тронной речи Баалат стало перерастать в крысиные народные гуляния с элементами юридической философии и национального фольклора.

На гуляниях присутствовали только два представителя столичной публики: бездыханный Вялощекин и безымянный прохожий.

За общим шумом уже не стало слышно Баалат.

Прохожий попытался почтительно протиснуться сквозь толпу крыс и даже снял кепку, обнажив большую лысую голову, но напрасно. В едином порыве крысы так увлеклись, что ели мясо, гуляли, пели и плясали, плотно соприкасаясь друг с другом. Их тонкие и длинные хвостики стали мелкими крючочками сцепляться между собой и образовывать довольно прочные соединения...

В это самое время дух Вялощекина пребывал внутри подержанного саркофага и томился. Бесплотный драматург уже по-иному воспринимал окружающее, испытывая чувства, совершенно непонятные  нормальному человеку, описать которые обычными средствами было невозможно. В качестве примера достаточно привести то, что дух Вялощекина одновременно находился в нескольких, удаленных одно от другого по времени и расстоянию местах.

Но еще более сложным для понимания оказалось равнопроникающее вхождение души драматурга в живую и неживую материю.

Душа Вялощекина амбивалентно пребывала в самой мумии и в гранитных крошках саркофага, в фигурках серых крыс, сгрудившихся вокруг Баалат, и в большом шаре лысой головы прохожего, что невозможно описать простым перечислением.

В четырех словах: душа Вялощекина была везде, но это вовсе не значило, что она повсюду давала о себе знать. Только в случае крайней необходимости и лишь легкими намеками душа напоминала о себе.

Единственным местом, где душа отсутствовала, было остывающее среди крыс тело убитого киллером Вялощекина. При этом только Баалат и бессмертная душа знали, что Вялощекин не прекратил существования, а лишь перешел в иное измерение, в разных ипостасях продолжая внимательно следить за происходящим.

Творящееся у тела Вялощекина действо постепенно приобретало зловещий смысл, ибо крысы, увлекшись публичной тусовкой, так переплелись между собой, что поодиночке уже не могли перемещаться. Любое движение требовало усилий всего крысиного клана…

Несмотря на позднее время, сам Бобочка в маршальском мундире кинулся освещать события из центра столицы, но ему не удалось пробраться дальше улицы Новогиреевской.

Помреж, не успевший смыть гуталин, ходил с кинокамерой вокруг шефа и снимал крупным планом осиротевшие базарные лотки приветливых южан, распуганных крысиным нашествием.

В воздухе пахло горелым мясом и крупными неприятностями.

- Ты натуру, натуру шлифуй! - кричал Бобочка на запыхавшегося от спешки Помрежа, потирая озябшие руки.

- Слушаюсь, мой маршал! - отвечал Помреж, продолжая вводить в кадр толстые зады сопровождающих торгашей путан с обгрызенными под самый лобок колготками «Голдэн лэди».

На контакт с Бобочкой торговцы не шли, но за крысами гонялись с большим остервенением, используя все колкие и твердые предметы.

- Экспрессию крупным планом! - сам не свой кричал Бобочка. - Честн слово, выпорю я тебя сегодня!

Помреж сквозь гуталин покрывался вишневыми пятнами, но художественными принципами не поступался: ни одна из женских прелестей не могла укрыться посреди ночной Москвы от его вездесущей камеры.

- Пори, хозяин! - соглашался Помреж и продолжал водить объективом по герлфрэндс бизнесменов и по жесткой щетине на квадратных подбородках оборотистого люда. - Только радик подлечишь!

- Ну, старик, знаешь! - не соглашался Бобочка. - Мне публо надо, а не порно, честн слово.

- Маршал, нет базара! Будет тебе «публо», «юбло» и хрен с перчиком на приправу, а если постараемся, то такой сюжетец раскопаем!

- Уж постарайся, дармоед, чтоб все пучком было, - отмахнулся Бобочка. - Нет у меня времени всю ночь шар - зонд на статую Свободы натягивать.

В какой-то момент по ночному каналу модного радио прошла информация, весьма заинтересовавшая Бобочку. В ней сообщалось об убийстве на улицах Москвы известного драматурга и о небывалом нашествии на столицу серых крыс.

- Это наше! - обрадовался Бобочка. - Чую, наше! Слышишь ты, чемодан без ручки? - обратился он к Помрежу, поглощенному съемками.

Помреж даже сник и оставил в покое «ночных бабочек». Ему, как и Бобочке, пришли в голову те же самые ассоциации в связи с их недавним путешествием в Среднее царство. Разница была лишь в количестве грызунов и в том, что тогда они были самыми настоящими крысами.

Деятельный Бобочка сразу приложил все усилия, чтобы пробраться к эпицентру событий.

На подкуп патрулей из редакционного резерва были запущены огромные суммы.

Постовые и патрульные охотно брали деньги, но следом сообщали своим напарникам, что автомобили пресс-службы известного олигарха проникли сквозь оцепление и рвутся в запретное место.

Новые постовые тоже брали деньги и тоже «стучали» своим коллегам по направлению маршрута журналистов.

Когда денег не осталось, Бобочка стал снимать с себя дорогие маршальские регалии, охотно принимавшиеся прапорщиками и сержантами правоохранительных органов.

Стражи порядка не побрезговали допотопными именными часами - хронометром под маркой «Балтфлот» и чайками по всей окружности циферблата, бабушкиным обручальным кольцом, - Бобочка никогда не был женат, - и магическим браслетом от сглаза.

Когда снаружи мундира ничего не осталось, Бобочка нырнул за пазуху и нащупал крохотный кулончик - камею из слоновой кости на тонкой золотой цепочке.

На кулончике можно было разглядеть два связанных по затылочной части профиля - портрета: женщины и похожего на крысу зверька.

Бобочка в суматохе забыл про свой чудесный талисман, подаренный ему когда-то царицей Библа.

Тогда, прощаясь и протянув кулон, Баалат сказала: «Не расставайся с ним. Когда надо, он сам даст о себе знать».

Кулон действительно напомнил о себе легким жжением в области сердца.

«Будет трудно, - говорила Баалат, - потри кость и я приду, но будь осторожен и три кулон только со стороны...»

Дальше Бобочка не помнил и поступил опрометчиво, потерев кулон со стороны профиля зверька. Вдруг автомобили с постовыми стали такими огромными, что рост Бобочки и Помрежа позволял рассмотреть только протекторы на шипованной милицейской резине.

Помрежа Бобочка вообще бы не узнал, если бы не кинокамера, ибо ничего не было общего у того франтоватого мулата в униформе с этой черной крысой, которая стояла перед ним, помахивая хвостиком.

Сам Бобочка стал маленьким и оброс грубою серою шерсткой.

«Опять, - подумал Бобочка, не сразу сообразив, - опять надрался до галлюцинаций. Бедная моя мама, она всегда говорила: «Брось пить и ты добьешься успеха!» А я что за мурло такое? Жил всегда по своим правилам. Эгоист, честн слово. Изнурял близких. Хамил начальству и старшим по возрасту. Не верил экстрасенсам и колдунам. Стеснялся нищим подавать. Сторонился бедной родни. Коллег считал бездарностями. Мечтал о постриге, но любил роскошь. Пьянствовал, но дух свой морил исканиями. Преданного мулата довел до скотского состояния. Что и говорить - дрянь человек, а, может, и не человек вовсе? Взять хоть сегодня: маршальские регалии с керченской барахолки - тьфу-тьфу, браслет из Каира - тоже и доллары и все, все - даже друзей растерял. Всё никак не мог обрести равновесия между «могу» и «хочу», «надо» и «достаточно», между собой, Бобочкой, таким, как все, и между другим Бобочкой, который считал себя пупом земли и сам не знал: чего он хочет. Что - себя? Других не понимал. Помрежа, например: парень - класс, мог бы в Тарковские выйти - талант, блеск - что глаз, что ум, что руки, даже трансцендентным интересуется. Теперь - баста. Так черной крысой и проходит остаток жизни. Но ведь и я - крыса. Или еще не крыса? Но ведь был когда-то? Значит, - осенило Бобочку, - опять мог бы ею стать, а раз так, то это не пьянка, не сон и мне не кажется, что я - крыса. Я - крыса на самом деле. Баалат, - мелькнула догадка, - это она. Она подаёт ему знак. Искать, - решил Бобочка, - искать! Немедленно искать Баалат».

- Кого искать? - удивился Помреж, оскалив огромные нижние клыки.

- Её - Баалат! - поставил точку Бобочка. - Слушай сюда, Бондарчук!

- Есть! - козырнул Помреж черной лапкой, едва удержав камеру. - Искать так искать, наше дело служивое. Прикажут искать - будем. Приказывай, басса!

Никто даже не заметил, как две крысы - серая и черная, - прошмыгнули под днищем патрульной машины и проникли за Садовое кольцо.

Шел третий час ночи. Легкая прохлада перешла в сильный мороз, хватающий за кончики ушей и розовые ноздри.

Крысы торопились, ибо что-то им подсказывало, что надо спешить. Лапки скользили по замерзшему асфальту и проваливались в высоких, розовых от света рекламы сугробах.

Пустота тротуаров и супермаркетов невольно обращала на себя внимание.

Рекламные огни сексуально-разгоряченно приглашали погрузиться в их соблазны и слиться с греховными стонами тысяч Магдалин, втянуть в себя их пахучие соки, поднять клыками упругие соски и крупные губы, залитые сукровицей помады, играя на них, как на клавишах дорогого рояля...

Крысы бежали. Сверху сыпался мелкий снег и таял на вспотевших мордочках.

В правом боку у Бобочки покалывала печень, под левым соском ныло сердце, а пятки горели от быстрого танцующего бега.

Улицы столицы пахли ночью и чем-то еще таким, очень близким к тайне, которая держала очевидцев ночных событий на коротком поводке.

Бобочка и Помреж бежали в тесном контакте, надеясь вскоре достичь своей цели. Они уже чуяли родные запахи и гвалт сородичей, когда на их пути возник старый бездомный кот с большими разодранными ушами. Кот мягко улыбался и лил под себя плотоядные слюни.

- Видишь? - спросил, остановившись, Помреж.

- Вижу, - ответил Бобочка. - И чего?

- Он за нами, - сказал Помреж, поежившись.

- Не бойся, старик, - перебил Помрежа Бобочка. - Он козёл.

- Не козел, а кот, - возразил Помреж и навел на кота кинокамеру.

Кот нагло понюхал крыс, потрогал полосатой лапкой кинокамеру и философски заметил:

- Сымай - сгодится для истории. - Сказал и пропал в темноте московских закоулков.

Ночь вошла в ту стадию, когда наступление утра чувствовалось как приближение родовых схваток.

Повалил крупный снег.

Свет фонарей устал. Теперь он ложился на окружающие предметы иначе, обволакивая их мягкой пленкой и как бы связывая в предутренней неподвижности и дреме, играя с полутонами легких теней и растворяясь в торжестве щедрого снегопада.

Дома казались огромными пирамидами, перешедшими от Нильских порогов на московскую землю прямо со своими обитателями, которые накопились за минувшие тысячи лет и заселили их подобно пчелам в улье. Все они радиально расположились возле маленькой багровой пирамидки с главным Дремуном страны, так проникнув в небо метафизикой памяти и чувств, что уже не мыслили кокона своей столицы без забальзамированной личинки маленького мавзолея и старательно из года в год наполняли нутро Дома миллионов всякого рода призраками и легендами, которые тщательно оберегались верховными сановниками всех восьмидесяти девяти номов…

Бежать по московскому снегу было не легче, чем по египетскому песку, но тут Бобочка и Помреж были дома и хорошо ориентировались в пространстве.

В тот, первый, раз, в Египте, они путешествовали с комфортом.

«Там был Египет, - думал Бобочка, - фелюги всякие, летающие царицы и никто не удивлялся при виде говорящих крыс, а тут попробует крыса такси поймать - не поймут, мало того - постараются колесом переехать. Со своей машиной не справиться: не те у нас размеры организмов, а верховых львов в Средней полосе не разводят. Как славно тогда доставил их Текила в международный аэропорт Каира и нежно перенес через таможню под видом дипломатической почты. Но в Москве, в Шереметьево-2, их сразу украли какие-то слабонервные воришки и перепутали с багажом первого президента, летевшего на отдых. Так, волею судеб, они с Помрежем оказались в центре известных событий и до сегодняшнего дня процветали. Но не очень долгим оказалось их счастье. Как им теперь вернуть утерянное? Ясно, что только через Баалат, но где она?» - И вслух спросил:

- Где?

- Кто где? - не понял Помреж, бежавший рядом с камерой в руках.

- Ты знаешь, - нервно бросил Бобочка, хлюпая носом.

- Ты о ней? - спросил Помреж, переведя дух.

- О ком же еще? - психанул Бобочка, возмутившись непонятливостью бывшего мулата. - Она, только она и поможет.

- Ага! - согласился Помреж и постарался как можно профессиональнее снять галопирующий бег Бобочки на фоне старых столичных двориков. Он понимал, - такое снять, что саму историю за хвост поймать.

Устав, Бобочка и Помреж остановились у мусорных баков, от запаха которых сладко закружилась голова. Бобочка даже не утерпел и заглянул в один из баков, но там было пусто. Он проверил остальные баки, но и те были пусты, не считая старых и присохших изнутри нескольких корочек хлеба.

- Ты чего? - спросил Помреж. - Жрать захотел?

Бобочка только кивнул, но своей тревоги не выдал. Впрочем, газетчик полностью не был уверен в своих мыслях, но подозрения усилились, когда он присмотрелся к ночному городу: ни прохожих, ни транспорта на опустевших улицах не было. Это отчасти объяснялось за счет глубокой ночи. Но почему нет ни такси, ни милиции, ни машин скорой помощи, ни авариек? Ни-ко-го и ни-че-го. Почему? Конечно, они бежали дворами, подвалами, линиями канализации. В одном месте им пришлось невольно - из-за высокого уровня грунтовых вод - выбраться на поверхность и очутиться в районе трех вокзалов.

Бобочке милее всех был Ярославский и он решил проверить свои догадки.

Канализационный люк оказался у самого входа в зал ожидания. Они немного постояли внизу, потом по бордюрному камню парадной лестницы забрались на второй этаж и проникли в билетные кассы. Там было пусто. Только драный кот преклонного возраста спал под батареей отопления, двигая во сне открытыми зелеными глазами.

Спустились в зал ожидания. Перед ними предстала еще более странная картина: весь зал был заставлен вещами, какие пассажиры обычно берут с собой в дорогу. Вся эта ручная кладь стояла и лежала так аккуратно, словно ее хозяева были рядом и только на минутку вышли.

- Милая моя мама! - присвистнул Помреж. - Где же все? Шеф, ты что - нибудь просекаешь?

- Т-с-с-с, - сказал Бобочка и показал лапкой на нескольких маленьких крысят, которые спали в детских колясках, оставаясь почти незаметными среди пеленок и одеял. - Разбудишь.

Помреж чуть не выронил кинокамеру, но взял себя в руки и все тщательным образом запечатлел на пленку. Потом положил камеру на пол и сказал:

- Так они...

- Да, - кивнул Бобочка, сделав мордочку суровой. - Думаю, да.

- Но почему, милая моя мама? - всплеснул лапками Помреж. - Если они, то и мы? Этого же и подумать нельзя.

Бобочка кивнул. Ответить было нечего. Да и что он мог в этой ситуации?

Крысы вышли на перрон. Пахнуло шпалами. Посадочные платформы у пассажирских составов были пусты. Здесь тоже кое-где стояли чемоданы, сумки, коробки и даже тележки грузчиков, полные багажа. На все это хозяйство падал снег и скрывал недавние следы человека.

Вокзальные часы на чугунной тумбе показывали четверть пятого...

Вялощекин, ударившись всеми набальзамированными останками о гранитное дно пирамиды, с удовольствием слушает Баха и бодрится духом.

«Что эта классическая музыка только не творит с человеком, на какие только высоты не заставляет подниматься, какими только красками не рисует наш, порою до того серый и убогий мир, обращая в колдовство игру маэстро, выжимая даже из сухого саксаула слезу умиления, заставляя ползучего гада подниматься к рифленой сини космоса, делая слепого зрячим, а глухого - князем гармонии звуков и герцогом нот, королем симфоний и падишахом кантат, посылая сияние мелодий к ореолу звезд, чтобы великое слить с вечным и оттуда - с небес - вернуть нам музыку, как застывшие огни мироздания и эхо давно отлетевших душ», - про себя философствует Вялощекин.

Продолжает звучать Бах. Студент, Девица и Банкир, уронив мумию на пол, замерли ватными чучелами. Их сердца постепенно оттаяли и пошли - застучали, как хорошие швейцарские часы, что было принято Вялощекиным за удачную примету.

- Мы его уронили? - первой очнулась Девица, стараясь перекричать Баха и теребя свою соломенную челку прутиками бледных пальчиков.

- Ты что, мать, не видишь? - разозлился Студент и шлепнул потной ладошкой по крутому заду самозванной жрицы.

- Оставьте даму в покое! - заступился за Девицу Банкир. - Мы все виноваты в нашем положении. Зачем было куклу трогать? - Он пнул мумию носком своей дорогой туфли и как-то облегченно вздохнул при этом.

- Ой, - пискнуло внутри саркофага голосом Вялощекина, - кто там?

Троица от неожиданности замерла. Первым пришел в себя Студент:

- Она говорит!

- Чему вы радуетесь? - удивился Банкир. - Это же бесовщина. О чем вы будете говорить с нею? Давайте решим: стоит ли нам вообще общаться с этими существами. - Он одними глазами показал на стены пирамиды.

Все трое замолчали, оценивая ситуацию, в которую попали.

Бах еще звучал, но уже не так громко, сходя на нет в своих последних аккордах.

К затухающему Баху присоединился свист полуночного ветра и удары песчинок о невидимое стекло в крохотной сторожке у подножия пирамиды. Соло в игру вступил барабан самого сборщика податей Верхнего и Нижнего Египта. Запахло паленой шкурой горного козла и сердцевиной раскушенного муската.

И среди этого апофеоза восприятий раздался тихий, но требовательный голос Вялощекина:

- Поставьте меня на ноги, господа!

Все трое переглянулись и, не сговариваясь, поставили его на ноги, удерживая от падения за бока.

- Не надо, - сказала от имени Вялощекина мумия.

- Чего не надо? - спросил, бледнея, Студент.

- Не надо меня держать, умник! - ответила мумия.

- Мальчики, да эта мымра командует нами! - вспылила Девица. - Скажите, какая пендитка!

Студент больно сжал руку Девицы чуть выше локотка:

- Помолчи, рыба! Дай спокойно разобраться. Если она, - он показал на мумию, - если она говорит, то мы договоримся и постараемся выйти отсюда.

Мумия качнулась. Все трое приняли это за добрый знак. Каждый подумал о своем - о том, где бы он был в это время, если бы не попал в пирамиду, ведь у всех были свои маленькие радости, которыми они дорожили больше всего на свете и держали в тайне от остальных.

- Но почему «она»? - спросил, поправив дужки очков Банкир. - Известно, что среди мумий  больше мужчин, да и здесь должен быть он, а не она. Так, умник? - Он дернул Студента за краешек брючного ремня, заглянув тому глубоко в глаза, горевшие отраженным светом смоляных факелов, тщетно стараясь найти там ответ.

- Больше, - согласился Студент. - Это я так, оговорился. Думаю, что она - не она, а он. Ты прав. Судя по снаряжению саркофага для загробной жизни, там - он, Владыка Небес и Земли, судящий Судьбы Дельты и самый могущественный среди четырех сторон света. Видите: у него плечи шире бедер?

- И-и-и - интересно! - свистнула Девица, осадив на круглой попке задравшуюся юбчонку и кокетливо свесив перезрелые шары бюста к голове мумии. - А зовут его как?

- Ты еще паспорт у него спроси! - вспылил Студент, заметив плотоядные движения Девицы. - Впрочем, на нем ты не заработаешь, - сказал он, успокоившись.

- Это мы еще посмотрим! - возразила Девица, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. - Ревнуешь? А мне он понравился. Сколько им жен полагалось, не знаете?

У Вялощекина от таких слов слабо шевельнулось еще не убитое мужское достоинство. При этом ему стало как-то неловко за свою слабость. Не думал он, что даже в состоянии небесно возвышенного и непреходяще вечного можно испытывать такие простые и доступные каждому половозрелому мужчине чувства. По такому случаю, ощутил драматург, даже бинты в районе паха у него ослабли и не мешали буйным и незамысловатым свадебным фантазиям, тем паче, что Вялощекин уже год как не был женат на женщине, посвятив себя без остатка театру.

В эти самые минуты все факельные светильники издали несильный треск и зачадили тонкими струйками копоти вдоль подвижных овальных световых пятен на стенах усыпальницы. Рядом раздался шум, очень странный для египетских пирамид.

- Господа! Господа! Вы слышали? - спросил взволнованно Банкир, показывая в сторону танцующего пламени факелов.

- Что это? - в свою очередь еще игривым, но уже задрожавшим голосом спросила Девица, прижимаясь к Студенту.

- Ха-ха! - засмеялся Студент, нервно дергая правой рукой мочку левого уха. - Не знаете?

- Откуда? - отчаянно закричала Девица.

- Так и не знаете? - ехидничал Студент.

- Да не томи душу! - не выдержав, взмолилась мумия. - Говори, если знаешь.

Студент фамильярно постучал по тому месту, где у мумии должна была быть голова:

- Тебе-то на что, чурка египетская? Или ты куда спешишь? Что, молчишь, братишка? То-то. Молчи себе в хитон свой каменный, а мы тут сами разберемся.

Вялощекин сдержался.

В гробнице повисло тягостное молчание.

Студент, не выдержав тишины, наконец сдался:

- Да поезд это, люди, поезд прибывает к пункту назначения под названием «Амбасадор». Понимаете: амба?

- Да врешь ты все! – не поверила Девица. – Какой поезд, какая амба? Домой хочу! – С Девицей началась истерика. Она затряслась в рыданиях, некрасиво хватая воздух лиловым ртом.

Банкир, пытаясь помочь, гладил девицу по голове и что-то шептал ей на ухо, но та еще громче зарыдала, припав к груди Банкира.

Студент сел на край саркофага, обхватив голову руками. Он никак не мог понять, где так можно было напиться, чтобы с ним приключилась настоящая белая горячка. Он еще мог понять, что болезнь могла поразить его одного, но откуда эти люди, ведь хорошо известно, что коллективно сходят с ума только в профсоюзе или партии? Или не сходят, или сейчас такое время, когда многое происходит не по правилам, а человеческий мозг работает так, что и дюжине Бехтеревых не понять. Зачем он вообще общается с неизвестными людьми, зачем дает завлекать себя какой-то общипанной телке и переносит оскорбления от напыженного богатея? Господи, ведь говорила же мама когда-то, чтобы он с плохими мальчиками и девочками не водился, почему не послушался?

Ночь постепенно переходила в утро. Один раз, но так громко, что все услышали, за Нилом прокричал гиксоский петух. На лицах молодых людей под светом факелов ярко разгорелся румянец.

- Слы-ши-и-те-е? – заикаясь, спросила переставшая рыдать Девица. – Петух?

С первыми криками петуха дух Вялощекина снова впал в спячку. Поезда снаружи прекратили свой вечный бег, а Помреж решительно повернул рубильник, осветив всю сцену разноцветными огнями софитов.

Объявили антракт. Статисты в костюмерной устало складывали пыльные крысиные шкуры и вяло делились впечатлениями.

Шкура Текилы оказалась такой огромной, что клубами львиной гривы выглядывала из-за кулис, привлекая внимание несметного количества театральной моли.

Девица, запершись с Банкиром в грим-уборной, занялась своим любимым делом, приносящим скромный доход семье. Через пять минут к ним вошел, воспользовавшись вахтерским дубликатом ключей, Студент. Втроем дело пошло веселее.

Бобочка украдкой оттащил маршальский мундир в торговые ряды Арбата и успешно сбыл за ящик нового коньяка «Московский», потом вернулся в театр и устроил со своими друзьями пиршество прямо на сцене среди реквизита Среднего царства, пристроив перевернутый саркофаг в качестве банкетного стола.

Вялощекин, как автор, возглавил застолье. По правую руку от него разместился царь Давид в белом хитоне, а по левую – пророк Гад в красном хитоне. Напротив - с Помрежем и случайным прохожим в кепке - сел Бобочка. Депутату не осталось места за общим столом и он примостился на приставном соломенном стульчике санаторно-курортного типа.

Занавес не опускался. Зрители не ушли из зала, хотя рабочие уже снимали декорации художника Пузатенького.

На седьмом тосте Вялощекин отяжелел и бросил привычный взгляд в зрительный зал.

Боже! В партере и дальше виднелись крысиные морды важных господ в вечерних туалетах.

Особенно выделялась уже знакомая пожилая чета из Реутово. Седые волосы господина были тщательно зачесаны назад и напомажены. Крупное лицо хранило печать больших испытаний и долгих лет во власти. Его грубые, но правильные черты лица внушали доверие, но не располагали к общению, что подчеркивалось заметной отстраненностью окружающих и лишь дама этого господина устало льнула к нему своею симпатичной головой с розовыми бусинками глаз и нежно-алыми ушками. Дама была одета просто, но со вкусом. Ее деловой, цвета пылающей бирюзы костюм не гармонировал с торжественным фраком спутника, но очень шел к лицу и седым, слегка завитым волосам дамы.

Другие пары были не менее колоритны, но как-то незаметно переходили одна в другую, сливаясь в общем образе. Это впечатление еще больше усилилось, когда в антракте зрители пытались сплошной массой пройти в фойе попить пива и прохладительных напитков, но у них ничего не получилось из-за плотно переплетенных между собой хвостиков.

Глаза слепило от блеска украшений, макияжа и вечерних туалетов лучших европейских салонов. Но на царскую ложу просто невозможно было смотреть: так роскошно была разодета огромная серая крыса с золотым моноклем у синих с молоком глаз.

Царицу плотным кольцом окружали молодые красавцы фараоновой стражи с надменным и натренированным взглядом. Их сорочки светились накрахмаленной белизной, четко выделяя резные профили смуглых азиатских лиц.

Встать было трудно, но Вялощекин встал, вытянув далеко перед собой играющий в хрустале тонкостенного бокала коньяк.

За драматургом встали все и застыли в ожидании тоста, краткого и простого, как жизнь автора пьесы, который, покачиваясь и ощупывая сзади себя кончик длинного и упругого хвоста, сказал:

- За Баалат – царицу крыс!

- За Ба-а-ла-ат! – громко разнеслось приветствие под сводами академического театра и поплыло мимо рубиновых звезд кремлевских башен, высоких колоколен, маленьких синагог и стройных минаретов на родину кипарисов и пирамид, чтобы вечно звучать сладким эхом в ушах жаждущих плоти жизни и музыки духа.

За кулисами ритмично и четко, как ленинградский блокадный метроном, застучало ожившее сердце фараона.

Почуяв терпкий запах плоти и обезумев, зрители, не обращая внимания на сцепившиеся хвостики, живым клубком спрессованных тел кинулись на сцену с единственным желанием – ухватить свой кусок истины и бессмертия.

Вялощекин еще сопротивлялся, когда Баалат, растворившись среди крыс и, будучи раздавлена сотнями горячих и нетерпеливых тушек, навсегда ушла к своей судьбе…

ноябрь 98- август 99

 

 

 

Высказаться?

© Сергей Донец