Вечерний Гондольер | Библиотека

ЕЛЕНА ВОЛКОВА

ИРОНИЧЕСКАЯ ПРОЗА

 

 

 

... У каждой женщины

должен быть свой «коврик»,

на котором она могла бы

свернуться клубком, в дни

житейских потрясений...

 

 

Ах, какая  женщина!

 

                                           

Жила-была Наталья Николаевна. У нее была большая семья, большая квартира и большое сердце. Наталья Николаевна щедро делилась первым, вторым и третьим. Она принимала в свою семью новых членов, пускала в свою квартиру зятьев и внуков, а в сердце -разнообразных  читателей и подписчиков.

Однажды к ней в дверь постучали.

 - Кто там? - спросила Наталья Николаевна, выглянув из кухни, где она варила борщ для мужа, жарила котлеты для сына, пекла блины для зятя и тушила мясо для внука.

  - Это мы - твои дочь, сын, семь внуков и их приятели, - ответили из-за дверей.

  - Что ж вы стоите, как неродные? - распахнула дверь Наталья Николаевна и, позвав мужа Вовку, стала накрывать на стол. Она достала сервиз на 36 персон, сбегала к соседям за стульями, а муж в это время снимал дверь с петель, чтобы поставить стол через две комнаты.

  В дверь снова постучали.

  - Кто там? - спросила Наталья Николаевна, выглядывая из ванны, где она застирывала ползунки младшенького.

  - Это мы - редакция газеты «Вологодский подшипник», нас пятеро, но мы голодные.

  - Что же стоите, как неродные? - привычно распахивая дверь сказала Наталья Николаевна и, позвав Вовку, стала раскладывать горячее.

Первые две десятилитровые кастрюли сразу же опустели.

В дверь настойчиво стучали.

  - Кто там? - спросила Наталья Николаевна, неся в комнаты двадцатилитровое ведро с дымящимся мясом.

  - Это я, Марья Антоновна с внуками и закусочным салатом, который я приготовила еще летом, но в банки закатать так и не успела.

  - Что же ты, Маша, как неродная? - сказала Наталья Николаевна, открывая дверь правой ногой, и, позвав Вовку, приняла от Марьи Антоновны небольшой, пудов на пять, бочонок с салатом.

  Гости, между тем, уже веселились, поднимая тост за виновницу торжества. В дверь непрерывно стучали.

  - Что же мы - неродные, что ли? - говорили все новые и новые родственники, знакомые, сослуживцы, мужики по имени Шурик с трехлитровыми банками свежеподоенного молока, соседи Подоляки, пенсионеры с бесплатной подпиской на газету «Вологодский подшипник», внештатники Решетовы с новыми заметками про концерты Аллы Пугачевой, которые певица специально дала в помещении заводского клуба, приурочив их ко дню рождения Натальи Николаевны. Чтобы каждый раз не открывать дверь, Вовка снял ее с петель, а чтобы усаживать приходящих гостей, столы протянули через лестничную площадку к соседям.

  - Что же вы - неродные, что ли? - сказали соседи и стали накрывать в своих квартирах.

  Последней пришла слегка запыхавшаяся Валентина Андреевна. Она вошла в квартиру и села в специально приготовленный электрический стул.

  - Приятно потряхивает, - сказала она гостям и разрешила начать.

  Первые десять-пятнадцать тостов пили только за здоровье именинницы, пока наконец кто-то заметил, что самой Натальи Николаевны нет среди присутствующих, и на кухню был послан гонец. Он вернулся через полтора часа и сказал, что виновница торжества макетирует очередной номер газеты и просила не обращать на нее внимания, продолжать праздновать, пока не кончатся запасы из кессона, которые Вовка сейчас подтаскивает к подъезду.

 Гулянка затянулась на три дня, последней ушла  Валентина Андреевна. Закинув выпачканный в соусе шлейф за плечо, она, покачиваясь на каблуках, обнимала Наталью Николаевну, которая в это время варила борщ для мужа, жарила котлеты для сына и пекла блины для дочери, пока та кормила младшенького мясом, - и говорила:

   - Что же я тебе, Наташа, не родная, что ли? Да я твою газету в рамке, под стеклом храню, клянусь, - чтоб мне никогда начальником бюро по учету рабочего времени не работать...

   Когда Валентину Андреевну отнесли до дому, воцарилась тишина. На кухне мирно толклись пятеро детей, в комнате тихо возились восемь внуков, в гостиной Вовка споро убирал со столов.

   В дверь постучали...

 

 

Мужчины, будьте  бдительны!

 

Если бы я не родилась женщиной, я бы обязательно родилась мужчиной.

Мужчины! Я любила вас с детства. Увы, эта любовь не была взаимной. Я любила как правило мужчин высоких, щедрых и смелых. Но те, как правило, любили других женщин, а вместо себя подсылали маленьких и скупых. Скупым льстит широта женской натуры, маленьким - идти рядом с высокой женщиной по улице, показывая тем самым, что и они, если подпрыгнут, могут кое-чего добиться в жизни.

Однажды вечером в дверь постучали.

«Я так давно тебя не видел», - сказал Батогов - между прочим это его настоящая фамилия, пусть ее узнает широкая общественность.

«Но меня ждут. Нас трое и нам не хватает. Дай мне, скажем, десять.»

Я дала ему десять, потом еще двадцать пять. а потом еще рубль, так как уже появились сомнения.

С тех пор прошло семь лет. Однажды я встретила его в троллейбусе.

«Я так давно тебя не видел - начал Батогов, - но меня ждут. Нас трое и двое из нас уже нервничают.»

Однажды в дверь позвонили.

-Это ты - удивилась я.

Мужчину звали, кажется, Алексеем. Впрочем, широкой общественности это ни к чему.

-Я проездом, - сказал он, - мы перегоняем грузы. Я их охраняю. У меня есть пистолет. Хочешь посмотреть. Или давай я тебя сразу поцелую.

-Я ждала тебя на остановке год назад, Мы хотели встретиться в десять.

-А я уехал. Ты знаешь, я тогда работал инкассатором. Меня вызвали.

-А я ждала пятнадцать минут. Порядочные девушки больше ведь не ждут.

-Я не мог. Горел дом. Я выносил из него несгораемый сейф.

Шло время. В мою дверь стучали, но это были уж совсем не те мужчины и нуждались они уж совсем в других женщинах.

Но вот однажды...

О, это был настоящий мужчина. Наверное. Я впервые смотрела на него снизу вверх. Мало кто поймет эти ощущения, ощущения женщины, привыкшей с детства вкручивать лампочку в люстру, не вставая на табуретку.

- Юра, - сказала я ему, - да так его и звали, чего тут скрывать, - я хочу взять у вас интервью.

Но Юра был парень не промах, он знал нашу сестру как облупленную. Сначала интервью, потом «что ты делаешь сегодня вечером», а у самой только одно на уме.

Он исчез. И только выговор, полученный мною от редактора за несданные в газету, по причине романтического загула строчки, еще какое-то время подогревал вызванную было нелюбовь к мужчинам вообще и настоящим в частности. Однако не тут-то было. Приближалась весна. Когда все, решительно все манит в кусты. Когда на деревьях появляются почки, а на улицах - все больше настоящих мужчин. Когда пересматриваются взгляды на жизнь, причем не в лучшую сторону, как выясняется осенью. И каждую весну уже который раз я перефразирую тысячу раз перефразированное: Мужчины, я люблю вас, будьте бдительны.

 

 

Карусель

 

- Вы будете смеяться, но у меня есть моральные принципы.

- Да нет, я не буду смеяться...

Небо было такое звездное, что я не могла найти даже Большую Медведицу. А уж Большую Медведицу могут найти все.

- Вы куда Большую Медведицу дели? - спрашиваю.

- Продали... чтобы районный бюджет пополнить.

- Нет, вы слышали, он продал большую Медведицу!

- Ну и что, в Вологде уже все небо продано - областной бюджет тоже пополнять надо.

- Звездное небо над нами продано, а как быть с нравственным законом внутри нас?

- Вы будете смеяться, но у меня есть...

- Мы не будем смеяться, - сказали они и засмеялись.

Эх, люди. Вы смеетесь надо мной и не знаете, что мне одновременно в голову приходит сразу несколько взаимоисключающих мыслей. Обижаться на вас, люди, бесполезно. Любить вас, люди, невозможно. А обижаться, любя - не хочу и не буду.

 

... Это было  любопытное приключение... Вообще, я всегда придерживалась того мнения, что если у женщин есть хотя бы женская логика, то у мужчин - нет никакой. Лично я  предпочитала определенность - пусть даже мрачную - какому-то поэтическому разброду. То он внезапно уехал в Череповец, то его вызвали, то надо выгуливать собаку, то дочку. То есть наоборот. Мужская непредсказуемость почище женской. Женщина никогда не придет на свидание с ребенком и не попросит  присмотреть за ним, пока она будет записывать срочный сюжет. Мужчина же едет на свидание, чтобы, во-первых, позвонить с вашей работы, причем в другой город, во-вторых, распечатать с дискеты свой новый рассказ, в-третьих, использовать вас по вашему прямому назначению. Нет, это не то, о чем вы подумали. То, о чем вы подумали, вообще может не состояться. Это второстепенно, или нет, четвертьстепенно.

Впрочем, это мои личные наблюдения. Будем считать, что мне просто не повезло. Хотя, почему не повезло. Мне повезло. Это был даже где-то знаменитый мужчина. Кстати, в чем отличие знаменитого мужчины от не знаменитого? Вы будете смеяться - ни в чем. Ни в чем, кроме одного... да нет, это одно тоже мало чем отличается. Ну, если только... Впрочем, не в размерах дело.

... И чтобы никто не успел нас застать, он быстро вскочил и, впотьмах, надел мою рубаху. Если бы это было платье - он надел бы платье и быстро бы побежал к гостям. Главное - чтобы никто ничего не заметил. Оказывается, это главное. Вы все время надрывно спрашиваете:  «Что главное в этой жизни?» А я вам отвечу - главное, чтобы никто ничего не заметил. Мы для этого живем. Чтобы в восемьдесят лет, когда к тебе придут правнуки и спросят... да не придут к тебе правнуки, и до восьмидесяти ты не доживешь. И женщина эта, чью рубаху ты напялил в темноте, не придет. Женщины хоть и живут долго, но обижаются часто.

Кстати, когда я, наконец, поняла, что, в принципе могу соблазнить любого мужчину, мне исполнилось шестьдесят девять  лет. С утра я сходила в солярий, встретила там старую (старую!) знакомую. «Боже, какая она старая», - подумала я и поняла по ее глазам, что она то же самое подумала обо мне. А ведь мы ровесницы. «Что ей надо - в ее шестьдесят девять лет - в солярии?» - подумала я. Что подумала она - вы уже поняли.

Мы вышли, оживленно болтая, и чуть не попали под машину. «Девчонки, - крикнули оттуда, -  вы куда бежите - такие загорелые?» Вечер обещал быть приятным.

Вы удивлены? В шестьдесят девять лет - и девчонки. Не удивляйтесь. Вчера мне было двадцать три, а сегодня с утра я не дала бы себе меньше пятидесяти. Что с нами делает ночь...

Однако, про звезды. Звезды жались друг к другу и даже месяц, не найдя себе места в небе, опустился чуть ли не на крыши домов. Еще чуть-чуть и он сядет на трубу, а из нее вылетит ведьма... Да, вот и она.

... Прежде чем надеть впотьмах мою рубаху, он еще и перекрестился. «Что же ты крестишься, будто я ведьма какая?» Ну, и чем знаменитые мужчины отличаются от других мужчин? Ничем, кроме повышенной тревожности. Вероятно, в этом секрет успешности. Будьте тревожнее, если хотите стать знаменитыми.

Он перекрестился и вышел к гостям с отсутствующим выражением на лице. Общее заблуждение, идущее все от того же - от отсутствия у мужчин хоть какой-то логики.  Ну, сами подумайте, с чего это у мужчины в разгар общего веселья на лице вдруг появляется деловая озабоченность. Глупо и нелогично. То ли дело у нас, у женщин. Во-первых, мы никогда не перепутаем, пусть даже в темноте, наши колготки с их штанами. Во-вторых, по нашим лицам сразу можно понять - где, сколько раз и, главное, с кем мы были.

А мы были. И не раз! И на лицах наших отражалась вся, как это называется, гамма чувств - от детского восторга до глубокого разочарования. И я бы покривила душой, если бы сказала, что последнее мне нравилось меньше первого. Невозможно все время испытывать детский восторг, а глубокое разочарование - оно даже где-то украшает. Если не перебарщивать и тщательно наносить косметику.

- Я разочаровал тебя?

- Чтобы разочаровать меня, ты должен был для начала очаровать. А ты так мало для этого старался.

...Звезды начали бледнеть, и пропали вовсе. И Большая Медведица - никуда ее, оказывается, не продали, и никакой бюджет не пополнили, а жаль. И месяц слез с трубы, в которую тут же метнулась женская тень, верхом на метле. Что вы креститесь, бросьте, это фантазии... Над озером вставало солнце.

 

Как ты хочешь, милый...

 

- Просыпаешься ты в восемь. Ребенок уже в детском саду. Я выхожу из кухни, непременно в белом переднике, и подаю тебе кофе...

- С лимоном!

- С лимоном, конечно, с лимоном. Легкий фруктовый салат со взбитыми сливками, бутерброд с маслом...

- Масла побольше!

- Побольше, побольше... Ты завтракаешь прямо в постели, а потом идешь принимать душ.

- И обливаться холодной водой...

- Очень холодной, со льдом. Я тем временем бегу на работу, отмечаюсь в табельном и быстро бегу обратно, чтобы приготовить тебе второй завтрак.

- Только быстро.

- Со всех ног бегу я на работу и обратно. На второй завтрак у нас, ну, скажем, блины с вареньем...

- Блины должны быть толстые.

- Толстые, румяные, дырчатые. Варенье на выбор - земляничное, айвовое и облепиховое.

- Облепиховое ешь сама.

- Хорошо, облепиховое съем сама.

- А мне что - голодом сидеть?

- У тебя полная тарелка блинов - толстых, румяных...

- Ты всегда печешь мало.

- Я пеку, а ты сразу съедаешь. Если бы ты подождал хоть чуть-чуть, их было бы много.

- Это ты их съедаешь. Я сам видел - снимешь со сковородки и сразу в рот. Думаешь, мы тут из-за стола не видим? Мы все видим...

- Ну, ладно, ладно. Пусть все будет как ты хочешь, милый!

- Да, конечно, одни слова...

- Значит, блинов не надо?

- Как это не надо? Кто это тебе сказал - «не надо»? Блины! И побольше, потолще, с вареньем. Но обязательно еще со сметаной, а маслом ты их помажешь сразу же, как только со сковородки снимешь. Да не жалей, не-жа-лей!

- К блинам я буду подавать тебе чай с травами - зверобоем и мелиссой.

- В большом бокале.

- В самом большом бокале.

- Нет, ты не знаешь, как надо правильно заваривать.

- Заваривай сам.

- Только бы отговориться. Только бы ничего не делать.

- Ты не хочешь послушать, что у нас будет на обед?

- Кто это не хочет? Это ты не хочешь. И вообще, про еду ты рассказываешь... как-то неаппетитно!

- Хорошо, рассказывай сам.

- Ну ничего не делает! Только бы все свалить на меня.

- Слушай, милый. Мы сидим на берегу реки, наслаждаемся пробегающими мимо облаками. Я - чтобы сделать тебе приятное, заметь - делюсь с тобой своими гастрономическими фантазиям, в то время как у нас ни копейки денег. Холодильник пуст, как скошенное поле, - по твоей, заметь, вине. И ты...

- Вот-вот, только бы ругать мужа. Только бы есть его живьем, только бы ощипывать его, как куру, потрошить, шпиговать, нанизывать на вертел, чтобы сразу в духовку и выпекать при температуре 180-200 градусов...

- Ты хочешь на обед куру?

- Я люблю куру-гриль. Корочка должна быть золотистой, но не коричневой. И никаких соусов. Их не принимает мой желудок.

- Соус придает пикантности блюду. К тому же я всегда недосаливаю, что является, кстати, скорее плюсом, нежели минусом моей кухни.

- Скажи еще, что «это полезно».

- Это полезно, милый.

- Все, что полезно - невкусно. И вообще, все, что вкусно - или вредно, или аморально, или заработано нечестным путем.

- Поэтому наш холодильник пуст, как скошенное поле.

- А что у нас на ужин?

- Ужинов тоже будет два. Сначала легкий - часов в пять. Несколько пикантных салатов, кусок отварного мяса, который я запеку в духовке, обмазав майонезом. На десерт - мороженое, украшенное кусочками бананов и киви.

- Неплохо.

- Позже, часов в семь, я подам тебе рыбу. Отдельно я растоплю сливочное масло и покрошу туда вареное яйцо.

- Это называется рыба под польским соусом.

- Я хотела избежать слова «соус» - ведь все как ты хочешь, милый...

- Лишь бы полагаться только на меня.

- Как ты хочешь...

- «Милый»?

- О! У меня появилось идея.

- Еще один ужин?

- Нет. Теперь я хочу поделиться с тобой своими эротическими фантазиями.

- Та-а-ак! Значит польского соуса не будет?

- Эротические фантазии, милый. Все будет как ты хочешь.

- Я хочу рыбы.

- Нет, послушай. Ты просыпаешься в восемь. Ребенок уже в детском саду. Я появляюсь перед тобой в одном белом переднике... На подносе кофе...

- Со сливками!

- Обязательно со сливками. Легкий фруктовый салат придаст тебе бодрости, и ты...

- А бутерброд с маслом?

- Это уже второй завтрак. Но сначала ты развяжешь на мне передник...

- Нет, кофе может остыть.

- Мы сварим другой.

- Как это другой? А этот что - выбросить? К тому же после завтрака я привык принимать душ.

- Мы примем его вместе.

- Ты будешь мешать мне обливаться холодной водой.

- Нет, я в это время медленно буду гладить тебя по...

- В это время ты будешь разделывать мясо для обеда. Учти, я люблю крупные куски.

- А когда же...

- Вечером.

- Вечером у нас два ужина. Я просто не успею надеть белый передник, чтобы ты развязал его на мне.

- Сначала ужин. Потом ты помоешь посуду, я вынесу мусор...

- Завтра рано на работу, но я могу сбегать отметиться в табельном и тут же прибежать обратно, чтобы приготовить тебе второй завтрак. Чай на травах, блины с вареньем...

- Блины должны быть толстые...

- Толстые, дырчатые...

- Чай непременно с лимоном. Я заварю его сам, ведь ты не умеешь заваривать.

- Как ты хочешь, милый...

 

 

Большие Бабы

 

Светало. С утра Степану было не по себе. Налил было чай - отставил. Хмуро почесал бороду, крепко задумался.

- Закурю, - решил Степан.

- Опять напье-чч-а, - услышал он голос Алефтины, - что ж ты ее жрешь, отраву?

- Так не тебя же, - буркнул Степан.

- Кабы ты знал, как я тя ненавижу-то, - оживилась Алефтина.

- А я!.. я! Как я котов-то твоих ненавижу!

На этом склока в семье Балакиных обычно заканчивалась. Каждый шел заниматься своим делом. Алефтина толкла яичную скорлупу, а Степан отправлялся во двор набрасывать на себя сеть. Он искал дыры.

- Хоть мух побей, дармоед, - кричала обычно ему вслед жена.

Распутывает Степан сеть и думает:

- Ну, продам я их.. А ну - продешевлю! А не продам! А ну - прогадаю...

 

Пять лет назад Большебабский леспромхоз стараниями его директора Кудахина был преобразован в АО. Как водится, напечатали акции, провели первую эмиссию, три раза гоняли директорский УАЗик в область Устав утверждать. Бензина пожгли немеряно.

После утверждения Устава нагнали самогона, закололи поросенка и начали новую жизнь. Леспромхоз стал теперь называться «АО Большие Бабы»

- Алефтина! Распутай меня, - крикнул Степан со двора, заваливаясь на бок.

- Да что ж ты некузявый какой, - говорила Алефтина, - не мужик, а морхлая пендюрка, - и привычно распутывала Степана.

На курином дворе зазвонил телефон. В Больших Бабах телефоном народ не удивить. Когда свое АО создали, сразу телефонную станцию закупили. Поговаривали даже, что у Кудахина в кабинете будто бы  факс какой-то есть.

Тогда, пять лет назад за дело дружно взялись. В первый год даже прибыль получили. Про «Большие Бабы» узнали в области. Приехал вице-губернатор, целый день рыбачил, в бане парился, кур ему коптили, три раза за коньяком в райпо посылали. Бензину пожгли уйму. Предлагали даже на дельтоплане покатать, но шлема по размеру не нашли.

Вице-губернатор успехами АО остался доволен. Особенно ему понравились Большебабские девицы из фольклорного трио «Голубка моя».

После первого визита гости зачастили - из района, из области, даже из федеральной службы занятости. «Голубок» три раза на областное телевидение возили. Бензину пожгли!..

И когда в конторе обнаружили первый «e-mai»¦, Кудахин только и мог сказать:

- Ё-моё!

В e-mail-е  просили отгрузить пятьдесят восемь кубометров фанерного кряжа. К тому времени в Больших Бабах уже появился свой деревообрабатывающий цех.

 

Когда же в поселок приехали хорошо одетые мальчики в белых рубашках? Точно вспомнить не мог никто. Только через пару недель прошел слух, будто бы вздымщик Васька Петухов продал им свои шестьдесят две акции. Но от него другого и не ждали - алкаш. Несколько дней Ваську никто не видел. Кудахин послал Степана выяснить - куда это их вздымщик задевался.

 

Клавдия - жена Василия - чистила стаю и разговаривать со Степаном не стала:

- Уйди, собутыльник!

- Какой я теперь собутыльник, - вздохнул Степан. - Акционеры мы с Васильком твоим...

 

Хотел Степан было уж возвращаться, только видит - пыль столбом на дороге. И все ближе к Васькиной халупе. Въезжает прямо в навозную кучу новая розовая «десятка». Дверца распахивается и Василий - непривычно выбритый, аккуратно стриженый, роскошный до неузнаваемости, в белом твидовом костюме картофельным мешком вываливается наружу.

С водительского места поднимается лысый коротышка и нагло спрашивает, глядя на Клавдию:

- Это, что ли, Большие Бабы?

И Клавдия от неожиданности вдруг отвечает ему:

- Йес!

Новую «десятку» обмывали всем посадом. Виновник торжества обсыхал на полатях. Лысый коротышка оказался хватким мужичком. Акционеры, слушая его, обомлевали и забывали закусывать.

- Сидим мы, значит, с пацанами, - говорил которышка, - утро раннее - часов одиннадцать. Вдруг появляется этот ваш, говорит: «Я из Больших Баб». Мы - ржать. А он - хочу, говорит, крутую тачку. Ну, мы ему эту розовую дуру и впарили. Потом оказалось, что он водить не умеет. Пришлось за полштуки мне машину перегонять в ваши Большие... - тут он глянул на Клавдию, - ...Бабы.

 

Назавтра вечером селянки судачили у колодца.

- Продавать надо эти, как их, акции лешевы.

- А Клавдия-то сегодня в город ездила. Коротышка ее возил. Приехала стриженая  ровно квач для побелки.

 

Что творилось в поселке в следующий приезд мальчиков в белых рубашках! Они скупали акции АО «Большие Бабы» по цене подержаных «Жигулей».

Треть акционеров мгновенно перестали ими быть. Бабы хвастали у колодца новыми автоматическими зонтами и темными очками. А когда бабка Зоя поехала в район вставлять фарфоровые зубы, Кудахин понял, что пора вмешаться:

- Родину продаете, сукины дети! - закричал Кудахин.

- Чего продаешь? - не расслышала глуховатая бабка Зоя, хищно блестя новыми зубами.

 

Теперь в московском автосалоне, который открыл для Больших Баб вздымщик Васька, утро начиналось одинаково. Ровно в одиннадцать в дверях появлялся очередной странный посетитель.

- Вы из Больших Баб! - радостно угадывал продавец-консультат.

- Да, - отвечал тот, - мне это... «десятку» розовую.

-  Давно вас ждут! - И продавец, резвый мальчик в белой рубашке, привычно распахивал дверцу машины.

 

 

 

Высказаться?

© ЕЛЕНА ВОЛКОВА