Вечерний Гондольер | Библиотека

Александр Пименов

Хрен утраченные иллюзии

Сию, с позволения сказать, статью, благодарный автор посвящает следующим виртуально-физическим лицам:

Тане Т. – с любовью;

Косте Ш. – с оной же, бесконечной;

Александру Николаевичу NN – с поясным поклоном.

 

 

 

 

Бумага терпела всё (особенно от тех, от кого положено терпеть, да с улыбочкой). Сопромата не учи – слушай народную мудрость. Ещё одну слушай: что писано пером – не вырубишь топором. В материалистическом ХХ веке исписанная бумажонка была куда более зримым воплощением первичности материи, нежели, скажем, железобетонная плита. (Плита и на голову тебе реже падала, хотя официальной статистики по этому вопросу нет.)

Вторичное сознание – в частности, мысль философа, а тем паче дикие художественные образы из патлатой башки русского писателя – могли обрести первичность одним единственным путём: чрез бумажку. Которая стоила денег и находилась в распоряжении довольно серьёзных и ответственных господ, а того вернее – товарищей. И ясно было, что на все мысли ваши бумаги не напасёсси.

Но електричество всю жисть перевернуло. Ныне неотёсанная художественная мысль носится по электронным пампасам – и любой малоблагонадёжный житель земли может внять любому омерзительно художественному слову (ну – практически так, согласны)? Я вам не скажу за всю мировую культуру, но русская литература от этого, по моему скромному разумению, уже кое-что выиграла и – пропустите оптимиста! – предполагаю, что фантастически много приобретёт в ближайшие десятки лет. Сия революционная плюха пришлась не по одним душителям свобод: великое множество порядочных людей также находится в конкретном грогги, о чём я и поведу свою непочтительную речь.

 

1. Два конца, два кольца, посредине гвоздик

 

Былое мироустройство представлялось русскому писателю (после долгой дрессировки) на редкость разумным. Действительно: хочешь за станок – пожалуй в ПТУ. Во-первых, получишь простые навыки, во-вторых – бумажку о приобретении оных. Хочешь выше – дуй в институт, получишь, условно говоря, знания и бумажку же. Хошь на Парнас… э, хорошо бы так же, да выходило не совсем складно: далеко не всегда из старательных учеников получались художники, любимые публикой, чаще даже выходило наоборот – слаще всего читалось написанное какими-нибудь алкашами, развратниками, наркоманами, онанистами, пофигистами, безыдейными лежебоками и кончеными пидорами. А ведь старательные ученики хороши не только тем, что красят картину общей успеваемости и пополняют ряды надёжных работников низшего и среднего звена: они, черти, как правило суть оплот железной дисциплины везде и всюду.

Ломать законы природы, к счастью, было привычным делом: в результате многолетней суровой практики (с разумным отстрелом) установился благой орднунг с вертикальной иерархией, фильтрами и проч. – а в основе лежал гениальный принцип. Надзирать за русписом было предоставлено руспису же – и выдумать лучше было невозможно.

Это где-то там, в мире жёлтого дьявола, одинокому писателю помогали (кроме собственного таланта) литературный агент, толковый редактор и унюхавший выгоду издатель – чьи профессиональные и шкурные интересы никак не противоречили иностранписовским, а за милую душу с ними совпадали. У нас же и за литагента, и за редактора, и за издателя был тот же руспис – Старший Товарищ, Ещё Более Старший Товарищ, товарищ Старший Товарищ. Прекрасно понимавший, что бумага не резиновая и что чем больше в Русской Литературе вас, тем меньше нас. То есть вот вам те два конца и два кольца: в жестоком мире шла отбраковка неконкурентоспособных писателей – а в мире счастливого детства шёл отбор с противуположного конца: так же неумолимо отбраковывались самые конкурентоспособные.

Гвоздик забило електричество, предоставив любому неучтённому охламону доступные носители информации с неограниченными возможностями стихийного тиражирования. Как ГБ разрешило свободную продажу в СССР, например, бытовых магнитофонов – пусть теперь историки гадают. Дальше пошло того хуже, и ныне любая сволочь имеет возможность не только растиражироваться, но и донести свою ахинею до любой Новой Гвинеи (буде там остались потомки Маклая, ещё не забывшие русский язык).

Возникли специфические проблемы (к счастью, далеко не у всех).

 

2. Роль труда в процессе превращения человека в русписа

 

Самым-самым потерпевшим от електричества вышел СП СССР. Не потому, что приуменьшились законные материальные блага и сменилось название – это другая история – а потому, что пошатнулось Мироздание. Писатель – он писатель и есть: даже если нет таланту – есть амбиции, есть желание признания, да пусть даже речь просто о самоуважении. Любимая песня – «Не так, любезный друг, писатели богаты…» – поётся так часто для того, чтобы отвести добрым людям глаза: ибо не столько в деньгах даже дело, сколько, в куда большей степени, в поползновении на звание специалиста по Вечному – наркотическая штука.

Иерархия рухнула. Рухнула, рухнула, что ни говорите: когда у человека была одна надежда: на книжонку, которую сделают добрые дяди, его можно было мять, аки пластилин. Помню, помню, что такое был «молодой писатель» тридцати с лишним лет: категорически задроченное существо, готовое, образно говоря, «и мать продать, и в попу дать», а пуще вдруг выступить на собрании с горячим осуждением вчерашних собутыльников (руководство отделением СП ему, бывало, кивает, а собратья недоумевают: на хрена? не тридцатые, чай, годы – неужели думает, что не пригодится воды напиться? один такой мой знакомый, талантливый поэт, вынужден и сегодня, спустя полтора десятка лет, пить и работать исключительно с коммунистами). Потому что всему на свете такой предпочитает надежду на обещанное – и в предвкушении обещаемого всех и вся сдаст, как пушнину, не пожалеет. Феномен такой. Так вот, эта-то «иерархия», согласитесь, приказала долго жить под знаменем.

И вот тебе: любая дрянь может представить любую дрянь же на всеобщее обозрение. Не сказать, что у молодого и не очень писателя от таких чудесных перспектив улучшился характер, но общий уровень писательской задроченности существенно снизился.

Надо ему идти к старому пердуну из писательской организации и водку с ним квасить? Не, ну, в принципе, можно… мало ли чего там приобретёшь. Вдруг – старшего товарища и мудрого друга на всю оставшуюся Старшему Товарищу жизнь? Но вообще-то можно легко обойтись и без того – и поискать друзей и наставников в более приятном месте. Или вообще с места не сходя, только клавиатура трещит. Свобооода, свобода выыыбора! Хотя... в общем-то, честно говоря, уж в нашем-то деле она была и при коммунистах, чай не вооружённые силы, и если тогдашняя молодая поэтесса якобы просто вынуждена была в известной ситуации снять трусы исключительно из любви к Литературе (и, соответственно, к себе в оной)... гм. Никогда не верил женщинам и не собираюсь.

Некоторые специалисты по писательству и читательству возразят: чёрта ли-де в той свободе выхода к читателю, когда читатель ваш какой-то не разбери какой, не патентованный, всякая случайная сволочь? он ведь вам всего наговорит, а вы заплачете и повеситесь... или наоборот: напоёт вам всякого, вы себе навообразите, воспарите, а потом, после суровой критики старших и компетентных товарищей, – тоже возьмёте и повеситесь... да ступайте к нам – у нас всё наоборот, никакого суицида! Сперва покажем СТ («Старшему Товарищу», термин такой у нас, профессиональных писателей, есть, привыкайте) №1, он пожурит и похвалит на первом уровне, потом СТ №2 – он посуровей, но и похвала его – вроде подписи на заявлении... а у СТ №3 – уже вроде печати. А СТ №4 уже журит и хвалит только в письменном виде, да в газетах и журналах – это, братец вы мой, Бумага – не на эфемерном вашем електричестве писано! Погодите, мы так и до знаете какого СТ дойдём? Всем СТ СТ, каждый день на ТВ по всем программам! Погодите, если будете себя хорошо вести, и он вам чего-нибудь пробурчит (будете внукам рассказывать). Вот кто должен нас, профессионалов, читать, а не хаотичная толпа первых встречных грамотеев.  

И специальные писатели в чём-то, наверно, правы. Толпа судит хреново, не берёт во внимание ни возраста писателя, ни образования, ни пола, ни наличия наград и премий (а тем более товарищеских похвал, даже зафиксированных на бумаге), ни, бывает, самого имени-то даже – а оно, может, о-го-го какое раскрученное по всем поворотам! Ей одно подай – чтобы читать было интересно и в кайф.

И уж тем более той гадкой толпе насрать, как много, серьёзно и хорошо вы трудитесь над своими произведениями.

А это, между прочим, хуже всего, потому что литературный талант встречается относительно редко, в сочетании с умением – обидно редко, а большой талант в сочетании с высочайшим профессионализмом и добротной задницей – вообще так редко, что ему по-настоящему большие деньги иногда платят. А профессиональных писателей меж тем – до едреней страсти... а непрофессиональных... Одним словом, за неимением способностей увлечь толпу, профессиональный русский писатель кладёт основным критерием ценности брата-писателя что? Правильно, способность подолгу и добросовестно трудиться, писать елико можно боле да всё издавать на бумаге, да всё продавать в магази... э, последнее уже будет лишнее, забудьте. Тут есть неприятные нюансы.

Не снисходя до бесплодных дискуссий с горлопанами, мы будем Делать Дело! Братэлло Гегель на то диалектически хихикает, мотаясь на витках положенной ему загробной спирали, но они то самое «дело» таки делают – со всей возможной отвагой и заунывностью. Суть сего безрадостного трудизма гениально отразил Маканин (в «Старых книгах», если не ошибаюсь) – это там, где у него член СП СССР за запертой дверью тарахтит на машинке... и чуть перестанет – тёща грохочет на весь дом: «Не слышу!».

 

 

3. Роль труда в процессе превращения русписа в человека

 

А вот нарочито трудящиеся-то граждане, конечно, непременно должны объединяться в профессиональные союзы – хотя бы обретения подневольного читателя ради. Ты читаешь меня, я – тебя, всё как у по-настоящему гармоничной гомосексуальной пары. Причём – если в реале такого рода объединение писателей, «СП СССР» мною условно (и упорно) именуемое, выглядит материальным рудиментом, вроде заднего хвостика (всё-таки из любого объединения трудящихся можно извлечь пользу, поддающуюся радостному ощупыванию мозолистыми руками) – то в сетевой литературе оно скорее напоминает фантомные боли в благополучно ампутированной конечности.

Профрусписы в сети особенно настойчиво тащат за собой и суют куда ни попадя два не поддающихся эрекции атавистических аппендикса: «иерархию» и «провинцию».

Ценность тоея двоицы в их глазах – неизмерима... была когда-то, во всяком случае. Быть «провинцией» – только на словах плохо: на самом же деле удобно и выгодно со всех сторон. Столичная «иерархия» против «провинциальной» – что амазонские джунгли против парка культуры и отдыха: так где комфортней играть в отважных первопроходцев? А благие чувства в результате те же. И в столицу едешь в статусе индейца в законе, замирённого касика такого, недалеко припрятавшего из тактических соображений племенную гордость. И на бедность просишь будто бы вовсе без унижения – а напротив, чая сугубого понимания, и на тебя глядят чуть не как на гордого борца за права и свободы своего сексуального меньшинства. И недостаток таланту, разумеется не так заметен: дома – по причине не самой острой конкуренции, а в обществе столичных пижонов надо только настроить себя на стандартную мантру «недооценивают из ихнего снобизма»... ну, или там «оторвалися от корней, не ценят нашего глубинного-исконного ядрёного слова». Короче, хоть ты и пишешь вроде на том же языке, а по всему – натуральный Расул Гамзатов, полпред самобытной культуры.

О! География работает на тебя, товарищ, не забывай об этом!

«Иерархия» же, помимо её сугубо бытовых плюсов (которые, к сожалению, могут быть и не Бог весть какими крупными) есть во многом лекарство того же ряда, что и милая «провинция»: а) если ты без таланту стоИшь высоко – считай, он у тебя есть... во всяком случае, найдётся  критическая масса товарищей, чьим мнением о мере своего дара ты дорожишь... и можешь боле не отвлекаться на глумление непрофессионалов; б) если ты без таланту стоишь низко – столь же легко уверишь себя, будто тебя не ценят по достоинству лишь оттого, что недотрудился и недокланялся... ну, мол, настанет час... терпение и труд, тирьям-пам-пам... или такие размышления у параши: «Пройдёт год, я стану «дедом»... ох, тоска тогда салабонам!»

Теперь судите сами, как невыносимо тяжко без тех аппендиксов в новом окололитературном пространстве, отменившем не только чинную очередь на публикацию, но и самоё вышеутверждённую карту Родины (которой, кстати, при желании можно было любоваться лишь на двух смежных страницах атласа, где куцые ошмётки всякой заграницы вообще крашены серым и без надписей). Казалось бы – то новообретённое пространство можно легко и проигнорировать... эх, да ежели бы писательские амбиции сводились только к материальному преуспеянию и уважению соседей с товарищами! так нет!!! проклятая профессия уже не даёт бедной душе утешиться малым: влечёт в дикие необозримые пастбища, за той известностью, от которой кружится голова. Попробуй убеди себя, что это не тут порхают ангелы и горний бэнд бряцает. Творческое нутро бесконечно жаждет солёной воды.

Потом смотрите: по логике бытия королеве первой удалось обзавестись магическим зеркалом... это уже потом оно сделалось предметом ширпотреба... вот тогда-то и обнаружилось, что сколь ни бросай зеркало под лавку – всё одно постоянно тянешься за ним, проверить... и боишься услышать про Белоснежку, типа «Но живёт без всякой славы, Средь зелёныя дубравы...»... тьфу, коллеги.

Нет, никак не можно утратить фундаментальных иллюзий, будто любое дикое поле можно вспахать, обустроить и под ружьё поставить!  Должна ласточка дать молочишка! Нужно только дисциплину, она в конце концов везде укрепляется. И на Марсе будут ягодки впереди! Просто вот так должно быть, почти по Толстому-де: «Тут встали все под стягом Свободного труда И говорят варягам: Придите, господа! (Земля наша богата, Порядка в ней лишь хрен...)». И учите нас, и... ну, в общем, это.

Самое смешное, что народ и жаждет варягов, даже оторвавшийся заокеанский народ (тсс: даже богоизбранный, слыхали?!) – ещё бы: толпа братьев по клаве уходит аж за горизонт, землю опоясывает, как дочкину талию. И не захочешь – построишься: надо как-то организовать дело, чтобы дар Божий признавали не абы у кого, а по справедливости. То есть теоретически – дико поле некоторыми лоскутьями и норовит же под пахаря прилежного и жадных грачей. Предпосылки налицо. Теперь только утвердить цивилизованные критерии заместо Божецких – и живи не хочу, знай покупайте билеты.

Методика? э, да грубая, как жизнь: делимся по командам и соревнуемся до упаду: чем не весело играти? лева нога сено, права нога солома, будет вам инфраструктура-хунфраструктура, будут капитаны команд, старший тренер, младший тренер, играющий тренер, судьи по всем линиям... утверждённые карты родины и неродины в рукаве.

А вот теперь слушайте дети: победа куётся непрестанным трудом. А ну, весело и строго посмотрим: кто како потрудился? Ваня, вижу, молодец... а Петенька пренебрёг, упёрства недостало... ступай-ка покамест на хер... в угол, в смысле.

Надо? Такого вот? Ищите по себе: жизненное пространство – право же, вселенная... ну, самое чуть помене. Кайфу – всем по склонности.

В этом пространстве, сдаётся мне, можно этак в кайф дожить до края, а то даже – чем не цель? – пережить себя и без «провинции» (а пишу я к вам, любезная публика, из глухих, знаете, джунглей Сибири) и без иерархического ранжиру (земной поклон и Вам, Танечка, и Вам, А. Н., а Косте пфе, небрит зане и без погон, от гауптвахт-амбре сущий неудобняк... Сураева, не к ночи будь помянут, часом расстрелять не забыли?)... единственно, чё и правда нельзя (сдаю, вишь, позиции) – так без ТРУДА... с пустяковой, однако, оговоркой.

Мне вот оно надеется, коль скоро никто из вас мне не маканинская тёща, что туточки можно жить, поплёвывая – вкладывая, то есть, в слова «писательский труд» их исконное, а не благоприобретённое в боях и походах значение. То есть нашёл слово – хорошо, брат, поработал... не исключено – тем Богу угоден, хоша – не нам, понятно, судить. Не нашёл слова... эх, хороший ты человек... ну да ступай, собственно, в жопу со всеми своими десятью романами.

То есть ежели так – я всей душой за труд до седьмого поту.

И лишь это, лыйдизэнджёлмен, искупает мою вину, когда я позволяю себе говорить босьяцкие глупости в присутствии стольких усидчивых людей с одним и более высшим образованием.

 

 

Высказаться?

© Александр Пименов