Вечерний Гондольер | Библиотека

Алексей Рафиев (с)

За жизнь.

Автобиографический очерк.

 

Глава первая. Супруге.
1.
Ты б нарожала что ли сыновей,
чтоб Родину от смерти защищали
во времена тупых локальных войн,
сменяющих друг друга друг за другом.
Я понимаю - проще говорить,
чем делать - при стеченье обстоятельств,
в которых мы теперь погребены:
плохой достаток, ветхая квартирка,
битком набитый транспорт по утрам,
по вечерам ложится смок на город,
и стоило б уехать навсегда -
подальше от политики, журналов,
телепрограмм, ужасно серых лиц,
пропитанных одним желаньем - выжить.

Но все-таки - мне хочется детей.
Совсем не так, как хочется собаку.
Чуть-чуть не так, как хочется тебя.
И уж тем более - плевать на старость,
в которой внуки - смысл почти всего.

…тем временем курнул - и полегчало.
Уже к утру заехали друзья
и накурили нас с женой гашишем.
Приятно очень. Я - сижу, пишу
и слушаю, о чем они болтают -
под музыку, за чаем и тортом.
Моя жена участвует в беседе,
а я опять хочу иметь детей.
2.
Друзья ушли. Вернее - на машине
она его подбросить собралась
и после сразу навостриться к дому.
У всех проблемы - очень сложный год,
кругом головняки и пиздорезы.
Ее мужик по новой забухал,
а дочка накосячила по новой -
так, что с восторга можно поседеть.
Он тоже удивительно счастливый -
ремонт, работа, дети, анаша,
наутро будет посиневшей сливой,
в которой очень добрая душа.

Друзья ушли. Порядком накурившись,
я продолжаю это сочинять.
Перечитал. Понравилось. Продолжу.
Почти поэма, ёбаный тот рот.
Акынство в самом первозданном виде,
которое так любит мой народ,
что стоило б еще чуток царапнуть.
Вот только догонюсь порожнячком
и съем цукат, обмокнутый в кефире.
Как не крути, а много счастья в мире.
3.
Жена уснула. Кашляет во сне.
Ужасно жалко, если простудилась,
но, думаю, скорей всего, она
под вечер много курит, и устала.
Сплошные нервы - очень скверный год:
такой, что за версту воняет скверной.
А хочется на белый пароход -
и в сладкий рай на берег Средиземный.

Ты знаешь, как мне хочется детей?
Ты б только знала, как меня достало
писать за деньги блоки новостей
и экономить, покупая сало.
Ты б только знала, как меня мутит
при входе в переполненный автобус.
Ты б только знала, как меня манит
объехать вдоль и поперек наш глобус.

Но ты устала. Я напрасно злюсь
на то, что ты замотана делами
и практикой какой-то там своей.
По осени пойдет еще учеба -
и ты исчезнешь незаметно вся.
Вот я и злюсь - напрасно и без толку,
и совершенно точно - на себя.
4.
Сходил на кухню выпить минералки,
перечитал, еще перечитал -
на вид как будто даже охуенно:
хорошие стихи за три часа -
немного странные, почти совсем чужие,
но точно интересные на взгляд.
На слух - немного длинно и, местами,
не слишком энергично, если зал
воспитан на столбцах к Прекрасной Даме
и Пастернаку памятник лизал.

Взглянул в окно и сильно удивился
тому, что начинается рассвет -
опять не высплюсь, завтра будет тяжко
и выкурю две пачки сигарет.
Напротив ожила пятиэтажка -
рабочие спешат к своим станкам,
водители спешат к своим баранкам.
Достал сушняк. Пойду налью в стакан.
И - хочется послать все это раком.
Скорей бы прекратился этот год.
Глаза слипаются, но брызжу креативом.
Когда так прет - то впадлу на покой.
Стихи не позволяют быть ленивым.

А жизнь впадает в комнату рекой -
рабочие спешат к своим станкам,
водители спешат к своим баранкам,
достал сушняк, пойду налью в стакан,
и хочется послать все это раком.
5.
Опять разит чернухой - из щелей,
из бедного и пасмурного утра,
текущего по комнате, как клей,
висящего, как сахарная пудра -
издалека похожая на то,
что может показаться героином.
В такое утро кинуться на дно,
прилипнув к одеялам и перинам -
святое дело. Спящая жена
и бледное простуженное утро.

Во сне ты словно преображена
и слишком беззащитна почему-то,
и почему-то кажешься дитём,
и почему-то кажешься подростком,
при всем при том, при всем при том -
при плотском и неплотском.

Глава вторая. В метро.
Опять метро и дальняя дорога.
Проснулся через пять часов, как лег.
Залез под душ и начал собираться -
переписал на всякий случай файл
и положил дискету со стихами
в рюкзак, набитый разной ерундой:
зачем-то пара книг, журнал, газета,
презерватив на случай, если вдруг,
рубашка, паспорт, записная книжка,
таблетка аспирина на недуг,
таблетка ношпы, если скрутит кишки,
и клетчатый увесистый блокнот,
который на две трети весь исчиркан
черновиками разной ерунды,
в которой, может, нет такого прока,
как в колбасе и золотых часах,
но - тем не менее - кому-то это надо.
Иначе - для чего же я пишу
который год, в который слишком тяжко
и хочется всего еще острей?

Остались позади - пятиэтажка
и телевизор тухлых новостей.
Опять метро и дальняя дорога -
дела, дела, дела, дела, дела.
И Бог следит внимательно и строго.
И хочется, чтоб ты мне родила
хотя бы одного - хотя бы это.

Полупустой вагон. Сижу. Пишу.
Через неделю завершится лето
и я нажрусь грибов под анашу.

Когда курнешь - заметно мягче трипы,
а выходы - светлее в тыщу крат.
Обламывает то, что нет дождей.
С женой ходили в лес на той неделе -
среди ужасно выжженных полян
и почерневших сосен с краю леса
не вырастет, похоже, ничего.
Придется поискать немного дальше -
за поворотом высохшей почти
реки, в которой, вероятно, даже
все рыбы передохли от жары.
По сентябрю опять сюда приедем.
Лес нереально красочен, когда
от первых заморозков улетают птицы
и издали видать нору крота,
вокруг которой проросла грибница.

Желтушный свет - пора на пересадку.
Еще три станции по синей ветке.
Потею так, как будто под винтом.
Спасибо, что еще не так воняю.
Пора на выход. Допишу потом.
Народу набралось - не то, чтоб много,
но все-таки придется попыхтеть,
протискиваясь между пассажиров,
имеющих до жути схожий вид -
все серые, как в черно-белом фильме.
Не люди, а какой-то неликвид.

Я тридцать лет уже смотрю за ними,
пытаясь разобраться, что к чему.
Вот эта, например - тоска до скуки,
но почему-то нравится ему -
так сильно, что заметно через брюки.
Вот тоже - уникальный экземпляр,
похожий на немытого индейца
времен конквистадоров и бояр,
любивших так изысканно одеться.
Еще одна - как будто специально
решила показать свои соски
всем постоянным жителям подземки -
два прыщика топорщатся с доски,
карябая помимо воли зенки.
Ей увлечен ребенок лет шести
с такими синяками под глазами,
что хочется побить его отца,
который чуть ли не пускает слюни
на все, что на высоких каблуках
и в юбках, открывающих коленки.

Мне выходить. Беда невелика.
Закончена глава моей нетленки.

Еще три станции по синей ветке -
и эскалатор к свету и теплу.
Опять бросаются в глаза нимфетки
и бомж, лежащий прямо на полу -
платформа. Как всегда - везде менты.
По шпалам, блядь, по шпалам, блядь, по шпалам.
Мне все и абсолютно до манды.
Мне хочется любви - и чтоб навалом.

Глава третья. Бессонница.
Всю ночь страдал - ебучая изжога
достала до того, что спать никак.
Две чайных ложки соды и отрыжка
плюс семь часов утра - и не до сна.
Бывало раза два порядком хуже.
Еще по юности, по пьяни, по зиме,
в конце восьмидесятых, ближе к марту,
когда уже тошнит, увидев снег,
осточертевший до потери пульса -
я как-то, пробудившись, - охуел
от нереальной боли в пищеводе.
Чуть было не сошел тогда с ума,
и, помню хорошо, как после думал,
что виноваты - нервы и зима.
Примерно так хуячило намедни -
хоть в петлю или омут головой.
Бродил, как ошалелый, по квартире,
смотрел на лестницу через глазок,
минут пятнадцать просидел в сортире,
пытался лечь на Запад, на Восток,
казалось, что снесут вперед ногами,
когда дремал - то чудился себе
забытым идолом в Шумерском храме,
имевшем отношение к судьбе.

…короче говоря, мне было плохо.
А если проще, то - пиздец всему.
Шептал себе под нос куплеты Блока
и даже иногда: свои - ему,
считал от тысячи обратным счетом,
глядел в окно на спящие дома,
перебирая в памяти хоть что-то -
способное отвлечь минут на дцать
от гимора. Но, несмотря на это,
изжога раздирала на куски,
а за окном - заканчивалось лето.
А в голове - седые волоски.

За сутки мне заметно полегчало -
теперь, по крайней мере, я могу
писать. Не пожелаешь и врагу
вчерашний опыт пережить сначала.

Неплохо было бы чуток поспать.
Режим в который накрылся тазом -
проснусь наверняка - пусть не к обеду -
но точно и не к завтраку жены.
Фигня. Я завтра никуда не еду.
Бессонницей моей заражены -
по улице шарахаются люди,
идущие со стороны ларька.
Они уже пьяны. Горланят песню.
А если проще - давят песняка:

"Таганка. Все ночи полные огня.
Таганка. Зачем сгубила ты меня?
Таганка. Я твой навеки арестант -
погибли юность и талант
в твоих стенах".

Я б тоже выпил, но, увы, в завязке.
Сижу - рифмую. Или - не рифмую.
Как хочется - так и пишу. Но - в столбик
и соблюдая - хоть неровный - ритм.
Мне пить нельзя - я от бухла дурею,
как выжру - оскверняю Третий Рим,
забыв про все, включая гонорею.
Кому-то - можно. Мне же - ни глотка,
поскольку завожусь с пол-оборота,
а утром - словно встал из-под катка.
Не знаю, что виной тому - порода,
дурная кровь, ослабшие мозги?
Оно неважно. Главное - в завязке.
И без меня на улицах Москвы
Хватает дураков из страшной сказки.
И без того - изжоги до утра.
Свое отпил - похоже, что надолго.
Устали все - родители, друзья.
Жену так вообще подзаебало.
Да я и сам вконец опизденел
от бодуна и вечных мордобоев,
преследующих каждый мой запой,
поскольку по-другому - не умею.
Иллюзии, что научусь - прошли.
Поздняк метаться. Тридцать лет - не шутки,
чтоб верить галюнам и голосам.
Ремиссия. Я в трезвом промежутке,
иначе промежутком стану сам.

Трава, гашиш, грибы, амфетамины -
идут не в счет. Особенно - трава.
С двумя последними стараюсь быть построже -
чревато торчем - здесь жена права,
и после - синяки почти в полрожи,
готова расколоться голова
и удивляешься тому, что прожил,
а не сгорел в приходе, как дрова.

Тем временем - в окне опять светает.
Пожалуй, стоит все-таки вздремнуть,
иначе завтра буду весь вареный.
В башке теперь царит такая муть,
что можно из окна кричать вороной
или исполнить что-нибудь еще
покруче этого. Сейчас перечитаю
написанное - и пойду усну.

Пожалуй, для начала - покурю.
Прилично перечитывать придется -
порядком захуярил за три дня.
Сложней всего понять, зачем хуярил?
Так часто - всё пишу, пишу, бывает,
не понимая, в принципе, зачем
и где, и кем отчерчена граница,
с которой начинается фуфло?
От этих гонов можно разозлиться.
Однако, скоро шесть часов утра
и мне давно пора остановиться.

…STOP! Перебор. Давно курить пора.
Гоню по бездорожью - в чистом виде.
Такими темпами нельзя писать стихи -
получится "Другой Василий Теркин":
как будто автор - словно от сохи
и любит сапоги и гимнастерки.

Глава четвертая. Короче, кража.
История случилась - хрен проссышь,
откуда что. Попахивает чудом.
Я точно помню, как вставлял в замок
ключ от квартиры, как подергал ручку
и убедился в том, что все ништяк -
квартира заперта - на всякий случай,
поскольку прятать нечего почти:
обычный скарб и пара тысяч денег.
Короче - если надо что украсть,
то лучше это делать где угодно,
но здесь - не стоит, так как толком взять
и нечего. Напрасная морока
искать потом каких-нибудь барыг,
чтоб втюхать им подержанный компьютер.
Не стоит забывать про мусоров
и через чур внимательных соседей.
Короче, если уж и рисковать -
то надо выбрать хату поприличней.

Но это - рассуждения за жизнь,
в которой есть бредовые расклады.
Иначе, почему тогда фашизм,
и многие еще полураспады?

Короче - мы вернулись вчетвером
уже под вечер: я, моя супруга,
два наших другана. Дверь - нараспашку.
Вошли в квартиру. Все, что было - есть:
компьютер, телевизор, кольца, серьги…
Нигде не рылись в поисках чего-
нибудь. На месте даже деньги.
Все чисто - нет такого бардака,
который остается после кражи.
Никто не залезал в мою кровать,
никто не подъедал мои запасы.
Как будто не хотели воровать.

…уселись и курнули ганджубаса.
История странна, как никогда.
Ведь - кто-то был, но, словно, передумал.
А, может, приходили за другим?
Тогда - зачем? И кто? Башку сломаешь,
но толком ничего не разберешь.
Курнув еще, по новой посмотрели -
нашлась пропажа пятиста рублей.
Переварив и это еле-еле,
совсем запутались и дунули еще.

Короче - ситуёвина такая:
здесь кто-то был и, взяв пятьсот рублей,
по-скоренькому скрылся восвояси -
решил не искушать свою судьбу.
Не кража, а почти что анекдот -
с той только разницей, что очень неприятно
и надо срочно поменять замки.
Как не крути - выходит полный бред.
Курнув еще, присел на табурет
и улыбнулся - хуй бы с этой кражей.
У нас в гостях хорошие друзья,
и жизнь так хороша, на самом деле,
что все мои проблемы - ерунда.
Переварив и это еле-еле,
нахохлился, как утка у пруда,
поцеловал жену, поставил чайник.
Короче - все идет своим путём,
как надо, а не как-нибудь случайно

…но стоит поменять замки - потом.

Глава пятая. О творчестве и подробно о пьянстве.
Выходит настоящая поэма -
почти роман. Такое в первый раз
(я про себя). До этого случалось,
но никогда не выходило, чтоб
так гладко и свободно получалось.
Оно закономерно - слишком много,
пожалуй, временами, через край -
последних года три меня крутило,
швыряя наугад то в ад, то в рай,
кайф ослепляя вспышками тротила.

Хотя бы вспомнить этот эпизод,
произошедший под конец июня,
когда я очень крепко забухал.
Все началось обычно - с кружки пива
и необычной для Москвы жары.
В тот день я пил весьма трудолюбиво -
одну, другую, пятую, еще.
Количества, конечно, не припомню,
но точно знаю - ухнул гонорар,
полученный за свежую порнуху,
которую писал на той неделе,
которая предшествовала пьянке,
которая пустила под откос
дела и все иные заморочки.
Со мной тогда случился передоз -
неделя невъебенной суходрочки.
В народе говорят - ушел в запой.
Семейные дела почти на минус,
шеренга потерпевших, как всегда.

…домой вернулся девять дней спустя,
вихляясь, как побитая собака,
и с той поры - я больше ни глотка.
По крайней мере, свято в это верю
и пью из алкоголя - лишь кефир,
который, говорят, имеет градус,
но крошечный, и чтобы запьянеть -
наверно, надо съесть порядком ведер,
но это - на хуй. Лучше - год не срать.
Свежо еще предание об этой
последней пьянке, ёбти, так сказать.

Уже под вечер, выжрав море пива,
я заглянул в кабак газеты "Труд".
Все помню так, как будто бы вчера
произошло - забудется нескоро:
как упоительны в России вечера,
как пьяный ковыляю через город,
выписывая телом веера,
как спотыкаюсь, падаю на локти,
как подхожу к заветной проходной,
как в лифте еду на шестой этаж,
как в лифте натыкаюсь на главреда,
как говорю ему: "Ты мне не дашь?",
впадая в фазу наступленья бреда.
Попил пивка и шлифанул винцом -
вот результат: не помню даже толком,
как захуячил по столу концом,
при этом развернувшись к дамам боком.
Потом - охранник. Дальше - тишина,
подобье ретроградной амнезии,
и до пизды - работа и жена,
и чувствую себя почти Миссией.
Со скоростью степного рысака
я молча рву подол чужого платья.
…и только порой с языка
слетали глухие проклятья.

…через неделю вроде протрезвел.
День отвалялся в приютившей хате.
Чуть было на годок опять не сел
за то, что бил соседку на закате.
Чуть было не остался холостым,
чуть было не пошли дела насмарку.
Теперь употребляю только дым
и крайне редко ем грибы и марку.

Зато пишу, как истый графоман,
преумножая в мире километры
того, что не доделал Томас Манн,
Шекспир, Петрарка и другие метры.
Читаю для жены свои стихи,
мечтаю о брильянте в три карата.
И дни мои - прекрасны и тихи.
А большего мне как-то и не надо.
Хотя - лукавлю. Или - даже вру.

Опять, похоже, крепко засиделся.
Что делать - не могу писать в жару.
Ночами, вместо сна, в ущерб здоровью.
Ведь - как и все - живу, потом умру.
А так - хоть что-то будет, кроме трупа
эквивалентного простому комару.

Примерно так. И похую, что грубо.

Глава шестая. Только о пьянстве.
Мир посинел. Россия посинела -
Отчизна посиневших сыновей,
Отечество похмельного народа.
Куда не глянь - застольные беседы,
куда не плюнь - бухают все подряд
по пятницам, по вторникам и в среды,
включая стариков и октябрят.
В Сибири, на Эльбрусе, вниз по Волге,
от тополей до пихтовых лесов -
везде поставят стопку за обедом
и подольют не раз еще при этом.
А после - будут песни нараспев.
Коль свадьба - то должна случиться драка.
В сухой закон - раскуплен клей БФ
и самогон у каждого барака.

Россия посинела до предела -
за редким исключением, спилась.
Забыв про душу, голову и тело -
Россия пьёт. Такие вот дела-с.
Две тысячи второй, ночное время,
еще тепло, за окнами гульба.
И так всегда - в любое время года
гуляет до рассвета голытьба,
а по утрам - понос, сушняк, икота.
А дома - дети, пропито пальто,
перегорела лампочка в прихожей,
трясутся руки, нет на опохмел,
мелькают тараканы перед рожей
и новый участковый охуел.

Россия пьет, забив болта на горе.
Россия пьет, восторженно смеясь.
Моя Россия может выпить море.
В моей России водка - это мазь
от всех недугов, ссадин и увечий,
таблетка от тюрьмы и от сумы,
простое средство сделать долгим вечер
и способ прекращения зимы,
реакция на все телеканалы,
на всех политиков, инфляцию рубля,
на то, что грудь - упруга, губы - алы…
В России водка это - правда, бля.

Моя Россия - штоф, ноль пять, чекушка,
не Родина, а пьяное быдло,
не мать родная, а ку-ку-кукушка.
Моя Россия это - омут, дно,
водоворот асфальтовых ушибов,
переворот с ног на голову дна,
в моей России пьёт всё то, что живо,
моя Россия у меня одна.

Она - такая. Если бьет - то любит.
Скажу наверняка - с меня хорош.
Остоебало быть все время битым -
пусть кто-нибудь бросается на нож,
а я - займусь цветами или бытом.
Прошу, Россия, ты меня не трожь -
не бей меня своим бухим копытом,
не пропивай со мной последний грош.
Увы, но я - не Данко, не Гаврош:
живу себе в своем обыкновенном
мирке, на очень тихом бережку.

…и вот еще - не гладь меня по венам -
я принимаю только на кишку.

Глава седьмая. Мой район.
1.
На небе звезды. Вдоль московских улиц
давно уснули серые дома.
Сижу на лавке около подъезда
и слушаю ночную тишину -
слегка шуршит шоссе за магазином,
вплетаясь в шелест августовских крон.
В обнимку со столбом, как с Божьим Сыном,
стоит под фонарем районный хрон -
почти святой, наверняка - блаженный.
Родной район. Родная тишина.
Когда-то здесь была моя квартира,
и первый класс, и первая жена.
Когда-то здесь впервые был я битым
по крупному попав под мусоров -
за то, что чуть не подорвал карбитом
опорный пункт, и обоссал им дверь.

…всего уже не вспомнится теперь.
Сижу, курю - с таким, наверно, видом,
как будто это вовсе и не я,
которого здесь не было три года.
Когда-то здесь я крепко заторчал -
и съехал на другой конец столицы,
чтоб попытаться бросить без больницы.
И вот теперь - в начале всех начал.
Три года промелькнули, как в тумане.
Три года промелькнули, как во сне.
И вот - любуюсь спящими домами,
прислушиваясь к уличной возне.
2.
Решил пройтись. Иду. На небе звезды.
Давно уснули серые дома.

…все точно так, как я теперь пишу -
стараюсь так писать, чтоб было точно,
отдав всего себя карандашу…

Передо мной подъезд, в котором дочка
растет уже, без малого, шесть лет.
Шесть лет назад я был влюблен до жути.
Теперь меня такого больше нет.
Теперь я знаю, что любовь не шутит.
Она ломает, рубит топором,
пинает в пах, подкладывает грабли.
Нам только кажется, что мы берем.
На самом деле - отдаем до капли.
И так - пока не рухнет перед ней
моя совсем пустая оболочка.
Прошло шесть лет - ужасно много дней.

Я прохожу подъезд, в котором дочка.
Смотрю на окна - ну, конечно, спят:
не удивительно в такое время суток -
часы показывают ровно пять,
и сложно встретить даже проституток.
3.
Я сам с собой люблю поговорить,
особенно, когда такое небо,
как это - надо мной, рукой подать.
Остановись, мгновенье. Ты - прекрасно.

…я потому, скорей всего, пишу,
что не был бы иначе так уверен
в существованье памяти своей,
как вообще в своем существованье.
Мы слишком любим все перевирать,
переиначивать достоинству в угоду,
у памяти украдкой воровать
и думать, что нас помнят, про икоту.
Я потому, скорей всего, пишу,
что не люблю забытые руины…

Здесь мы курили часто анашу
и редко баловались героином.
И доигрались - кладбища полны,
как реки в паводок, друзьями детства.
И светят звезды - в небе без луны.
И я живу - и никуда не деться.
4.
Мы называем это - Пентагон:
три дома, чуть не сросшихся торцами.
В одном из них когда-то был балкон
под самыми почти что небесами.
Я узнавал его издалека
среди таких же в точности балконов.
Над головой летали облака,
внизу неслась на Север Ленинградка.
Мой первый дом, мой первый институт,
исписанная первая тетрадка,
и все мои соседи - тут как тут.

Шестнадцать этажей, шестнадцать лет.
Как время незаметно пролетело.
Мой финский нож, мой черный пистолет,
мой первый срок, полученный за дело.
Иных уж нет, а эти - далеко:
один - сидит, другой - торчит без меры,
от третьего остался только слух,
Андрей - женился, у него ребенок.
Представил - и захватывает дух,
и сердце бьется возле перепонок.
Здесь все еще живет мой друг Сова
и, слава Богу, цел мой друг Андрюха.
И я не знаю, где найти слова,
когда по жизни не хватает духа.
5.
Светает. Рядом Элвисовский дом,
когда-то шумный двор, в котором Элвис
в младенчестве своем любил играть
с такими же детьми. Их было много.
Сегодня не осталось никого.
Кто от чего, неважно - половина
не подошла вплотную к тридцати.
Кого-то унесло без героина -
немало в мире разной красоты.
Две девушки отправились на нары.
Один остался Элвис во дворе.
Нет больше поколения кухнара.

…куда ж мне деться в этом феврале?
Открытый город сумасбродно цепок.
И хочется мычать от всех замков и скрепок.
И переулков лающих чулки,
и улиц перекошенных чуланы,
и за окном - пробитая поляна,
и тяжело становится без плана,
и выбегают из углов угланы,
и тишина, и скоро будет осень,
и бродит по моей квартире Осип.
6.
Достаточно, пожалуй, на сейчас -
в который раз проснусь после обеда.
Порядком разогнал километраж -
семь длинных глав. Недалеко до бреда.
Такое в наше время не продашь.
Зачем тогда пишу? Зачем-то надо.
Убийственный, однако же, вопрос.
Ответа нет и никогда не будет.
Девятый час. Натянутый, как трос,
смотрю опять в окно, и вижу - люди
гуляют по траве среди берез,
и гадит на бордюр огромный пес.

…сопит моя любимая супруга -
любуюсь ею, словно пидорас.
В прошедший год нам было очень туго,
но это не расскажешь без прикрас.
7.
Мы с ней - с моей теперешней женой
прожили двадцать лет, не замечая
друг дружку, даже несмотря на то,
что я - как будто знал без исключенья
всех девок, населяющих район.
Она уже была замужней дамой,
когда впервые встретилась со мной -
почти случайно: мы с моей невестой
зашли к ней в гости, чтобы покурить.
Ее тогдашний муж был сам из Крыма
и привозил в достатке анаши,
которой вызревало выше крыши
на всех причерноморских берегах.

Потом я был женат четыре года,
два из которых просидел в тюрьме.
Освободившись, оказался холост
и так разочарован, что торчал
на стимуляторах, снимаясь с них водярой.
Мы с ней - я про свою супругу -
тогда сошлись: всего на пару дней,
как я считал. Остались навсегда,
как я надеюсь. Если б не она,
то от меня к две тысячи второму,
возможно, сохранился б только холмик
на Митинском. Такие вот дела.

…мне хочется, чтоб ты мне родила.

Глава восьмая. Моя философия, в натуре.
Денем:
Рябина за окном рябит в окне,
в открытую фрамугу дует ветер.
Смотрю в окно и думаю, что мне
еще так много предстоит на свете.
Успеть бы все. Хоть что-нибудь успеть -
доделать до конца, до середины,
до четверти. Немного грустно - ведь
уже заметны первые седины,
уже болят суставы по утрам,
совсем по новой ноют переломы,
и на уме такой трамтарарам,
и на душе опять одни обломы,
и хочется укутаться и спать -
до смелости, до старости, до смерти.
И хочется хотя бы чем-то стать -
хотя бы штампом на пустом конверте,
хотя бы этим бликом на стекле,
хотя бы этим запахом кленовым,
чтоб результат хотя бы этих лет
наполнил жизнь хотя бы чем-то новым,
чтоб результат, чтоб этот результат -
итог тридцатилетнего замута -
отличным был от календарных дат
и нужным был чему-то и кому-то,
чтоб результат, который весь во мне
был очевиден ночью и при свете…
Рябина за окном рябит в окне,
в открытую фрамугу дует ветер,
на подоконнике цветочные горшки,
жена шинкует перец для салата -
и отлетают мысли от башки,
не находя другого результата.
Прохладный день - кайфую без жары,
смотрю в окно, просчитываю рифмы.
…а в небе - как воздушные шары -
играют мысли - все неповторимы,
все, однозначно, слишком хороши
и, безусловно, сводятся в итоге
к тому, что невозможно без души -
сознанию ловить свои потоки,
сознательно просчитывать поток,
осознанно стремиться к совершенству,
чтоб жизнь, как гравий, бросить под каток -
в угоду эпатажу, взгляду, жесту.

Примерно так. Конечно же - примерно.
Зависит от того, кто как прочтет.
Бумага не двухмерна, не трехмерна,
а бесконечна, и, на этот счет,
есть мнение, известное немногим -
в связи с иерархичностью письма,
в котором тесно буквам одиноким.
И это обижает - и весьма.
И пусть себе… В окне рябит рябина,
жизнь хороша, светла, прекрасна - но
мне не хватает в жизни карабина
и разрешения стрелять в окно.
"И кажется порою, что солдаты,
с кровавых не пришедшие полей,
не в землю нашу полегли когда-то,
а превратились в белых журавлей" -
красивые слова из той эпохи,
красивые слова умерших дней.
Жизнь хороша, дела не так уж плохи:
я - жив, здоров, пишу, женат на ней,
слегка успешен, несколько паскуден,
вполне уместен за любым столом,
мои мозги не только жирный студень,
я получаю, в общем, поделом.
Ночью:
В натуре, я попутал день и ночь.
Выходит очень длинная телега -
уже ломы с начала до конца
ее читать, выискивая мусор.
В натуре, я на децл потолстел,
пока сижу ночами в этом кресле,
забив на актуальность прочих дел.
Эх, если бы когда-нибудь… Эх, если
когда-нибудь, когда который год
стебают надоевшие флэшбэки,
когда я падал навзничь на приход,
по два часа не размыкая веки,
когда ловил на выходе инсульт
застрявшего у тромба овердоза,
когда неделями не мог уснуть,
когда в жару колотит от мороза,
когда идешь блевать при слове "секс",
когда на клин уже не сыщешь клина,
когда нарушены все нормы СЭС…
…тогда и начинаешь думать длинно -
и так писать: ночами напролет,
мешая в глюках вздор христианина…
Мне хорошо. Меня сегодня прет.
Мне заебись такая писанина.

В натуре, снова близится к утру -
4:30. На исходе август.
Я падаю, как в черную дыру.
примятых тяжеленными словами,
я падаю куда-то насовсем,
лечу куда-то, позабыв - откуда
текут слова, швырнувшие меня
в свое "куда-то"… Кажется, что - круто
такое городить. Мол, я - такой:
могу и так, могу - и так, и этак
мир изменять одной своей строкой -
с обложек книжных, с винных этикеток.

Такой вот охуительный пассаж -
не хуже, чем: фактура кетамина,
контрастный душ, минет через массаж,
уснувшая среди дороги мина.
Я есть, как есть - святая простота.
Всего и надо, что внимательно вглядеться
в Его черты, нависшие с креста,
в Его судьбу - без племени и детства.
5:20. Я опять - пишу, пишу,
мешаю в кашу трипы и дороги.
Когда под вечер куришь анашу,
то ночью - легче пишется о Боге.

5:27. Какой же геморрой
быть частью непонятного процесса,
где автор и лирический герой
вплотную приближаются к инцесту,
где автор и лирический герой -
два паразита на родной культуре.
5:32. Какой же геморрой,
какой же это геморрой, в натуре.

В 5:50 я буду крепко спать,
в 12:30 сяду за компьютер
и с самого начала все прочту.
5:40 - прекращенье суходрочки.
Хочу американскую мечту,
а вместо этого… …два раза по три точки,
и нет бабла на алименты дочке.

Глава девятая. Мой город.
За шторами - изрядно моросит,
сереет небо, сморщенные листья -
слегка ожили, поменяли цвет.
Весь август толком не было дождя -
сухой асфальт, обветренные губы
и выцветшие лица горожан,
как зеркала, как тыщи отражений,
картинок с выставки. Уездный город N,
разросшийся до статуса столицы,
века назад поднявшийся с колен
и превративший нас в такие лица -

помойные контейнеры, сирены,
бензиновые кольца по реке,
безликие шаги по тротуару,
очередные дырки на руке,
за что-то бьют очередного ару,
зачем-то появившийся кордон,
шеренги пересохших проституток,
шныряют опера со всех сторон,
неоновые всплески магазинов,
кремлевские куранты, мавзолей,
фонтаны Александровского сада,
становишься от года к году злей,
и прежде незнакомая досада,
и начинаешь быстро забывать,
и непонятно, кто теперь у власти,
и падаешь устало на кровать,
забыв сказать жене и детям "здрасьте",
ужасный век, ужасные сердца,
ужасно увеличенная печень,
хоть волком вой без опия сырца,
и этот город - до смешного вечен,
и этот день, отрубленный сплеча,
и этот дождь, стекающий за ворот,
читателя, советчика, врача,
на лестнице колючей разговора б,
на памяти - тяжелая печать,
на улице - поганая погода,
и невозможно ничего начать,
и только невозможней - год от года,
и год от года - только суета,
одно, как жизнь, сплошное потрясенье,
и все дороги сходятся сюда,
и не дожил до тридцати Есенин.

…как страшно. Это - малость, часть всего,
с чем ежедневно, выходя из дома,
встречаешься. Однажды и навеки
родившись, залипаешь в этом сне,
который очень прочно в человеке
пускает корни, мысли, электроны -
и прорастает сквозь асфальт строки
стволом своей же собственной короны,
вокруг которой - только сорняки.
Куда не глянь - тоска до горизонта.
Как не верти, а - пусто в закромах.
…и тень кладет на все эти красоты
влюбленный в свою шапку Мономах.

….как грустно. Но, по счастью, у медали
обычно есть другая сторона,
которую мне написать не дали.
Рабочие пришли поставить дверь
и укрепить косяк на случай новой
попытки неуклюжего ворья
подрезать что-нибудь в моей квартире.
Стук молотка, халаты мельтешат.
Дождь за окошком, ветер гонит тучу.
По телеку - мультфильм про медвежат.
…и мне на все насрать - большую кучу.

Глава десятая. Про СМИ и секс.
Предпочитаю женщину - одну.
Не в два смычка, не в шелковых платках,
тем более, не розгами по ляжкам.
Когда-то пробовал, но все это - туфта.
Мне также безразличен вид старух.
Был у меня когда-то некий друг -
очередной непонятый художник.
Он рассказал мне про пикантный дождик.
Наш разговор тогда внезапно стух -
и мы не виделись с тех пор ни разу.

Суть в том, что безразлично, кто и как,
и чем, и почему, и сколько кряду.
Проблема ведь не в шелковых платках,
не в том, что мать дает родному брату,
а фермер отодрал свою овцу,
при этом привязав жену к постели,
чтоб ей разбрызгать сперму по лицу.
Не в том проблема, что они потели.
И, уж тем более, не в том, что шеф
никак не женится на секретарше,
которой подливает в кофе джеф.
Хуйня и то, что - делаясь постарше,
мужчины чаще смотрят на детей.
Пусть себе смотрят - лишь бы не кусали.
Бывают и такие, кто блядей -
да так, чтоб с вазелином или в сале.

Накрашенный самец в чулках и юбке
мне непонятен. Но - беда в другом.
Пусть делает, кто хочет - что угодно:
хоть уебётся насмерть. Мне-то что?
Мой зад - в порядке. Я - люблю иное.
Предпочитаю женщину - одну.
Совсем не обязательно, чтоб раком -
и только так - при полной темноте.
И чтобы все заканчивалось браком.
Или - совсем каким-нибудь кошмаром.
Мне тяжело представить, например,
молоденькую девушку с клошаром,
или слепых - хоть даже и Гомер…

…я о другом. Пусть будет все, как есть,
пусть существует масса удовольствий,
понятных только тем, кто любит так,
а не иначе - пусть все будет.
Но:
Зачем мне знать подробности - такие,
после которых сложно засыпать?
Недавно прочитал о том, как кием
она ему прочистила гузло,
а он - вдруг обосрался - ей назло.
История судебного процесса
попалась на газетной полосе,
в которой фигурируют - принцесса
и некий продавец тортов безе.
Последнему изрядно подфартило,
когда ему принцесса отдалась.
Чуть ниже был рассказ про педофила,
любившего подростка в третий глаз.
А вот - обложка "модного" журнала:
каким-то чудом изогнув бедро
и пальчиком прикрыв дупло анала,
фотомодель рассказывает про
превратности своей тупой карьеры:
любовники, расчетливый минет.
Название - "На гребне нашей эры".
Другого "гребня" в нашей эре нет?
Газетный рай - одни сплошные жопы
среди политики и ядерной зимы.
Мир создан по подобию секс-шопа.
И это - мы. За каждой буквой - мы.

Но если вдруг - в начале было Слово,
которым разрушали города,
то - нам не так, чтоб долго, ждать осталось.
Вот-вот, как Атлантида - все ко дну.
Европу залило уже по крыши.

Предпочитаю женщину - одну.
И пусть смывает Праги и Парижи.

Эпилог.
Опять ходил на улицу - гулял
и думал о развитии сюжета.
Буксую что-то. Видимо - хорош,
достаточно. Выходит все корявей.
Хотел еще добавить пару глав,
но как-нибудь потом - в ином разрезе.
Остались за бортом - моя тюрьма,
мои литературные потуги,
мои родители… Моя картина мира,
как минимум - скупа и неполна:
при том, как я сумел о ней поведать.
Достаточно. Когда идет волна -
необходимо вовремя закончить,
иначе текст покажется дерьмом,
размазанным фактурно по бумаге.

Пожалуй, надо было отразить
причины, из которых вытекает,
что я не кто иной, как паразит,
а жизнь моя - всегда была такая.
Возможно, надо легче рифмовать
и пристальнее вглядываться в слово,
но мне по барабану это все -
до фонаря, до жопы, до пизды.

На улице нет ни одной звезды -
все спрятаны дождем за облаками.
В такую очень пасмурную ночь
мне очень жаль простого космонавта,
невидящего огоньков Земли,
которых очень сильно не хватает,
когда хуяришь очень высоко
на очень невъебенных оборотах,
заматывая кольцами орбит
космический, инопланетный быт -
жратву из тюбиков, колеса витаминов,
скафандр навыпуск, яркий лунный наст…

…я на Земле - сижу - почти как Иов,
дописывая свой Экклезиаст.

На улице нет ни одной звезды.
Пусть незакончено - мне это до пизды.

Конец августа 2002 года

 

 

 

Высказаться?

© Алексей Рафиев