Вечерний Гондольер | Библиотека

Георгий Плужников

Рассказы

 © Георгий Плужников 2001-2002

Монолог и диалог 1

Тишина в темноте. 3

Рыбалка. 5

Простая история. 7

Белая ворона. 10

Сон. 12

Поэма о плохих стихах. 14

Она. 15

Борщ.. 18

Исповедь. 19

Он. 22

 

 

Монолог и диалог

Ну все, отстань, какая девка, ну что ты несешь, никого у меня нет, о чем ты говоришь, как ты можешь, нет, это с работы, ну хочешь, сама позвони ей, только неудобно, все-таки мать семейства, нет, ну не сорок. А что, в двадцать пять нельзя быть матерью семейства? Ну хорошо, неправильно выразился, давай теперь к словам цепляться. В какой прошлый раз?! Начинается… Давай закончим этот разговор, он неприятен нам обоим, я не хочу это обсуждать, не хочу, замолчи! замолчи, я сказал! заткнись, дура, что же ты мне все настроение испортила! как всегда, пришел домой, как человек - довольный, веселый... я сказал, не навеселе , а веселый, не перебивай меня, когда я говорю! Куда пошла, дай мне закончить, ты сама начала этот разговор, дай мне закончить, Не ори на меня! Я знал, что все так закончится, ты и тогда вела себя так же, я надеялся, что ты изменишься, нет, нет! Я не хочу этого слышать, не хочу! Я ору? Это ты орешь, замолчи, замолчи, я сказал! Все. Ты куда? Ну правильно, давай, чеши, давай к маме, хочешь - к чертовой бабушке, у тебя куча родственников в этом сраном городе, который мне никогда не нравился, здесь все такое, все. Что?! Да потому, что любил тебя, дуру. Да. Да. Да, я сказал, и сейчас. Ты слышала, незачем переспрашивать. Ну и что. Все равно, мне все равно, что ты думаешь.


II.
Ну ладно, все, хватит. Все, прости меня, все, извини, все, я вспылил, но ты не права, ты все это нач…все, спокойно, все… какие бляди?! о чем ты говоришь? Что ты знаешь, о чем тебе рассказали добрые люди и что это за люди такие, блядь, добрые? Достала, ухожу…Ты им веришь, ты мне не веришь, я-то думал, что я твой муж. Муж! Я сказал, не лезь ко мне, отстань! Все, устал я от тебя, надоела мне вся эта гребаная жизнь. Тебе вечно все кажется - ты крестись ходи все время, какие юбки?! Я на работе и дома, я к Славе Зайцеву на юбки не хожу смотреть, да и некогда мне! Какая ни есть, а все работа, ты дома сидишь, дурью маешься, башку себе черт знает, чем забиваешь, а когда накапливается все это, вываливаешь на меня. Замолчи. Замолчи!!! Все, я ухожу спать.





III.


…Молчу, потому что не хочу с тобой разговаривать. …

…Да, отвернусь к стене и буду молчать…

…Ну…да.

…давай…иди сюда…ближе…я тоже…


IV.

Доброе-доброе, с чем кофе-то? Хорошо…Эх, если б сейчас не на работу, совсем было бы хорошо. Ну ладно, я пошел.

V и все.
- Да, Ирочка, ну и слышимость в этих новостройках, не чихнешь без того, чтоб по крайней мере пятеро соседей «будьте здоровы» не сказали. А эти-то, эти - весь вечер проорали, а с утра-то, как голубки прям. Только ее что-то и не слышно было, все он на нее наскакивал.
- Его, Лерик, жена через пять дней после свадьбы бросила, уж год тому назад, только он этого никак понять не может, поверить…Вот такие дела.

 


Тишина в темноте

Тишина. Ничего не слышу. Ни звука. Словно оглох. Я только что проснулся и еще не открыл глаза. Тишина настораживает. Срочно открыть глаза. Толку-то. Темно. Темно и тихо. Это не просто тихая и темная ночь. Тишину и темноту ночи я знаю, всем они знакомы, всем, кто когда-нибудь просыпался ночью в пустом доме. Нынешняя темнота и тишина меня пугают. Я не слышу ни одного звука, присущего ночи. Я не вижу ни малейшего луча, ни единой сумрачной картинки, которую обычно даже не видишь, а скорее представляешь себе, предугадываешь. Я не вижу и не слышу ни-че-го. Я слеп и глух. Слеп, как крот, и глух, как пень.

Может, я и вправду ослеп и оглох одновременно? Но когда и почему? Я должен был бы это запомнить. Ни с того, ни с сего люди не глохнут и, тем более, не слепнут. Может, была причина? Не помню... Все возможно, потому что я ничегошеньки не помню. Сомневаюсь, что даже напрягшись изо всех сил, я что-либо в состоянии был бы вспомнить. Маловероятно. И все же, сейчас окончательно проснусь и буду вспоминать... Проснулся. А спал ли я? А может, я умер? Говорили мне, что после смерти нет ничего, но не до такой же степени!

Что же со мной такое? Ну никаких ощущений - ни приятных, ни неприятных. Как бы мне хотелось почувствовать хоть что-нибудь! Радость, боль, голод, ну хоть что-то... А у меня мое нынешнее состояние даже тревоги не вызывает. Интерес, может быть, или любопытство. Словно во сне. Видишь угрозу, десятой части которой в реальной жизни хватило бы на то, чтобы начать заикаться, если, конечно, инфаркт не опередит, но не боишься. С каким-то слабым интересом наблюдаешь за происходящим, спокойно. Будто это тебя и не касается. Ну точно, это сон. Я сплю, я просто проснулся во сне, так бывает иногда. Сон-матрешка. Наверное, и больше двух снов во сне может быть, причем не последовательных, а вложенных один в другой. И что же делать? Смерть, как хотелось бы проснуться. Ужас, как хотелось бы. Нелепо, что желания описываются словани "смерть" и "ужас", но именно так и можно объяснить себе, насколько тебе этого хочется.
Интересно, сколько это будет длиться? Лежу и рассуждаю уже в течение... не знаю, какого времени. Нет тут времени, нет его ощущения. Да и лежу ли я? С уверенностью сказать этого тоже не могу. Также и без уверенности. Никак не могу. Я не слышу того, что говорю, а губы не ощущают произнесенных слов. Тишина. Не гулкая, не монотонная, а... никакая, просто полное отсутствие звуков. Сколько, интересно, еще в ней находиться? Когда же, наконец, я проснусь, очнусь, приду в себя? Нет у меня на это ответа, нет.

 

А вдруг это навсегда, вдруг это не сон, вдруг это не временный кошмар, а состояние, в котором мне суждено пребывать теперь до скончания веков? Нет, конечно, это ночной кошмар - и больше

ничего. Надо лишь проснуться - и все встанет на свои места. Проснуться, очнуться и, может быть, целый день с содроганием вспоминать это длящееся сумасшествие.

Проснись же, наконец, проснись, проснись! Стоп. Не паниковать. Просто надо проснуться. Нет ничего проще. В кошмаре главное - осознать нереальность происходящего, сон выдают детали. Нереальность моего нынешнего бытия очевидна, так в чем же дело? Выскользнуть, скорее прочь отсюда! Прочь!
Я проснулся. Я знаю, я проснулся, я больше не сплю. Вслушиваюсь, жадно пытаясь впитать все, что приготовило мне утро. Пока глаза окончательно не проснулись, не пытаюсь оглядеться. Просто вслушиваюсь.

Тишина. Ничего не слышу. Ни звука. Словно оглох. Я только что проснулся и еще не открыл глаза. Тишина настораживает. Срочно открыть глаза. Толку-то... Темно. Темно и тихо. Это не просто тихая и темная ночь. Тишину и темноту ночи я знаю, всем они знакомы, всем, кто когда-то просыпался ночью в пустом доме. Нынешняя темнота и тишина меня пугают. Я не слышу ни одного звука, присущего ночи. Я не вижу ни малейшего луча, ни единой сумрачной картинки, которую обычно даже не видишь, а скорее представляешь себе, предугадываешь. Я не вижу и не слышу ни-че-го.

 


Рыбалка

Рыбак сидел у озера, низко опустив удочку, почти над самой водой. Время от времени тихо рыча, у ног Рыбака лежал старый Рыжий Пес. Обычно чутко спящий, на этот раз Пес глубоко погрузился в свои собачьи сновиденья. Дремал и Рыбак.

Рыбалка была прописана Рыбаку сыном-врачом, она никогда не была увлечением, более того, периодически выезжавший на рыбалки с друзьями Рыбак, ловил рыбу первый раз. Обычно все рыбалки были не чем иным, как выездными посиделками с другими Рыбаками, после чего наш Рыбак мучился головными болями и полным отсутствием желания что-либо делать. В такие моменты пес мог залезть на диван или принести кость в комнату, где собиралась семья Рыбака, без опасения услышать грозный окрик хозяина или свист туфли в воздухе. Единственное, чего не мог позволить себе Рыжий Пес в такой день, - это громкий лай. Почему-то это выводило Рыбака из себя.
Но шло время, Пес состарился. Чуть медленнее, но все же вместе с Рыжим состарился и Рыбак. Сначала он стал реже выезжать на рыбалку, а потом и вовсе перестал. Псу не хватало тех дней вседозволенности, что случались после рыбалки, а еще больше ему не нравилось то, что он стал задыхаться даже после небольшой пробежки и у него начала лезть шерсть. Он стал хуже видеть, а позже - и слышать. Рыжему Псу очень хотелось вновь стать молодым, чтобы бегать за кошками, а главное, ему стало чего-то не хватать. Чего точно, Рыжий не помнил, помнил лишь, что это было связано с молодостью и еще с одной симпатичной молодой сеттершей, жившей неподалеку. Кажется, ее звали Дженни, или Джесси, или что-то в этом роде. Вот и память начала подводить... В общем, пни Рыжего пса собачий дьявол, разбуди его, спроси, что он попросил бы за свою рыжую собачью душу, Пес, не задумываясь ни на минуту, не вертя головой, как несмышленые щенки, бодро пролаял бы: "Стать молодым, быстро и долго бегать, хорошо слышать и видеть и, наконец, это...ну, Джесси, или Дженни, или как там ее, да не важно". Но то ли собачий дьявол был занят, то ли душа Рыжего Пса ему по каким-то причинам не подходила, но ожидал Пес смерти от старости, и ожидать предпочитал ее во сне.
Несмотря на разницу в возрасте и биологическом строении, желания Рыбака были довольно близки к тому, чего хотел Рыжий Пес. Рыбака, конечно, мало интересовали кошки и Дженни, но, в основном, ему было нужно то же самое, что и Псу. Он был стар и очень устал от жизни, но готов был отдать многое, лишь бы, хоть ненадолго, стать вновь молодым и цветущим мужчиной, перспективным работником, молодым папой, кем угодно, лишь бы не почетным пенсионером, который мучается гипертонией и, по совету сына, в свое время со скандалом и криком втиснутого в мединститут, понижающим давление на рыбалке и избегающего стрессов.

Сейчас давление не мучило, напротив, Рыбака усыпила тихая гладь озера и отсутствие поклевок за долгое утро. Рыбак крепко спал. Так крепко, что, сохраняя вертикальное положение, со стороны смотрелся как памятник или приведение. Ему снились рыбалки и отпуска, заседания и банкеты, повышения по службе и проводы на пенсию. Картины жизни мелькали у него перед глазами, как перед смертью. Да так оно и было. Рыбак был стар и умирал. Рыбак спал.
Из омута у берега заброшенного озера, на берегу которого спали Рыбак и Рыжий Пес, к поверхности подплыла Рыбка. Она была голодна уже много лет. Она жила всегда, и, в отличие от Пса и Рыбака, собиралась жить всегда. Она была красивого золотого цвета. Она не была похожа на других рыб -  рыб, которые вылуплялись из икринок, мальками играли на берегу и умирали либо от старости, либо в ушице более удачливых коллег Рыбака. Рыба поднималась к поверхности очень редко, поднималась поесть, потому что, несмотря на то, что умереть от голода она не могла, голод она все же ощущала. Рыбка не любила подниматься, ведь часто, охотясь за едой, она попадала в руки к Рыбакам, и приходилось исполнять их глупые желания, чтобы быть отпущенной в родной омут. В этот раз она неохотно подплыла к крючку, широко открыла рот, и застыла в изумлении. Крючок был пуст.

 


Простая история

Это началось в день моего рождения. Точнее – в ночь на день моего рождения. В три часа ночи меня разбудил телефон. Я думал, я был уверен, что кто-то из друзей уже отмечает и решил мне позвонить, поздравить первым. Пока я раздумывал, поблагодарить за такое внимание к моим датам или выругаться за столь поздний звонок, из трубки прошелестело:
- Привет, ты кто?
Голос был молодым и женским. И совершенно незнакомым. То есть абсолютно. Я не нашелся сразу, что ответить. Знаете, иногда трудно сразу ответить на такой простой вопрос.
- Кто ты? – повторила трубка.
- Я вас знаю? – спросил я, - Вы уверены, что звоните мне?
- Нет, не знаешь. Да, уверена. Это же ты…
Ну конечно, ошибка, пьяный розыгрыш. Повезло… А я хотел выспаться. Надо же. Повешу трубку - и спать. Слава богу, еще не совсем проснулся.
- Вы знаете, я, наверное, сейчас повешу трубку, думаю, вы все-таки ошиблись
- Не вешай, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
На том конце провода начиналась истерика.
- Прошу тебя, подожди, очень прошу, не вешай трубку!
- Почему?
- Я прошу тебя, не вешай… Я выхожу завтра замуж.
- Поздравляю Вас и того счастливца, но при чем…
- Я не знаю, надо ли… Не знаю, выходить или…
- Вы думаете, я знаю? Почему Вы решили позвонить мне? Выходите… Или не выходите. Я понятия не имею, стоит ли Вам выходить замуж вообще. Как, интересно, он отнесется к Вашей привычке звонить по ночам незнакомым людям и спрашивать совета? Да еще и в таком вопросе…
- Подождите, я решила… Решила, что позвоню и сделаю так, как скажешь ты.
- Я?
- Именно. Я так решила.
- Вы. Решили. А я тут при чем? Все, простите, мне нужно…
- Спать? Как ты можешь спать, когда перед тобой такая дилемма?
- Передо мной? Спокойной ночи…
Я повесил трубку. Закурил. Понятно, чья-то дурацкая шутка, приуроченная к дню рождения, подарок. Дурацкий, надо сказать, подарок. А голос у нее красивый. Но почему она мне тыкает? И в чем соль этой шутки?
Конечно, телефон зазвонил опять. Я подождал пару минут, надеясь, что она повесит трубку. Не повесила. Я взял трубку.
- Алло?
- Это опять я… И по тому же вопросу
- То есть, телефон Вы набрали не случайный?
- Нет.
- Но почему мой?
- Ответишь на мой вопрос - я отвечу на твой.
- Хорошо, задавайте.
- Я уже спросила: выходить ли мне за него?
- Вы издеваетесь? Ну поймите же, милая девушка, я не могу давать таких советов, я не могу брать на себя такую ответственность, это, знаете ли, каждый для себя сам решает. Я же не спрашиваю Вас, кого мне пригласить завтра на день рождения…То есть сегодня…
- Поздравляю…
- Взаимно. Поймите, девушка, ведь это Вы выходите замуж, и если вы решились, подали заявление, сшили, видимо, платье и пригласили гостей, значит, нашлись доводы в пользу этой свадьбы. Зачем Вы спрашиваете меня?
- Скажи. Пожалуйста. Да или нет?
- Не скажу. Я что, знаю Вас? Или его? Может, он кто-то из моих друзей и вам надо узнать о нем?
- Нет. Просто скажи. Мне нелегко было найти тебя.
- А зачем было меня искать? Почему я?
- Помнишь сделку? Сначала ты мне отвечаешь, а потом я…
- Я не дам совета. Нет.
- Пожалуйста, уже утро скоро.
Я закурил опять. Нет, с этой сумасшедшей надо что-то делать. Может, выключить телефон?
- Если ты мне не ответишь, я буду считать, что ты посоветовал не выходить за него. Если ты положишь трубку и не подойдешь к телефону до завтра...

Вот так. Надо было раньше выключить. А может, послать подальше эту дамочку, пускай выходит? Почему же она мне позвонила?
- Может, Вы мне расскажете о себе, о нем? Может, я и попытаюсь что-нибудь…
- Нет, не расскажу, и пытаться не надо. Просто скажите: да или нет?
- Вы издеваетесь? А вот скажу наугад, мучайтесь потом.
- Да! Да! Просто скажи, выходить или нет?
А, пускай выходит. Разведется, в крайнем случае. А так, мужика, может, хорошего упустит. Неужели это я всерьез? Да я же ее не знаю даже…
- Выходите, выходите…
- Спасибо тебе, - сказала она и повесила трубку.
Поверите, я тогда так и не уснул. Клевал носом весь свой день рождения. И вглядывался в лица пришедших друзей, выискивая возможного шутника. Наверное, я показался неучтивым и подозрительным хозяином. Думаю, да…
А она позвонила. Где-то через год. Так же, часа в три ночи. И спросила:
- Я собираюсь новое дело открывать, стоит ли?
- Ага, просто ответить, да или нет? Так?
- Помнишь, спасибо тебе. Так как?
- А Вы помните, что обещали ответить на мой вопрос, но так и не ответили. Вы же случайно на меня попали?
- Ах, да… Нет, конечно, не случайно. История простая, мы встречались.
- Мы встречались?
- Нет, в смысле, встретились однажды, в сберкассе…Ты посоветовал мне улыбнуться и лотерейный билет купить. Знаешь, он выиграл. Я потом тебя увидела, разыскала твой телефон… Извини…
Сейчас она звонит мне несколько раз в неделю. И все время по ночам. Она богата, счастлива, самостоятельна, у нее двое детей, отличный муж, бурная и интересная жизнь, свое дело. А я редко высыпаюсь.

 


Белая ворона

 

Она родилась в небольшом и старом городке, по случайности возникшем часах в трех пути от столицы. Ничем не отличалась от своих товарок - может, чуть полней была. Переживала, наверное, свою полноту, но не в ней ведь дело. Короче говоря, если бы не произошла эта история, так о Ней никто и не вспомнил бы.
С самого раннего возраста она слышала одно и то же – о какой-то миссии. Сверстницы все уши прожужжали, что не все из них достойны выполнить миссию, многие дойдут только до подготовки, до тренировки, но самая главная цель, цель Их жизни, Их существования – именно миссия, а не какие-то подготовительные работы. По правде говоря, никто из Них не знал, в чем состоит эта их главная Цель, но почему-то были уверены, что честь претворения плана в жизнь выпадет именно им.
Она не стремилась к этой Цели. Она очень-очень, больше всего на свете хотела знать, в чем состоит миссия, цель ее и сотен других таких же жизней, суть их существования. Ей не было безразлично, как закончится ее существование и ради чего она умрет. Она побаивалась безвестности и посматривала с опаской на своих сестер и подружек - так уж воодушевленно и смело они размышляли вслух о том, каким славным и полезным будет окончание их – нет, не просто карьеры, а самой жизни. Иногда Она выражала робкие сомнения: мол, а настолько ли это нужно, полезно, а вдруг это повредит кому-нибудь? Меньше всего Ей хотелось принести кому-нибудь горе и страдания. «Дура», - ворчали подруги, – «из-за таких, как ты, нас и зовут дурами».
Иногда к ним в комнату приходил молчаливый немолодой усатый человек в бесцветной одежде, сидел часами, молчал или напевал себе под нос песенки. Она не раз пыталась расспросить его о своей судьбе и Цели, но человек не отвечал, то ли не слыша ее, то ли не желая разговаривать с такой дурой. Часто усатый уводил с собой часть ее подруг, иногда с ним появлялись новые. Она удивлялась: неужели у этого человека Цель заключается в том, чтобы сидеть тут в одиночестве, мурлыкать нехитрые мотивчики, бормотать себе под нос? Ведь Цель подразумевает нечто разовое, однократное, после чего уже нельзя быть. Однако, возможно, у немолодого усатого человека было свое Предназначение.
Так как занятий особых не было, частенько она лежала и фантазировала о своей Цели, а также Цели своих подружек и Цели человека. Это, в общем, и занимало все ее время. Пока усатый не пришел и не забрал ее с собой, предварительно закрыв в темный ящик.
Она увидела свет, в тот же момент почувствовала, как чьи-то руки засовывают ее в черный металлический пенал с узкой прорезью, сквозь которую попыталась оглядеться. Но ничего не получалось, щель была узкая, а сзади уже напирали подружки, которые явно волновались и радостно пищали: «Цель, цель!». Вот и последний свет исчез. Пенал вогнали в какой-то темный коридор, ничего не стало видно, лишь некоторые звуки доносились снаружи.
«Именем Союза Советских… …приговор привести в исполнение», - услышала Она и все поняла. Поняла и застряла. Застряла, потому, что была не такой глупой и восторженной, как подруги, не такой безразличной. Она была умной Пулей, умной и доброй, хотя, может, чуть полней других.

 


Сон

Сережка распахнул глаза широко и сразу, проснувшись так, как просыпаются только дети - без головной боли, спокойно и в предвкушении нового дня. Ему было лишь одиннадцать, и еще много времени оставалось до того, как заботы и проблемы заставят его постареть и погрустнеть. А пока... Недавно кончились каникулы, да и сегодня в школу было не надо. Сережка выбежал на кухню, где, как ни странно, была мама, пришедшая с ночного дежурства. Непривычно, потому, что обычно она приходила с работы позже, когда Сережки уже не было дома. Мальчик обхватил мать за пояс, прижавшись к ней.
- Привет, мам.
- Сереж, садись завтракать.
Мать не была излишне нежной с ним. Она воспитывала сына одна и старалась относиться к нему строго, без «соплей и сюсюканий», по-отцовски, хотя иногда ей очень хотелось прижать его к себе и расцеловать.
- Иду.
Сережа сел за стол и стал лениво размешивать молочную рисовую кашу, которую терпеть не мог, сколько себя помнил.
- Мам, а мне сегодня такой сон приснился...
- Страшный?
- Нет, мам, не страшный, а такой, интересный. Как будто бы я уже взрослый, а ты у меня...- мальчик замялся.
- Старая?
- Ну нет, не старая, ну...не такая, как ты сейчас.
- Ох ты и дипломат! Ну-ну, что ты там еще видел?
- Я как будто уже такой большой, у меня лысина вот такая небольшая на лбу, и еще я ношу костюм с галстуком. Вот.
- И все? А я в чем?- мать улыбнулась, понимая, что такие вот истории у мальчишек могут состоять из совершенно любого сочетания правды и фантазий.
- Ой, да я не помню. Красивая такая. Только я тебя совсем мало видел.
- А что же ты видел?
- Себя. Я большой начальник в каком-то банке. Самый главный. И все меня слушают.
- Хорошо. Вот, будешь учиться хорошо - станешь самым главным начальником.
Про себя подумала: «Как же, у этих начальников и свои дети есть, а в институты эти со стороны не пробьешься». Но не могла же она сказать об этом Сергею.
- А сколько тебе там лет?
- Не знаю. Но взрослый, совсем большой.
- А ты там женат? - она уже включилась в эту игру.
- Да. На красивой, - Сережа смутился, но улыбнулся.
- А кто она? Кем работает?
- Она дома сидит. А раньше ходила по сцене, новую одежду показывала зрителям. Красивая, - повторил он.
- И что же, у тебя большая зарплата?
- Не знаю. Наверное.
- Машина, дача?
- По-моему, есть.
- Так, выходит, ты счастливый и довольный?
- Знаешь, мам, мне кажется, не очень. Я все время грустный. Ни разу не улыбнулся.
- Странно. А ребенок, Сережа, ребенок у тебя есть, в твоем сне?
- Я не видел, но знаю - двое. Близнецы. Учатся в Англии.
- В Англии, значит. А сам-то ты где, в Америке? Ладно, хватит, ешь давай, фантазер.
- Ну ма-а-ам!
- Без «нумам», бери ложку и ешь кашу. Намазать тебе хлеб «Виолой»? И давай, поторапливайся, мне еще выспаться надо.
Сережка как раз никуда не торопился. Он собирался встретиться с одноклассниками и погулять, по телевизору все равно ничего не было. В школу им не надо было идти, потому, что умер Брежнев.

...
- Сергей Сергеевич, вас Кудрявцев из Центробанка, будете говорить? - разбудил его звонкий голос секретарши, проникший прямо в сон.
- Катюша, скажи, я сам его наберу через полчасика. И можно мне кофе покрепче? Спасибо.
- Да, Сергей Сергеевич.
Странный сон какой-то. Сколько раз себе говорил, что надо дома высыпаться, а не в офисе, лицом в бумаги, по двадцать минут урывками. Вот и голова теперь трещит. И все же странно. Было или не было? Все в этом сне выглядело, как тогда: и мать, и квартира, и кухня. Но был ли на самом деле тот разговор, он не помнил.
Сергей Сергеевич глотнул принесенного Катюшей кофе, достал записную книжку и набрал номер. Долго не отвечали.
- Алло, мам, здравствуй. Мне сегодня сон приснился. А? Нет, не кошмар, но мне надо тебя спросить кое о чем.

 


Поэма о плохих стихах

 

Мои стихи - плохие. Это точно, я знаю. Они напоминают всем детские каракули - образные и кривые. Вот и стихи такие же кривые. И может быть, даже немного образные - ведь какие-то образы они навевают, эти стихи. Но кривые - это точно. И то ли кривая линия в этих стихах напоминает детский рисунок, то ли небо оранжевого цвета. Что-то не так. Я знаю. Я их читал. Я писал их, и они мне не нравятся. Но они мне дороги, как дорога родителям мазня их детей, которую в голову не придет назвать живописью, но которая - рисунки. Я пишу стихи, но это - не поэзия. Не поэт я, ибо стихи мои отвратительны и малохудожественны. Их не возьмут в альманах, но они дороги мне - дороги именно оранжевым небом и кривой линией, именно слабой рифмой и отвратительно исполненным художественным приемом.
Что ж, есть живописцы маститые, с персональными выставками, с миллионными ценами на полотна; иногда они становятся классиками, не успев умереть; их картины - шедевры (так говорят). Есть арбатские мастеровые художники, творящие картину за полчаса и за полчаса ее продающие. И, наконец, есть люди, которые рисуют картинки на полях записных книжек и газет. Я на этих полях пишу стихи.
Я не претендую на славу - я пишу слабые стихи. Можно предположить, что я когда-нибудь получу Нобелевскую премию. Возможно. Я не знаю, за заслуги в какой области. Главное, я знаю, за заслуги в какой я ее не получу, ведь Нобелевскую по литературе не дают за плохие стихи. Зарисовки на полях газеты  не выставляют в картинных галереях. Да их даже знакомым не показывают.
Написал, перечитал, газету выбросил. Жизнь стихов таких - как жизнь газеты. Как только подстилка твоему попугаю будет нужнее, чем что-то, написанное на ней, - стихи станут оформлением интерьера для тюремной камеры твоего пестрого, как толпа арбатских художников и говороливого, как нобелевский комитет, пернатого соседа
.

 


Она

Ее Первым мужчиной был однокурсник Саша. Все случилось достаточно обычно, как очень часто бывает в жизни. Он был Ее первым мужчиной, он же стал и первым мужем. Конечно, Она его любила. Но замужество было недолгим, с окончанием института окончился и брак. Она была благодарна Саше за то, что тот вытащил Ее из родительского дома и за руку привел во взрослую жизнь, куда, впрочем, сам входил неуверенно, наощупь. Спал он с Ней, как умел. Хотя тогда Ей еще не с кем было сравнивать. Разошлись они мирно, но друзьями так и не стали. На память о нем осталась лишь звучная красивая фамилия и куча технической литературы на книжной полке.

Потом был Второй. Его звали Вячеслав Николаевич, и он был Ее первым начальником. Вячеслав Николаевич был очень занятым человеком. Приходя к Ней домой, он то и дело посматривал на часы. К тому же он был очень привязан к своей жене, дочери отраслевого министра, и постоянно торопился домой. Конечно, Она любила его. Он был заботлив, добр, ласков, умен и хорош собой – все в меру. Обычно он бросался на Нее, молча, тяжело дыша, раздевал, но уже через минуту успокаивался и начинал бросать взгляд на часы. Потом так же стремительно одевался, целовал ее в щеку и убегал. Он никогда не дарил ей цветов, зато почти всегда приносил какие-нибудь продукты. Когда Она уволилась, Второй просто исчез. Перестал звонить и приходить к ней. На память о нем остались лишь красивые бутылки из-под импортных ликеров и отвратительное отношение к мужчинам, которые постоянно смотрят на часы.
По прошествии какого-то времени появился Третий. Он был художником – лучшим художником в мире, по его собственному убеждению. Его звали Алик. Альберт или Альфред – Она так и не узнала. Она просто звала его Аликом, как, впрочем, и все их друзья, коих тогда было много. Алик был красив, высок, носил бородку-эспаньолку, и длинные светлые волосы были красиво разбросаны по его плечам. Он почти всегда был немного навеселе, но никогда Она не видела его пьяным. Они часто гуляли вместе по улицам, заходили в гости к его друзьям, таким же молодым и талантливым, как он, художникам, поэтам и музыкантам, и жизнь казалась ей бесконечным весельем. Конечно, Она любила его. Он принес в Ее жизнь ощущение постоянного праздника и красоты. Она любила даже просто смотреть на него. Особенно Ей нравилось, когда он говорил. Он говорил умные, очень красивые, хотя и непонятные вещи. Это Ее завораживало. И еще Ей нравилось, когда он поправлял свои длинные красивые волосы. Третий был для Нее красотой. Все, что он делал, было красиво: он красиво жил, красиво любил Ее, красиво изменял Ей и красиво ушел. Их любовь закончилась прощальным ужином при свечах. Втроем. С его новой любовью – черноглазой натурщицей лет семнадцати. От него Ей остались пара непроданных картин и подарки – альбомы живописи.
Четвертый появился почти сразу. Антон. Один из друзей Третьего. Он продолжил Ее праздник жизни. Пожалуй, он не был красив, не был столь красноречив, как Алик, но с ним было интересно. Он был Игроком. Играл на бильярде, на бегах, в карты, просто заключал пари. С ним Она разучилась обедать дома - они всегда ели в ресторанах. Конечно, Она его любила. Да и как можно было его не любить? Азарт превращал его глаза в кошачьи, светящиеся ярким, пылающим светом. Правда, в постели он был куда спокойней. И все же с ним было хорошо. Иногда Ее обижала его холодность, его спокойствие, какие-то посторонние мысли, отражавшиеся на его лице, когда они лежали рядом. Но он всегда говорил, улыбаясь: «Знаешь, киса, некоторые любят так, что ангелы плачут, а я - так, что черти улыбаются. Каждому свое». И Она успокаивалась. Антон дарил красивые новые вещи и ношеные кулоны, кольца и серьги, часто приходил домой с цветами. Цветы, вообще, не переводились в Ее доме. Жизнь была простой и приятной. Не верилось, что могут быть какие-то заботы. Но они начались. Сначала - долгий период безденежья, постоянные размолвки, начинавшиеся с его молчаливого раздражения. Она понимала, что он стал проигрывать деньги. Дальше – больше. Он стал уносить из дома преподнесенные Ей в лучшие времена подарки. А потом - и Ее вещи. Она больше не видела цветов, забыла дорогу в рестораны. В его жизни началась черная полоса, окончание которой Ей так и не суждено было увидеть – его посадили в тюрьму. Прощания не было, просто больше они не встречались. На память об Антоне у Нее остались лишь пара дюжин новых карточных колод да десяток ваз, в которых когда-то были цветы.
Пятый стал Ее вторым мужем и отцом единственного ребенка. Все звали его Серега. У него не было ничего общего с предшественниками. Он был очень высоким и крупным мужчиной с темными волосами, сросшимися бровями и большой черной бородой. Чем-то он напоминал капитана, а его зычный и уверенный голос лишь усиливал это впечатление. Все это не могло не произвести на Нее, уставшую от совсем других мужчин, впечатления; особенно Ее покорила его уверенность и простота, знание жизни и полное отсутствие колебаний в любых ситуациях. Конечно, Она его любила. Она любила готовить его любимый борщ, смотреть, как он его ест, ложка за ложкой, покряхтывая и вытирая топку рта кусочком хлеба. Она смотрела, как кусочки капусты висели на его бороде, как очередная стопка водки исчезала в нем. Все это нравилось Ей, внушало уважение и спокойствие, он производил впечатление той самой «каменной стены», о которой Она мечтала. С ним Она перестала задумываться о будущем, полагая, что вот именно такой жизни Она и желала. Его грубость Она относила на счет его натуры, уверяя себя в том, что это еще один показатель его уверенности в себе и их общей судьбе. Потом появился Сережка. Сергей Сергеевич. Смешной маленький мальчик, совершенно не похожий на отца, он стал той точечкой, вокруг которой завертелся Ее мир. Всю любовь, которая у Нее еще была, Она выплеснула на эту частичку ее счастья. Но Пятый был далек от этого счастья. С рождением Сережки он сильно изменился. Не то что-то случилось само по себе, не то Ее отношение к отцу ребенка стало другим, но Ее стали мучить те черточки его характера, что еще вчера приводили в восхищение. К тому же Серега стал пить. Первый раз за всю Ее жизнь любовь не вспыхнула и сгорела, а стала медленно затухать. Он каждый день приходил с работы пьяный, просил ужина, но не становился добрее, поев, а напротив, все больше раздражался и срывался на крик. Он приходил все позже и позже, пьяней и пьяней, ел, толкал Ее на кровать, не слушая, и грубо, с рычанием вламывался меж Ее бедер. Она перестала его любить, Она уже только терпела его. Когда он ударил Ее, иссякло и терпение. Они развелись. С криками, скандалами, не сразу - но он ушел. И оставил Ей на память разбитую гитару и сына Сережку.
Шестой пришел не скоро. Очень скромный, светловолосый юноша, он был моложе Ее почти на десять лет. Его звали Романом. Они случайно познакомились, и все их отношения носили какой-то случайный характер. Конечно, Она его любила. Он был нежен, ласков с нею. Он был красив, вежлив и образован, любил классическую музыку, ставил Ей все эти бесконечные оперы, арии и опусы. Роман хорошо относился к подрастающему Сережке, но ни другом, ни отцом ему так и не стал. И все же в доме была идиллия. Его постоянное спокойствие передавалось и Ей. Хотелось, чтоб так было всегда. Жизнь с Романом не отличалась ни богатством, ни длинными загулами, ни постоянными походами в ресторан, она нравилась Ей, такая простая и спокойная. Казалось, так будет всегда. Нет. Роман бросил Ее. Он ушел к своему другу, такому же любителю классической музыки, только старше лет на двадцать. От Шестого Ей остался кот неизвестной породы и куча виниловых пластинок.
Седьмой пробыл с Ней три дня. Димка. Муж Ее двоюродной сестры, который приехал из родного Воронежа в командировку. Она сразу полюбила его. А как же? Он приехал такой веселый, яркий, достал из сумки бутылку вина для себя и хозяйки, коробку пряников и пластмассовый пистолет для Сережки. Весь вечер он шутил, рассказывал разные истории и байки, и невозможно было понять, когда он говорит правду, а когда шутит. Ему было, что рассказывать. С Димкой было очень тепло, радостно и интересно. Все заботы и проблемы отошли куда-то вдаль, и хотелось быть только сейчас, только сегодня. Получилось быть сегодня, завтра и послезавтра. Седьмой уехал, чмокнув на прощанье, даже не обмолвившись и словом о том, что может быть дальше. Дальше ничего и не могло быть. Димка оставил недопитую бутылку вина и пластмассовый пистолет.
Восьмого пока нет. Но он обязательно появится. Ведь Ей так хочется любви, тепла, спокойствия. Хочется иметь рядом интересного, яркого человека - человека, который станет отцом и другом Ее Сережке, человека, с которым, в конце концов, будет просто хорошо. А Она, конечно, будет его любить.

 


Борщ

Так, что мы здесь имеем? Борщ. Ну конечно. Что может быть банальней борща. Ладно, посмотрим, в некоторых заведениях борщ был просто произведением кулинарного искусства. Далеко не всегда, правда. Русская кухня, понятно. Сметана в крынке. Пробуем. Что ж, очень даже. Пожалуй, не хуже, чем в «Погребке». Запишем: «Борщ - один из лучших, очень красный, капуста почти незаметна и тает во рту, наваристо, даже жирно». Ага, кость с огромным куском мяса, «смерть вегетарианца»; дамам, строго следящим за своей фигурой, противопоказан, зато ненавистникам здоровой пищи и «стремящимся к началам» понравится. Сметана также густая, видно, деревенская. Вместо стандартных пампушек - подсушенные кусочки черного хлеба, натертые чесноком. Нормально. В общем, все очень даже неплохо и натурально. Водочка холодная. Не в графинчике, как ни странно, а в стопку налили. Ну да это потом. Сначала дело.
В ожидании горячего принесли пирожки и летний салат - именно так, салат после борща. Тоже все простенько, пирожки с капустой, правда, очень вкусное тесто, пышное и сладкое, не для худеющих. Салат, напротив, подойдет всем - рубленые листья салата, огурцы, помидоры.
Горячее: тушенная с мясом картошка. Принесли в деревенском горшке. Запах напоминает домашнее. Мясо нежное, с легким привкусом дымка, картофель также пропитан этим вкусом... что ж, очень мило. Даже очень. Чем-то напоминает «Говядину по-сельски» из «Горыныча». Но, пожалуй, получше будет. Вкус более натуральный. Очень хорошо.
Честно говоря, не такой уж большой поклонник я русской кухни, лучше бы поехал Чернин, его стихия, блинчики, там, пельмени всякие. Так, пока несут чай, посмотрю интерьер, ну и по поводу обслуживания пару строк напишу. В общем, спокойно здесь, хорошо. Эх, еще ужимать все придется, не могу же я в колонку всю эту писанину втиснуть. Господи, как же мне все это надоело, уехать, что ли, отдохнуть от всех этих кабачков, кантин, изб и якиторий. Да уж сколько собираюсь. Стоп, что это?! Мама?
- Эх, сынок, неужто не написался в своей Москве-то? В кои-то веки приехал к матери в деревню, разве нельзя поесть спокойно, без твоего этого блокнота? Ты что ж, и спать с ним ляжешь?

 


Исповедь

Здравствуйте. Кирилл. Что? Профессия? Это не так уж и важно. Просто я знаю все. Не надо, не улыбайтесь так, нет, я не скажу навскидку высоту Эльбруса и дату смерти Наполеона. Вы их сами не знаете. Я не энциклопедический справочник, и не специалист по решению кроссвордов. Я умею читать мысли. И знаю, что вы сейчас думаете. И вы тоже. Минуточку. Один из вас подумал, что я шутник, балагур и со мной будет весело, а другой - что я сумасшедший, и со мной надо быть осторожней. Секунду. Не перебивайте, пожалуйста. А во-вторых, вы подумали, что я так и скажу. Действительно, что может прийти в голову человеку, услышавшему такое признание... Я Вас понимаю, я бы тоже не поверил. И все же я расскажу одну историю…
Когда мне было четырнадцать, я внезапно стал терять слух. Сначала это было незаметно, а когда я перестал слышать учителей в школе и родителей дома, начались бесконечные походы по врачам и профессорам, клиникам и институтам. Отец угрохал уйму денег, коньяка и шоколада на все эти визиты, но светила лишь покачивали головой, разводили руками, ц
окали языком. Я даже стал гадать: а вот этот старый доктор с бородкой a la Chekhov, что сделает он: начнет цокать, разведет руками или покачает-таки головой? В конце концов, отец успокоился и все время повторял, что сделал все, что мог. Впрочем, так оно и было.
Мать взялась за мое лечение с другой стороны. С обратной. Ее двоюродная сестра, с которой они росли вместе, была большим специалистом в делах магии любого цвета, разного знахарства, травок и заговоров. Сама она меня лечить отказалась, сославшись на родственные отношения и сложность случая, зато месяца не проходило, чтобы не появился «настоящий чародей», который «Риту, ну ты помнишь, практически из гроба поднял» и который если уж не поможет, так точно подскажет, к кому обратиться. Не помогали. Зато подсказывали, и лечению их не видно было конца. Из всех помню одну лишь бабку со страшным загнутым носом, к которой добирались несколько дней, поскольку жила она в заброшенной деревеньке, где и жителей-то, по-моему, не было. Только жаждущие вылечиться от недугов и жили там. Так вот бабка эта, ошептывая и окуривая меня, тихо пробормотала: «Не бойся, малец, если бог что и отбирает, так обязательно что-то взамен даст». Не придал я тогда этому значения…
Что? Да, глухой. Читаю по губам, не без этого, но, вообще, мне это не нужно. Сами понимаете, вы еще собираетесь сказать, а я уже все знаю...
В общем, к шестнадцати годам я совершенно перестал слышать. Я помню возникшую зависть - нет, даже не к тем, кто слышит. К тем, кто никогда не слышал звуков. Им было легче, у них не было возможности сравнивать мир звучащий и мир безмолвный. Они всегда были готовы к тому, что они - другие, не как все. Передо мной же, молодым и амбициозным, разом захлопнулись сотни, тысячи дверей. Жизнь перевернулась, а я не успел к этому подготовиться. И вместо того, чтобы быть «как все, или лучше», я стал стараться стать «как все, кто не слышит звуков».
Отец устроил меня работать в театр, рабочим сцены. Проблем с общением не возникало, я быстро схватывал науку «жить без звуков». Помню, я видел, что люди, обращающиеся ко мне, явно повышают голос и неестественно четко проговаривают слова. Они могли бы кричать в мегафон, я бы все равно их не услышал…
В театре я встретил ее. Она вся светилась изнутри. Когда я впервые увидел ее, она улыбнулась мне так, что я до сих пор помню эту улыбку. Она никогда не улыбалась так никому. Только мне. Я знаю. Она актриса, и у нее много улыбок. Но та - настоящая…
К тому времени я привык, что не такой, как все, и на многие, в общем, простые вещи, мне не стоит рассчитывать. Поэтому, когда я почувствовал, что люблю ее, сразу же понял, что, несмотря на близость, на то, что вижу ее каждый день, я не могу рассчитывать на ее любовь, что ее улыбка - знак симпатии, не больше. Хорошо, что не жалости. Но, как обычно, жизнь все решила по-своему.
Я покупал ей цветы и приносил в гримерную. Я не говорил, что они от меня, она, верно, думала, что зрители прислали. А зрители присылали звездам. Может, лет через десять и ее заваливали бы цветами поклонники, но тогда розы дарил ей только я. Как-то раз я поставил корзину роз у ее ног, улыбнулся ей, повернулся, и пошел к двери.
- Спасибо тебе.
Я услышал это! Я не мог прочитать по губам, потому, что передо мной была дверь. Я резко повернулся.
- За что?
- Я знаю. Это ты даришь мне цветы. Они красивые… Всегда красивые.
Я был ошеломлен. Я смотрел в стену, специально, чтобы не видеть ее губы, однако я слышал все, что она сказала.
- Ты красивая, - сказал я и, потрясенный, выбежал из гримерки. Я вновь слышу! Что-то случилось, и я вновь такой, как все! Она сказала мне - и я все услышал!
Но я не стал слышать. Первый же человек, которого я встретил в коридоре театра, лишь открывал рот, и, если бы не мое умение читать по губам, был бы так же нем для меня, как и я - глух для него. Я бегал по театру и заговаривал со всеми - лишь для того, чтоб убедиться, что ничего для меня не изменилось, я никого не слышу. Никого, кроме нее…Мне хватало. Я был счастлив.
Со временем я разобрался, что ничего общего со звуками ее речь не имела. Я затыкал уши, и так же ясно слышал ее. Я был все так же глух, но я слышал то, о чем она думала. Как ни странно, думала она обо мне, так же, как и я - о ней. Я любил ее, она любила меня - о чем я мог еще мечтать?
Прошло время, карьера ее пошла вверх, ее стали приглашать на съемки. Я часто ездил с ней. По ее просьбе меня часто брали ассистентом, поэтому мы практически не расставались. Но все же не всегда… Неделю назад я вернулся со съемок фильма, в который ее взяли на главную роль. Все материалы с ней уже отсняли, и она несколько дней была дома.
Я подошел к двери, в левой руке у меня была корзина роз, в точности такая же, как та, что я подарил ей тогда, в правой - бутылка вина и афиша фильма, с которой она улыбалась всем одной из своих актерских улыбок. Я поставил корзину на пол, открыл дверь ключом и вошел.
На полу лежала такая же корзина с розами, было разбросано ее белье. Что-то загудело в моей голове. Я прошел дальше в квартиру и приоткрыл дверь в спальню. Зачем? Я не знаю, все и так было понятно... наверное, странное желание увидеть все своими глазами, развеять все сомнения, двигали тогда мной. Я увидел на кровати двоих. На меня смотрели два лица: ее, испуганное, и его, человека, который финансировал съемки фильма, в котором она впервые снялась в главной роли. Он смотрел на меня безразлично. Она что-то сказала. В голове у меня что-то взорвалось, и я не услышал. Зато я четко услышал его вопрос: «Что здесь происходит?». Господи, хоть бы мне кто объяснил! Я видел, что она что-то говорит, но совершенно не понимал ее, и я отвык читать  по ее губам.
Я не помню, как вышел из квартиры, помню лишь, что лавина слов обрушилась на меня, когда я ступил на тротуар. Я слышал всех. Нет, я так и не обрел слух - я лишь понимал, что они говорят, я чувствовал. Со мной разговаривал весь мир. Но мне этого было мало. Я больше не слышал ее…
С тех пор я ходил по улицам и пытался отогнать все, что со мной произошло, подслушивая чужие мысли. Поначалу это отвлекало. Это даже было интересно. Видишь, как обманывают тебя, губами говоря одно, а думая другое. Видишь, как обманывают других. Но сделать ты ничего не можешь - тебе никто не поверит. Усмешка судьбы - все верят лжи, никто не верит правде. Так что знать то, что думают другие, - не такая уж и занятная штука, ребята. Когда я слышал только ее - я был счастлив…
Куда сейчас? В деревню, где жила бабка, о которой я говорил. Там, наверное, сейчас никого. Поживу один. В одиночестве я - почти что с ней. С людьми же я чувствую себя одиноко…

 


Он

Он всегда мне нравился. Более того, я им восхищался, как восхищаются героями и молодыми гениями. В сущности, он и был героем и гением. Судьбу его можно легко описать всего двумя фразами: он все всегда знал, и у него все всегда получалось. Всегда. Всегда с блеском и до конца. Он легко шел по жизни, приняв от судьбы или природы, от провидения два этих подарка, не очень-то обращая на них свое увлеченное подвигами внимание. Все выходило легко и естественно, и если б вдруг что-то им сделанное - да нет, не сделанное, а совершённое - вдруг оказалось не идеальным, скорее это удивило бы всех окружавших его, чем то, что он мог делать все и все знал. Не один восхищался им, от него были без ума все: родители, учителя, женщины и мужчины, сокурсники и сослуживцы. Всегда.
В школе он был лучшим учеником и самым популярным спортсменом. Он никогда не слыл зубрилой, и никто не видел его тренирующимся. В старших классах он гулял ночи напролет, а потом с похмелья, так и не открыв ни разу учебник, легко сдавал экзамены. Он курил столько, что, казалось, легкие его должен покрывать слой дегтя, и бегал стометровку быстрее ветра. С ним невозможно было играть в баскетбол (он никогда не промахивался) и в шахматы (он всегда выигрывал).

Когда мальчики закончили бить девочек и стали заглядывать им в глаза со значением, а в расстегнутые блузки - с интересом, его явно не мучили подростковые комплексы: он всегда знал, о чем говорить с новой пассией и как улыбнуться ее маме, чтобы та растаяла и перестала напоминать начинающую тещу. Мамы тайно вздыхали о своих ушедших годах и сокрушались, что их растрепанная взбалмошная дочь не очень-то достойна такого видного, удачливого и не по годам умного парня. Он и впрям был умен. Не только начитан и эрудирован - он был мудр; мудр той житейской мудростью, которая не всем дается и к старости, а появляется лишь с опытом. Не с рассказами других и прочитанными историями, а только с пережитым тобой самим. Он был умнее ровесников всегда - и в четырнадцать, и в тридцать; уверен, он будет умнее сверстников и в девяносто. Он мог дать совет в любой ситуации - и всегда был прав. Его ранний ум вызывал не то уважение, не то благоговейный ужас.
С легкостью закончив школу, он поступил в самый удобный для себя институт и с легкостью и безо всякого усердия продолжил грызть гранит науки, ни на минуту не поменяв образ жизни. Он был таким же ловеласом, каким его знали в школе и во дворе. Ему было легко знакомиться с девушками, и он легко с ними расставался, умудряясь оставить о себе лишь приятные воспоминания и груду фотографий, которые, впрочем, не рвались и не жглись, а бережно хранились в семейных альбомах брошенных девиц, вызывая у последних не слезы, а только мягкие загадочные улыбки.

Он жил одним днем и никогда не строил планов. Кто-то невидимый вел его по жизни, расстилая соломку в местах будущих падений. Он стал зарабатывать деньги. Не знаю как, но денег у него всегда было предостаточно. Он дорого одевался, и ему никогда не изменял вкус. Его галстуки стоили целое состояние и смотрелись на нем лучше, чем на витрине или на обложке модного журнала.

Шли годы, а он все нравился женщинам. Нет, не просто нравился, они были без ума от него. Все. Все, кто знал его или просто видел. Он менял женщин чаще, чем ребенок меняет игрушки - роман еще не достиг апогея, а он вновь раскидывал сети, из которых, впрочем, никто не стремился ускользнуть - напротив, туда бросается огромная толпа дам, которым еще не выпало счастье быть объектом его интереса.
Он всегда жил легко, не принимая тяжелых решений, обходя подводные камни. Он и сейчас парит над проблемами, наслаждаясь жизнью и собственной удачливостью. Его все любили и завидовали. Его все знали и тянулись к нему. Я - больше всех. Я любил его и ненавидел, завидовал ему больше всех. Ведь я знал его лучше, чем другие. Я знал о нем все. Ведь он - это я. Я, которым мне так и не удалось стать. Я, который относился ко всему легко. Я, который просто решал проблемы, не борясь с собой, не ломая лбом моральные преграды, а аккуратно и элегантно обходя их. Он - это я, который всегда был прав перед собой, не мучил себя сомнениями. Он - это я, которому не докучала совесть.
Он – это тот ограниченный и бессердечный подонок, которым я мог бы быть, если бы не мешал себе.

 

 

 

Высказаться?

© Георгий Плужников
HTML-верстка - программой Text2HTML