Вечерний Гондольер | Библиотека


фцук


Рыжая пядь.

  1.
Сосед пришел рано. Еще мокрые от ржавой росы трамваи перебрёхивались и становились на лыжню, еще лишь первый в это утро колпачок, давая дорогу зубной пасте, по заячьи пометавшись в раковине, канул в очко канализации, еще отстучало лишь пять неполных часов новым суткам, а сосед был уже здесь. Открыл дверь комнаты, сел на кровать, потеребил соседа за колено и не издав ни звука, замолчал, словно бандероль, под сургучом, до срока.

- Йо-о-о-о… тя-я-я… - Страдающе протянул Анатолий, сквозь склеенные слюной губы, не твердо веря в то, что над ним совершили. Лежал он во сне мягкий и налитой покоем, чисто мотыль за день до рыбалки, время от времени, балуя затекающее на пружинах тело немыми переворотами с бока на спину и обратно. Было ему тепло и нежно ото сна, начавшегося пять часов назад случайным знакомством и обещающего минут через десять первый, но основательный поцелуй. Было ему хорошо. И по времени, до будильника, он вроде бы успевал развить сюжет согласно потребностям, но Левон Карпыч, этот нетактичный, этот… Ну разве так можно? Первый удачный сон за квартал! - Левон Карпы-ы-ыч!!! А-а-а?! Что ж вы делаете то-о-о?- не прорезавшимся голосом укорил Анатолий.

- Анатоль! Кха… - Сурово, точно перед строем, кашлянул сосед и накатанным речитативом продолжил. - Я пришел к тебе, как близкому человеку, как к старому моему соседу, практически, как к члену семьи, пришел за помощью. И я надеюсь… - Левон Карпович сосредоточенно хрустел сцепленными в замок пальцами и подклевывал ударения, точно пшено, крупным, набрякшим октябрьским насморком, носом.

- Левон Карпыч, но почему в такой час? Почему в сон? Что ж вы делаете? - Анатолий накинул одеяло на лицо, надеясь сберечь остатки потерянного, хотя бы запах. Но сон не пах, а пододеяльник хранил свежесть стирального порошка.

- Мы не выбираем трудную минуту, она подобно электричке ходит по неизвестному нам расписанию. Я могу оставить тебя, и ты продолжишь отдых, но утром… утром, намазав хлеб маслом, ты испытаешь стыд, ты проклянешь свою не протянутую руку, свое не подставленное плечо, свою непростительную телесную слабость. Заслужил ли ты такой муки? Не думаю. Вряд ли я в тебе ошибался столько раз… Ты же добр. Ты же славный малый, почти матерый человечище. Я тебя зна-ю-ю-ю… - Левон Карпович понимающе потряс мизинцем, а потом им же ловко подцепил одеяло, заглянул в нору и строго сказал. - Вылазь, не дури!

- Уф! Ну? - Недоверчиво сказал, Анатолий, но не вылез, дышать в укрытии было душно, но можно.

- У меня заболела родственница в Сарапуле. А сейчас умерла. Практически сестра. Дальняя сестра. А я не могу не поехать. - Левон Карпович пригорюнился всем лицом, попытался вытереть влажный глаз о плечо, но вышло, как-то неловко и он смахнул слезу ладонью. Облегчая дыхание, шмыгнул носом, после чего посерьезнел и даже закаменел, остреньким, как утюжок, личиком. - Но вот случилось, что средств на отдание долга не имею.

- Это какая уже родственница? - Спросил Анатолий и понимая, что день откупорен и пройдет под ё-знаком, медленно и воровски пополз рукой в стоящий под кроватью ботинок за сигаретами. Но не нащупал и замер, пехотой на минном поле.

- В смысле какая? Алевтина Сергеевна Гречихина. 1937 года рождения. Незамужняя. Из Сарапула. У меня и телеграмма есть, в комоде лежит. Тебе незачем, ты все равно ее не знал…

- По счету, какая, в этом году? На моей памяти так уж седьмая. Зачастили они у вас.

- Шестая. Но это ничего не значит. - Левон Карпович кротко завздыхал, пытаясь сгладить нетактичность собеседника, опасаясь, как бы разговор не свернул от насущного в перепалку. - Что ж нам смерти числом мерить. Горе не сахар к сезону не запасают. Когда ни будь и тебе отсыпется, не минет никто…

- Шестая в прошлом месяце была. - Мстительно отказался размягчаться Анатолий. - Прошлый год был поспокойней. В два раза. Денег сколько? Как обычно?

- Да, обычная сумма меня бы устроила.

- Пиджак на стуле, левый карман, ваша половина. Еще две родственницы и я забираю ореховый комод. Как договаривались. - Доставил точку Анатолий.

- Без ящиков! - Жестко ограничил Левон Карпович.

- С ящиками! Не жлобьтесь! - Не уступил Анатолий. И правда, глупо было бы без ящиков, их лицевые доски это весь фронтон комода, полный резного занимательного сюжета. Хоть и не в сюжете дело, но без него было бы глупо, как жирафа без пятен приобретать.

- Дело соседское. Обсудим. - Сказал Левон Карпович и с наслаждением, со скрипом, почесал ногтями щетинистый кадык, словно это и не кадык вовсе, а спрятавшийся под кожу щекотный кролик. Словно долго терпел, сдерживался, а сейчас заслужил. - Но это потом. Извини Анатоль, тороплюсь…


2.
Пять неравновесных замкнутых дверей, две на одной стороне, три на другой, перекашивали коридор, холодный и темный, как кишка ненца. Проснувшийся до срока Анатолий, пошатываясь, борясь с немощью спящего организма, норовящего завалиться по деференту, вытянув руки в стороны, едва доставая пальцами стен, медленно и слепо пробрел за угол. На кухню. К двум майонезным баночкам, греющимся под подоконником меж ребер батареи. Одна до краев теплилась густым мутно желтым, другая до половины была полна молочным парафином.

- Птиенчики мои. - Шепнул обеим Анатолий, потрогал теплое стекло бочков, обмакнул в первую палец, понюхал, а потом спустил трусы и щедро подливая на ладонь густоту, пахнущую лежалым барсуком, стал мазаться, начав с пятки левой ноги, вверх до заушных впадин и носовых пазух, особо крепко втирая в сердечную сторону грудины, поясницу и бритый синеватый череп, несший на маковке отметину от четвертинки кирпича пролетавшей давней порой по школьному двору. Из второй же склянки потратился очень расчетливо. Суставы пальцев, запястья, локти, коленные чашки, лодыжки, шею и мошонку враз связало остывающей коркой, не крепко, но ощутимо. Широко расставляя ноги, как начинающий конник, натерший пах первым километром, Анатолий зашел в ванную, ловко забил в слив обмылок, обернутый старым носком и открутил на полную вентиль холодной воды. Струя-растрепа, харкнув и прокашлявшись, жестко взнуздав хлипкий кран, принялась заливать слой за слоем эмаль ванны, судя по кракелюрам ровесницу "Последнего дня Помпеи".

- Хуиин-хууммм… - Торжественно и отрешенно приседал Анатолий, вжимаясь пятками в метлахскую плитку, разводя колени в стороны и смыкая домиком руки над головой.

- Йыыг!!! - Басовито выдыхал он, резко поднимаясь и кидая руки вниз, переводя некоторое количество воздуха под ладонями в плотную субстанцию.

- Ия-ия-ияяяя! - Выносилось меж тактами экзерциций, фальцетом, в потолок из его блестящих звериным жиром губ. Выносилось так, что под лампой сгущалось облачко облетевшей побелки.

- Хуиин-хууммм…

Пробыв в аудиоритме пока воды не пришло до двух ладоней глубины, Анатолий бесстрашно черканул ногтями четыре красные колеи через грудь, шагнул за бортик, не глядя за спину, завернул вентиль и как размягчающаяся макаронина в кипяток, ступенчато погрузился, лицом вниз. Обрез ледяной воды пришелся по продольному шву его нагого окостеневшего в краткий миг тела. Когда холод коснулся мозга костей, а в ноздри со вздохом влилась первая порция воды, он жестко поборол обычное трусливое желание взлететь и орать. Взялся мысленно за основание толстой кишки, сжал что есть силы что б было больнее чем внешняя боль и боль перебила бы слабость и чувствуя что побеждает начал умерщвлять связь с плотью. Раньше, в начале, он пользовался трамваем. Он представлял себе трамвай блудливо елозящий по его телу словно слайсер по колбасе, первый проход и он не чувствует пяток, второй - отделились икры, третий - от пупка все в незримом… Сейчас, с приходом многого опыта, все было проще и эргономичней. Легко, медленно и неотвратимо наползла волна "ничто". Покрыла и ушла дальше. И остались лишь веки и закрытые ими покалываемые проникающей под них водой глазные яблоки. И трамвай был уже в них. Из них. Ровно осиный рой из тутового дупла, зеленой струей струился он, несся бесконечный и флюоресцирующий, и надо было лишь держать его зрачками на курсе, не давать сойти вагонам с линии от переносицы до "ничто" в недогоняемом далеко. Надо было лишь держаться... Анатолий цепко держал и перся расширяющимся, растягивающимся сознанием. Амба Всепроникающий! Амба, бог Всепоглощающий! Хуинху-ум, Амба мужской род…

Если б можно было кому, в эту минуту, залететь мухой в замочную скважину и посмотреть на Анатолия сверху, то смотрящий увидел бы лишь белесое, вымокшее тело утопленника, безвольно всплывшее в малой воде. Ну что он так? Зачем он это? Забился бы смотрящий в волнении губами и принялся бы решать, то ли стоит грубо и патетически схватить утопленника за волосы, кои отсутствовали и вытащить во спасение наверх, на воздух и кафель, то ли, блюдя прайвести, тактично, вопрошающе и сторонне стукнуть, костяшкой указательного в крестец, как в чужую дверь - тук-тук, тук-тук! Алё-ё, смольный, извините…

В дверь ванной постучали. Ногой в нижнюю филенку. Со всей дури.
- Диоген, сука!!! Опять всю квартиру поднял! Вылызь, на хер, ихтиандр! Клыки чистить пора!

   (продолжение следует...)

Высказаться?

© фцук.