Вечерний Гондольер | Библиотека

Михаил Рабинович

Два рассказа

Узость дебютного репертуара

    Шахматный кружок вёл Батуев, руководитель клуба живой природы. Вообще-то меня хотели отдать на музыку, но, узнав мою фамилию, Батуев порекомендовал шахматы. От него приятно пахло птичьим кормом, и я согласился. Ещё мне запомнилась рифма на плакате у входа: ”… с кого? … Дзержинского”.

    В шахматном кружке почти не было девочек, которых я тогда боялся (конечно, не так сильно, как сейчас), многие носили очки и были ещё более неуклюжими, чем я – словом, мне понравилось.

    Мы изучали Сицилианскую защиту, вариант Дракона. Это как-то случайно получилось, что Батуев выбрал именно этот дебют, но больше ничего другого я уже никогда не играл. Отчасти мне было лень изучать что-то другое, а к тому же я просто боялся.

    “Узость дебютного репертуара, - говорил тренер, - не позволит тебе добиться многого”.

    Я, как всегда, соглашался со взрослыми, даже пробовал играть не ц5, а ц6, защиту Каро-Канн. Но чувствовал себя неуютно.

    Теперь-то я понимаю, что упущенное в дебюте восстановить очень трудно. Чего не постиг в юности, не вернётся старческой мудростью. Можно осуществлять какие угодно раскованные манёвры, жертвовать чем-то – пусть это качество, незаметные пешки или тяжёлые, весомые фигуры, владеть позиционным преимуществом, наращивать давление – всё равно: начало, узость дебютного репертуара скажется в самом неподходящем месте.

    Тем более, что я так и не привык к часам завода “Янтарь “, да и не только к ним, понятно. Цейтнотом я бы это ещё не назвал, однако еле слышное тиканье навевает невесёлые размышления. Тоска сильнее ужаса, как поется в одной гватемальской песне.

    Не всё так мрачно, впрочем – разве не мило найти свою давнюю тетрадку с записью партии детского первенства города – тогда я играл на третьёй доске, между прочим. У меня не было никаких шансов против кандидата в мастера Алексеева, поэтому я был спокоен и почти не думая, разыграл свой обычный вариант Дракона – кстати, острый, с обоюдными шансами. Я играл быстро, даже не пытаясь рассчитать все варианты, и легко; в какой-то момент почувствовал, что могу выиграть, выигрываю, но тут же сделал ужасный ход и проиграл.

    Действительно, мило, знаете ли, спустя годы найти эту тетрадку и не то, чтобы анализировать, но просто повторять мелaнхoлически: “мог же… мог же выиграть”. И вдруг, дойдя до того злополучного хода, понять, что не так-то хороша была позиция, и вовсе не выигранная она, а что иллюзии это всё были, вероятно, вредные и совершенно необоснованные. Узость дебютного репертуара всё же.

    Помню новогоднюю ёлку, прямо у этой шальной и мощной рифмы : ”… с кого? … Дзержинского”. Дед Мороз, приятно пахнущий птичьим кормом, крутит по-над полом длинную скакалку, все шахматисты прыгают, задевший скакалку уходит из круга, и вот мы остаёмся только в двоем с девочкой из кружка по домоводству, и все вокруг кричат наши имена, моё имя, и вовсе я не такой неуклюжий, раз нас осталось только двое… Потом осталась только она одна.

    Но я не проиграл, нет – мы получили подарки в блестящих коробках… девочка говорит, прикладывая свой подарок к моему: “Смотри, у нас с тобой одинаковые!”, а я, со своей дурацкой узостью и правдивостью отвечаю: “Так это у всех такие”, всё заканчивается, мы расходимся, на лестнице толпа, я теряю её из виду… Да, тогда мы остались только вдвоём с этой девочкой, финал, можно сказать… Бывали у меня и потом жизненные достижения, но такого успеха, пожалуй, что и не было.

    Ещё вспоминаю – я узнал нечто важное про женщин: у них, оказывается, бывают такие периоды, когда болит живот, голова и идёт настоящая кровь, и это таинственно и страшно, и я сразу догадался, что за это им многое можно простить… Моя соперница всё время отлучается во время игры - вариант Дракона, конечно – и, наученный, я понимаю, почему – у неё как раз такой период, мне её жалко, и так нравится она мне своей взрослостью, но я всё же хочу выиграть …

    А вот выиграл ли, не помню. Возможно, узость дебютного репертуара сказалась всё же, когда я играл с этой девочкой. Да и не только с ней…

    Исторически сложилась одна запятая, как поется в гватемальской песне – уже другой, конечно.

Между

    Да, на табличке надпись, что это гимназия имени Грибоедова. Я не был здесь столько лет. Всё изменилось, ничего не изменилось. В первом классе я был влюблён. Она расчерчивала мелом асфальт, мы играли, она говорила: чик-трик, чик-трик, не пропущу. Я должен был перепрыгивать. Я был cчастлив тогда, чик-трик. Жизнь у неё не сложилась, сказал мне одноклассник. Живёт с мамой, страдает от астмы. Как-то на улице он столкнулся с её подругой. У той всё в порядке. Муж, ревнивый. Они хорошо посидели в кафе. Музыка такая приятная, он не может вспомнить только название. Я пришёл к школе с женщиной, которую никогда не должен был встрeтить, даже случайно. ”Давайте я сделаю вашу фотографию на фоне Грибоедова”. Смешно. Щелчок. Стрелочка переходит с шестнадцатого кадра на семнадцатый. Плёнка потом потерялась, жаль. Мой одноклассник, друг, живёт напряжённо: и на работе, и дома, и вне. Он привлекает внимание, его любят, ценят, вдруг говорит - устал, зачем, и уголки губ мелко-мелко подрагивают. Я завидовал ему, давно, не признавался, мы дружили, потом - так сложилось - разошлись, разъехались. Теперь совсем далеко. У него - осмотры, операции, легальная частная практика, звонки, дела, шёпот, жена, жена многое понимает, жизнь есть жизнь.

    Квадратики на асфальте - ничего особенного - сохранились с тех пор. Помню, я получил грамоту за успехи в правописании - третья четверть, самая большая. Дети кричали: Али-Баба-о-чём-слуга, две цепочки напротив друг друга, я смотрел, никого не знал оттуда - а даже если бы и знал. Я положил грамоту на крыльцо, я уже был готов, меня не позвали, почему меня должны были звать - подходи и встань в цепочку, разбегись, разбей держащуюся за руки пару, пято-десятого-такого-то-сюда. Не меня. Всё укладывается в привычные рамки, ранки, всё просто объяснить: глубину переживаний, нюансы душевные,растерянность, тонкость, лёгкость, пустоту, ничего, всё.

    Женщина смотрит понимающе, чуть иронично, с уважением, можно сказать, можно не говорить. Это не я, случайное, мимо, ты сам в ответе, если себя приручил. Когда я оглянулся - школьные ступеньки, крыльцо - грамоты не было, кто-то не украл - просто взял без необходимости даже. Было обидно, запомнилось. Всё запоминается, записывается где-то - где мы не можем прочесть, правда. Не для нас. Всё можно объяснить - не нам. Попытаться запечатлить: вещи, запахи, набор букв, ещё один снимок - счётчик с семнадцатого на восемнадцатый. Хороший кадр. Плёнка потерялась потом, жаль. Ещё один кадр: расчерченный мелом асфальт, чик-трик, чик-трик. Я был счастлив тогда. Тогда. Kадр. Потерянная грамота за правописание, третья четверть. Али Баба, невозможность разорвать цепочку , чтобы потом встать в неё тоже. Тогда ещё не было имени Грибоедова. Просто школа номер. Школьное крыльцо. Нет.

Высказаться?

© Михаил Рабинович