Вечерний Гондольер | Библиотека


Александр Ефимов


НЕОКОНЧЕННАЯ ПОВЕСТЬ В СТИХОТВОРЕНИЯХ


1983 - 1999 гг.


  •  ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ К ПОВЕСТИ
  •  ИЗ ГЛАВЫ 3 "ДОЛГОЖДАННЫЙ РАЗГОВОР. СТИХОТВОРЕНИЯ 1991 ГОДА"
  •  "Ты разминулся с ангелом..."
  •  Сквозной мотив разговора
  •  "Когда ты спишь одна..."
  •  "Сама с собой жизнь говорит..."
  •  "Невозможность ребенком..."
  •  "Потому что жить..."
  •  "Каждый день с утра..."
  •  "ИЗ ГЛАВЫ 4 "ИМЯ". ИЗ ЧАСТИ 1 "СТИХОТВОРЕНИЯ 1992 ГОДА
  •  Вступление в тему
  •  На смерть Анны Кустаровой
  •  "В этом дальнем пребыванье..."
  •  "За окном темень..."
  •  Мише, сыну
  •  На смерть Галины Алексеевой
  •  "Человек рождается язычником..."
  •  ИЗ ЧАСТИ 2 "БЕЗЫМЯННЫЕ СТИХИ. СТИХОТВОРЕНИЯ 1992 ГОДА"
  •  "Ты знаешь, не любовь, но..."
  •  "Так мимолетно..."
  •  "Вокзал гудел, пугал..."
  •  "Так, убывая, прошлое грядет..."
  •  Безымянная история

 

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ К ПОВЕСТИ.

Пора, двенадцать на часах.
Помедлив, день сорвался в бездну,
как слово, выждав на губах,
как я когда-нибудь исчезну.

Уходят дни, уходят люди,
и никого никто не ждет.
Живут, один другого будит,
хоронит, сам себе живет.

07.11.83


                ..^..



ИЗ ГЛАВЫ 3 "ДОЛГОЖДАННЫЙ РАЗГОВОР.
СТИХОТВОРЕНИЯ 1991 ГОДА"

   Лене Дембровской (жене)

...

Ты разминулся с ангелом. С тех пор,
листая город, чутким сердцем слушай
начавшийся в подъезде разговор
с тем, кто тебя всегда намного лучше.

Скажи ему, что ты не мертв, что ждет
тебя та женщина, чье ожиданье
намного больше, чем стихи, чем счет
твоим часам и строчки в оправданье.

Скажи ему, что ты хотел найти
и ты нашел ту лесенку, с которой
к нему на полпути
сорвешься, не закончив разговора.

01.02.91


                ..^..



СКВОЗНОЙ МОТИВ РАЗГОВОРА


1(4)

Когда твой ангел камнем упадет
с той высоты, где не летают птицы,
ты речь прервешь и подчеркнешь исход
губами - четкий горизонт,
и мысль - прижиться.

2(3)

Летящий ангел обретет свой вес
и вниз пойдет, крыла ломая
о воздух, лес,
когда решишь, что верхний край небес
недосягаем.

3(2)

Твой собеседник, соименник твой,
погодок-ангел, оттолкнувшись
в конце разбега от земли, дугой
тяжелых крыльев распорол сухой
целинный воздух.

4(1)

Ты начинаешь разговор
с тем, кто тебя всегда намного лучше.
И ангел, спавший до сих пор,
расправил крылья, огибая двор,
и ясный взгляд остановил на звездах.

02.02.91


                ..^..



...

Когда ты спишь одна в моем дому,
в холодной спальне, на горячем локте,
принадлежа не мне, но моему
пустому дому, нет, когда на Охте

фонарным светом укрупненный снег
бьет в наши окна, и мороз ростральный
стоит, как город сам, и твой в Бишкек
побег сведен на нет, и ростры в спальне,

тогда я вижу, как тверда река,
как вмерзли днища мореходных лодок,
как скорбь твоя, Елена, велика,
как непробудный сон гречанки легок.

12.02.91


                ..^..



...

Сама с собой жизнь говорит все дольше.
Я так боюсь, что ты умрешь, но больше
всего боюсь, моя любовь, того,
что одного

меня оставишь в этом доме, полном
твоей любви к нему, что если, с домом
не сладив, ты возьми да откажись
от жизни - жизнь

моя продолжит говорить, что в доме
ничто не сможет измениться кроме
тебя, что жизни, завладевшей мной,
не стать другой.

28.06.91


                ..^..



...

Невозможность ребенком тебя в эту жизнь возвратить,
жизнь твою до меня, двадцать лет обретавшую возраст,
распаляет кромешную ревность и тягу курить
по ночам оттого, что, проснувшись, свою невозможность

для тебя, до того, как мы встретились, чувствую всем
напряженным нутром, лет в семнадцать я там умираю.
Кем вчера ты была без меня? Что ты делала в семь,
что ты делала в восемь ноль две? Чем, до самого края,

будто чашу, наполнив минуту, была без меня
проистекших секунд полновесная, точная малость?
Предлагаю тебе чашу этих секунд поменять
на другую, где жизни моей, сколько есть, но осталось.

Невозможность тебя и сегодня, сейчас обрести,
заглушить одиночество жизни в сердечной заботе,
обращенной к тебе, тяжелеет на сердце, как стих
горячо мне доставшейся, нежной, разбуженной плоти.

16.07.91


                ..^..



...

Потому что жить хорошо с людьми.
Потому что бренную жизнь приемлю.
Потому что в силу своей любви
к человеку Бог не оставит Землю.

Потому что Бог, что во мне, всегда,
говоря со мной, человеком, лучше
человека. Он, своего труда
не найдя во мне, назидает: "Слушай".

Потому что, если не Бога, нам
суждено природы лишиться - местной,
суеты - домашней, любви - к телам.
Потому что радость - в любви телесной.

Я курю табак, говорю слова,
вымеряю взглядом красоток, дома
тормошу детей, я живу, едва
понимая, как горяча, жива
эта жизнь, насколько она весома.

октябрь 1991


                ..^..



...

Каждый день с утра я ходил к заливу,
находил отраду в жестоком, встречном,
дальнобойном ветре, глядел лениво
на залив и думал, мой друг, о вечном.

Я исправно думал о нем, как всякий
человек, которому выпал случай
проводить по осени, в морось, слякоть,
у залива отпуск, и то не в лучшей

из гостиниц, где коридоры в силу
пустоты своей, танцплощадка, корты
тишиной обвальной заходят с тылу,
громоздят на сердце свои аккорды.

Ничего не вышло, мой друг. Стараясь
с высоты остывшей земли осметить
разговор о вечном, не дальше рая
утепленной куртки, не дальше смерти

и распада полного жизни тела
уводила мысль, оставляя где-то
вдалеке то Небо; она летела
от залива, ветра, дневного света

прямо в сердце мне. И с ее подачи
я тогда увидел, насколько мало
суждено нам чувствовать жизнь горячей,
и тогда мне в сердце тоска запала.

Я гулял по восемь часов, шалея
от залива, ветра. Менял походку,
нагревая мышцу. Смотрел, как шея
от ходьбы потеет. Садился в лодку,

упирался в днище ногами. Слыша
только сердце, сердце, плевал в ладони
и подолгу греб, и смотрел, как дышат
золотые мышцы, как жалко тонет

уходящий с каждым движеньем в небо
ошалелый взгляд, протыкая груду
облаков, где я, друг сердечный, не был
вот таким, живым, и навряд ли буду.

09.11.91
Сестрорецк.


                ..^..



ИЗ ГЛАВЫ 4 "ИМЯ".

ИЗ ЧАСТИ 1 "СТИХОТВОРЕНИЯ 1992 ГОДА"


Вступление в тему

Как нельзя, ты один. Это есть
точный слепок с души. К этой теме
приближают и дальняя весть
о случившейся смерти, и темень
проходных петербургских дворов,
где твое со стихами движенье,
начинавшее с поиска слов,
ищет выхода, сердца, сближенья.

И когда прорываются в стих,
то фригийцы, то древние греки,
ты свое одиночество с их
вот теперь уж бесспорным навеки
одиночеством ставишь в один
обескровленный ряд, не имея
за спиной ни троянских руин,
ни смертельных острот Одиссея.

Это есть умиранье одних,
воскрешенье других, эта тема,
развиваясь, коснулась двоих,
начиная с прыжка из Эдема,
ибо тот, кто придумал Эдем,
не ваял с совершенной любовью.
Это есть назидание всем,
не рожденным под песню воловью.

23.01.92


                ..^..



НА СМЕРТЬ АННЫ КУСТАРОВОЙ, БАБУШКИ


1.

Девять дней миновало, сорок
дней, как девять, минует, вместо
них останутся время, ворох
детских книжек в картинках, место,
где воздвигнется крест, Большая
Охта, комната для маневров
при обмене, и ты, решая
"Продавать ли?", как сгусток нервов.

Наша жизнь, по большому счету
(счет приложится), есть бравада.
Лучше верить в возмездье, чье-то
воскрешенье, в картины ада,
рая, жизни, лишенной всякой
из реальностей, лучше слепо
верить, чем умирать с присягой,
взятой жизнью, отвергшей небо.

Смерть понятна не сразу, сорок
первый день накатил из даты
смерти ясностью. О, как дорог
человеческий образ, взятый
крупным планом из детства: клонит
сон к столу над строкой из книжки,
и касанье сухой ладони
головы твоей после стрижки.

март 1992


2.

В том городе, где нет тебя и пуст
твой дом, где я от скуки и веселья
схожу с ума и, как берется Пруст,
так день проходит в поисках Марселя,

где я любил тебя, где я еще
тебя люблю, и потому предметы,
с которыми когда-то был сращен
твой обиход, нисходят до приметы

не времени, поскольку не ему
забвенья ждать, но до приметы взятых
тобой у жизни дней, и потому
не развязать ни сердцу, ни уму
сплетенье жизней, временем разъятых.

март 1992


                ..^..





В этом дальнем пребыванье, в этом долгом
пребыванье на востоке, в этом грустном
без меня, как ты писала, пребыванье
ради нас двоих, зачем, не знаю толком,
ты прикладываешь все свои старанья
пребывать там без меня, но только с чувством
упования на то, что отразится
упоенье этой грустью, пребыванье
рядом с богом - на моей беспечной жизни,
и в податливом согласье возвратиться,
в предпочтении смиренья укоризне
я любви увидел нашей умиранье.

30.06.92


                ..^..





За окном темень, мне страшно, и я курю,
сидя над пропастью темени на кухонном диване.
Я хочу говорить с тобой, Елена, и я говорю
о любви к тебе, состоящей из оправданий,

не произнесенных вслух, из ревности к семи
отведенным для сна часам, из отвлеченных
понятий о смерти, о том, что возьми
ты да умри, то тогда я освою удел обреченных

на влаченье остатка жизни людей, из слов
легкого веселья, ненависти друг к другу,
из глухих, занесенных снегом, арктических городов
с поездами разлук дальнего следования по замкнутому кругу,

из черно-белых снимков, запечатлевших, как
ты улыбаешься, юная, и если хватить воздух
этого прошлого, то жизни моей, подняв белый флаг,
придется капитулировать, уйти на отдых,

оставив обмен квартир, книги, работу, то
ради чего как бы живем, и больше
не потакать себе, отложив на потом
любовь с видом на небо, сейчас - О, боже! -

состоящую из привыканья, из
путаницы в именах, расчлененья на составные,
из катящихся, как бочки, по наклонной вниз
отпускных дней с любимыми, выталкивающих отпускные

с другими любимыми, из близких нам людей,
выведенных нами на рубежи забвенья;
состоящую из наших живых и мертвых детей,
зачатых над пропастью страсти, из сердцебиенья

от крутизны пропасти, из падений по
очереди, толчков рукой, подталкиваний взглядом,
из жизни после падений, до перемен скупой,
из таких слов, как "всегда", "рядом",

из боязни смерти, просиживанья на краю
пропасти в одиночку, даже сейчас, когда ты
спишь на диване рядом, и я курю,
этим чувством полностью взятый.

10.09.92


                ..^..





   Мише, сыну

Я люблю осенний лес,
поднебесья низкий срез
над верхушками ольхи,
я люблю бубнить стихи,
колеся и куролеся
мелкобесьем редколесья.

Я когда-нибудь умру.
Встанет мальчик поутру,
прыгнет мальчик в сапоги
да с моей, поди, ноги,
и помчится к электричке,
взяв ведро, табак и спички.

Двинет мальчик по грибы
по местам, где батя был,
клюнет ягодку с куста,
крякнет бодро: "Красота!",
и, смотря на лес и небо,
он найдет, что смерть нелепа.

27.09.92
Заходское


                ..^..



НА СМЕРТЬ ГАЛИНЫ АЛЕКСЕЕВОЙ, ТЕТИ

Охта, дом. Растут дома…
Холм, оградка. Два холма…
Привыкающий к такому
положенью дел из дома
выхожу к обедне. Тьма.

Холм один пока что, но,
знаю, тетя, суждено
скоро вырасти второму.

Хоронили бабушку,
баюшки-баю,
похоронят рядышком
да с родимым пятнышком
тетушку мою.

Время смерти не синоним,
но со временем семью
так вот всю и похороним.

Будем водку крепко пить
да по-черному курить,
будем жить одним сегодня
и, как будущему сводня,
будем с прошлым говорить.

И смотреть, как иногда
небо высветит звезда
и помчится к преисподней.

28.10.92


                ..^..





Человек рождается язычником,
торопит детство, сомневается в себе, заводит дружбу,
учится, и если не клубы, то становится отличником,
интересуется сексом, устраивается кем-то на службу,

обзаводится семьей, за троих трудится,
помимо того, что работает, что-нибудь собирает;
с оглядкой бежит за временем, бывает, что оступится,
но это не в счет, все идет к тому, что человек умирает

со словами, сведенными к одному, а именно: богу - богово,
а кесарю в семейном кругу и, кроме того, в отчизне
или, больше того, под богом достичь удалось многого,
словом, того, чем он и был при жизни.

Человек рождается одиноким язычником,
а умирает с Богом, в касаньи, хотя бы мнимом.
И правда жизни не в том, удалось ли побыть отличником,
спортсменом, холостяком, тружеником, семьянином,

и даже не в смерти его, и не в том, каким образом
и по какой причине он отмахнулся
от назиданий Бога, и сколько раз этим тормозом
был остановлен он прежде, чем споткнулся.

Правда жизни, преодоленье язычества,
врожденного одиночества, приверженность касанью -
еще одному человеку должны быть равны количеством,
как минимум, а качеством тождественны состраданью

к таким же, как он, язычникам (одиночество наше врезается
во времена Начала), к тому, что можно осметить
только по ходу жизни, к тому, что называется
плоть, живая плоть с сознанием собственной смерти.

06.12.92


                ..^..



ИЗ ЧАСТИ 2 "БЕЗЫМЯННЫЕ СТИХИ.
СТИХОТВОРЕНИЯ 1992 ГОДА"

К.И.



Ты знаешь, не любовь, но свист крыла, но резкий,
пронзительный и жизнь встряхнувший клекот сердца,
но взгляда коготок, прицелясь, на отрезке
путей моих завяз. И никуда не деться

теперь от глубины непоправимо черных
зрачков, их глубина подчеркнута величьем
горбинки на носу. Я видел обреченных
на жизнь людей, но ты напором легким, птичьим,

нет, перебором слов, где все влекло, игралось,
была обречена, казалось, так, что брызнет
тот самый дождь на нас, ковчег подымет парус,
и я вот-вот глотну немного новой жизни.

13.06.92


                ..^..





Так мимолетно, как меня состав
на юг пронес какой-то речки мимо,
ее высоких берегов и трав,
растущих буйно. Так непоправимо,
как я не мог остаться, зачерпнуть
воды из этой, сразу за мостками
свернувшей в память, речки, и глотнуть,
нет, не глотнуть, но жадными глотками
испить едва открывшейся, скупой
на осознанье жизни, жизни, грузно
и отдаленно разбросавшей по
холмам дома. Так изначально грустно,
как мысль сама, что не вернуться к тем
пустым домам, в песок по окна врытым.
Так ты вошла ко мне с доступным всем
из близких прошлым, для меня закрытым.

03.07.92


                ..^..





Вокзал гудел, пугал. По крайней мере,
я сторонился украинской речи.
Пришел за час. Как никогда, растерян
был без тебя, искал минутной встречи.

Ты улыбнулась и прошла. Освоясь,
я стал вагон искать, нашел, к другому
бежал с оглядкой, провожал твой поезд,
от Витебского шел, похоже, к дому.

Я за тебя со свечкой в разговоре
просил Марию, и не видел толка
в том, что просил - сперва в одном соборе,
потом стоял в Преображенском долго.

Шел за Литейный по дуге, метался
по Малой Охте, но потом вернулся
со Ржевки к дому; просидев - остался,
проснулся - тяжко, забубнил - заткнулся.

Твой поезд шел. Стояло утро ликом
Марии. Сердце, мотылек мой, в ближний
вцепившись угол, изводило криком,
что я здесь лишний! лишний! лишний! лишний!

11.07.92


                ..^..





Так, убывая, прошлое грядет
одним ударом на исходе жизни.
Так забивают кляпом рот,
пока живица с губ не брызнет.

Так умирают, может быть, того
не понимая, дети. Так под локти
подводят к стенке своего
свои. Так баржа голосит на Охте.

Так удивленье подымает бровь.
Так ловят крепко на случайном слове.
Так я тебе сказал свою любовь,
любимую лишив любови.

18.07.92


                ..^..



БЕЗЫМЯННАЯ ИСТОРИЯ


1.

Я придумал эту историю
для того,
чтобы вам, господам писателям,
чей талант не ревнив, но бдителен,
чтобы вам, господам читателям,
поименно: И.Х., учителю
Гандельсману В.А., которому
докричаться теперь в Америку -
все равно, что другому берегу
уносящего годы Стикса
посылать позывные с этого,
господину А.Б. Денисову,
господину В.А. Будылову,
безымянной любви, родителям
и Елене, любовь к которой
для меня начинается с имени,
я придумал эту историю
для того,
чтобы вам, господам ценителям
моего,
несомненно, таланта,
не было скучно
да и мне одиноко так не было.


2.


Я проснулся в пустынной комнате,
раскаленной июньским солнцем,
полдень форму обрел с Господним
оброненным случайно именем,
а за ним обрела и комната
очертанья своей пустыни.


3.


Солнце не ведало жалости,
рот открывался по-рыбьи
жадно, молчал и мучился
от среды обитания сухости
и метающегося внутри
комнаты - эха от имени
то ли Господа, то ли возлюбленной.


4.


Я проснулся в пустынной комнате
и смотрел на себя, удивляясь
наготе и отсутствию Господа,
одного мне хотелось - жить.
Отсутствие рядом возлюбленной
удивляло не меньше, отсутствие
жизни другой - эту
жизнь приглашало любить.


5.


Не звонил телефон, под окнами
не гремели трамваи, на площади
у ларька не бился народ
за голую правду мяса,
молчала билетная касса,
никто никуда не ехал,
никто не спрашивал часа,
дня, месяца, года,
жизни (которой срок
выставлен, как помеха
время заткнуть), ни смеха,
ни плача не было слышно,
никто не вошел, не вышел,
и стояла монументально
духота, как сухой мотылек.

Не тикало время, не двигался
за окном пейзаж с облаками,
никто ни с кем не виделся,
не встречался в метро, на станциях
было одно метро.
Стояла недвижимость полдня
у кирпичной стены завода,
где забыли выключить радио,
и раскручивалось Болеро.


6.


Первым очнулся будильник.
Спустился в метро понедельник.
Телефонный грянул звонок.
Сухой мотылек
полдня рассыпался прахом.
В сторону то ли веста,
то ли иста двинулось с места
небо. Одним махом
город свою рулетку
на всю крутанул, соседку
в сонном войлоке тапок
отшвырнуло на площадь, набок
ларьку сдвинули кепку.
Хлопнула дверь, мутный поток
жизни хлынул на площадь.
Трамвай, полоснув по толще
воздуха, скрипом надрезал воздух.
При осыпающихся дневных звездах
электричества - мой Господь,
кровь и плоть,
прошел поперек
площади и обратно,
ухмыляясь в бородку: Содом.


7.


Я встал и открыл холодильник.
По центру пустой камеры
лежало спелое яблоко,
надкушенное аккуратно
маленьким женским ртом.
Я снял телефонную трубку,
кто-то сказал: "Минутку",
я прислушался, на другом
конце мирозданья играла
наливающимся яблоком дня
симфоническая музыка,
все тот же безумный Равель.

И другим концом мирозданья
со своим телефонным кодом,
со своим Господом Богом,
не досягаемым для меня,
стояла твоя Ржевка,
гранича с моей Охтой,
и границей была Оккервиль.

30.09.92


                ..^..



Высказаться?

© Александр Ефимов.