Вечерний Гондольер | Библиотека

Алексей Рафиев

Детский мир

 

(порноперформа без занавеса)

 

 

 

Действующие лица:

 

Манекенщица – женщина лет около тридцати, обостренно страдающая по поводу своего возраста;

Педик – почти мужчина лет тридцати двух, глубоко переживающий кризис среднего возраста и нехватку материнского тепла;

Бандит – особь мужеского пола неопределенного возраста, лысая, угрюмая, покрытая, если раздеть, татуировками в виде ангелов, архангелов и прочей мишуры;

Психолог – особь неопределенного пола, больше напоминающая женщину, молодая, с красивыми ногами и шеей;

Насильник – мужчина за пятьдесят, одетый в костюм “садо-мазо” (кожаная маска с грубой молнией, милицейская фуражка, женские чулки в крупную сетку и пр. Все в черных тонах);

Помощник насильника – мужчина за пятьдесят, одетый в костюм “садо-мазо” - белый или красный;

Дама – просто ярко выраженная женщина (грудь, маникюр, макияж и пр.);

Дима – муж Дамы;

Ребенок – мальчик или девочка шести лет, считающий/щая Даму и Диму своими родителями,

Шерлок Холмстипичный Шерлок Холмс.

 

 

 

 

Действие первое.

(все происходит очень быстро)

Сцена первая.

Очередь в кабинет Психолога. Простенькие кресла, стоящие в ряд вдоль крашеной стены, все заняты посетителями (Манекенщица, Бандит, Педик в трауре, Дама, Дима), около которых иногда появляется Ребенок, тут же куда-то убегающий.

 

Манекенщица: Старость – не радость.

Бандит: Базара нет.

Манекенщица: Невероятно, как быстро летят годы.

Бандит: Говно вопрос.

Педик: Да… Время берет свое.

Бандит (отворачиваясь от Педика): Ты б помолчал, пока мы рядом.

Педик: Что вы хотите этим сказать?

Бандит: Я твою маму имел, недоносок. Говномес ты драный! Надо ж так попасть, бля буду! В натуре, попутаны все рамсы! Кругом гомосеки! Вас расплодилось больше, чем мужиков. Скоро в зонах работать будет некому. Одно петушьё кругом, бля буду, в натуре, в рот того мента! Ты ко мне, дырявый, не лезь.

В гробовой тишине мимо сидящих в креслах пробегает Ребенок, как бы продолжая своим улюлюканьем последнюю фразу.

Дама (обращаясь к бандиту): Вы не могли бы вести себя посдержаннее. Здесь дети.

Бандит: Да в рот того мента! Что за мусорские засады по жизни?! В натуре, гусиная шея и трамвайная ручка местами поменяны! При ином раскладе я б все вам тут раскидал, чтоб правильно звучало. Лохи, бля!..

Дама: Как вы смеете?

Дима (крепко сжимая руку Дамы, сидящей с ним в соседнем кресле): Если бы вы, молодой человек, учились вместо того, чтобы гробить свою жизнь попусту, то подобного себе не позволили бы никогда.

Бандит (обращается к Диме): Это твоя телка выступает? Ты ей, пацан, скажи, чтоб она в базар взрослый не встревала. Все у нее тогда будет в ништяках.

Дима: Какая телка? Это она телка? Даже я ее так не называю.

Бандит: Ты вот, пацаненок, прикинь хрен к носу. От того, что тебе в базаре понятия твои не дают свою собственную бабу телкой назвать, она ведь телкой быть не перестает. Внятно растолковал? А на детей мне вообще нагадить. Я их никогда не любил. Пусть воспитатели детей любят.

Дима: Какой я вам пацаненок? Что же это такое творится? В очереди… В очереди к психологу… Здесь у всех хватает проблем… Не только у вас… Пацаненок… Надо же… Пацаненок…

Дама: Димочка, прошу тебя, не лезь. Мало ли кто что скажет. Ты ведь себе цену знаешь.

Бандит: Цена твоему сморчку, тёлочка, сотка зеленых америкосовских рублей за его разорванный на свастики зад. А за тебя и того не дадут. Я б вообще за такие форшмаки и гуммозы, какие ты расточаешь, в тюрьму сажал. Ох, не видали вы жизни, граждане. Вам бы половинку моего хапнуть – тогда б на равных могли базарить. А так – далекие вы все тут лохи. В рот того мента, бля буду!

Опять пробегает ребенок.

Бандит: Он что… спецом, когда у меня душа поет, мимо сквозит? Вот же сучёнок.

Дима (вскакивает из кресла): Не сметь оскорблять моего ребенка!

Бандит (тоже вскакивает): А телку твою?

Дима: Что телку?

Бандит (кокетливо): Да все… Телку… и все.

Приоткрывается дверь в кабинет. Слышно, как Психолог зовет следующего. Бандит уходит к доктору. Его провожают восхищенные взгляды Манекенщицы и Педика.

Бандит (высовываясь из кабинета, куда почти вошел, подмигивает Педику): Ты мне палец в жопу не засовывай.

Громко закрывается дверь.

Дима (продолжая стоять): Там ведь уже двое.

Педик: Успокойтесь, мужчина. Присядьте, глубоко и спокойно подышите. Откуда мы знаем, что там у них происходит? Психология – наука тонкая.

Дама: Присядь, милый. Все уже позади.

Педик: Какой мужчина!

Манекенщица: Да уж, крутой мужик… настоящий…

Дима (садясь назад в кресло): Да бросьте вы… На моем месте так поступил бы каждый.

Манекенщиц и Педик брезгливо косятся на Диму.

 

 

Сцена вторая.

Те же без Бандита. Там же.

 

Дама (говорит громко в сторону): Что это у вас такой траурный вид?

Педик (тоже в сторону): Скучаю по маме.

Дама (также в сторону): Редко видитесь?

Педик (опять в сторону): Мне бы хотелось почаще.

Дама (встает из кресла, становится лицом к залу и спиной к тому, с кем разговаривает): Так всегда. Пока мы маленькие, нам кажется, что родители слишком опекают нас. А потом, когда достигаем зрелости, то смертно скучаем по далеким временам, навсегда оставшимся в прошлом.

Пробегающий мимо Ребенок останавливается около Дамы и прижимается к ней. Дима, сидя в кресле, тянет к ним руки. Манекенщица утирает платком слезы, после чего громко сморкается.

Педик (орет в спину Даме): Да откуда вам знать, каково это – видеться с единственным любимым человеком на Земле реже, чем с доктором. Как вы смеете рассуждать о том, о чем не имеете ни малейшего представления. (Он тоже вскакивает с кресла и становится рядом с Дамой. Он продолжает вопить прямо в зал.) Да пошло все в жопу! Весь этот сраный мир, наполненный бесчувственными тварями! Вы только посмотрите на себя… Вы думаете – вы люди? Покажите мне здесь хоть одного мужчину, который ни разу не испытывал чувства жгучего позора за свое малодушие и плебейскую трусость. Дайте мне посмотреть хоть краешком глаза на женщину, любящую мужа больше себя… Цивилизация уродов. Вы все – бесполые твари. Скользкие твари! Твари…

Из кабинета психолога раздается грохот и несколько стонов. Слышны вопли Бандита.

Бандит (из-за двери): В рот того мента! В рот вам потные ноги, жаберники пахучие! Сучьё заскорузлое!.. Мусорское отребье!.. Дырявое царство!.. Блядь буду, в натуре, в рот того мента, нах!..

Дверь приоткрывается и в полной тишине Психолог приглашает следующего. Дима молча уходит к доктору.

 

 

Сцена третья.

Те же без Димы. Там же. Ребенок опять убежал.

 

Дама (вернувшись в кресло): Почему никто не выходит из кабинета?

Манекенщица (рассматривая свои ногти на пальцах ног): Лет через пять я совершенно выпаду из обоймы. Если бы не связи, меня уже перестали бы приглашать на фотосессии.

Дама: Нашли тоже, из-за чего расстраиваться.

Манекенщица: Боюсь, милая, вам меня не понять. Вы, дорогуша, рожей не вышли для моих проблем.

Дама: Сколько же хамов.

Педик (встав из кресла и внимательно осмотрев зал): Хам на хаме сидит и хамом погоняет.

Манекенщица (рассматривая свои ногти на пальцах рук): Вот тут я с вами согласна полностью. Интересно, сколько мне еще осталось.

Кукует кукушка – три раза.

Манекенщица (в ужасе отрываясь от созерцания ногтей): Не может быть.

Дама: Это она вам дни накуковала.

Манекенщица (с ненавистью): Вы знаете, каково жить на свете красавице? Вы знаете, как это, когда тебя все хотят. Когда они скользят своими взглядами по твоим ногам, когда эти сальные взгляды раздвигают твои ноги и входят в тебя, когда ты понимаешь, что впустила в себя тысячи, сотни тысяч таких взглядов… Когда вдруг ты начинаешь течь от такого количества вечно подсматривающих за тобой глаз… бегающих, скользких, упругих… Они преследуют тебя в ресторанах, в проезжающих мимо автомобилях, в телефонных проводах, в дружеских компаниях, даже во все, сквозь сон, через явь и бред жизни… И все они хотят одного – раздвинуть твои ноги, выпотрошить тебе кишки, выпить тебя, как бутылку их любимого, вонючего, сраного пива.

Педик: На то они и мужчины.

Манекенщица: Мужчины?.. (Смеется) Как вы глубоко заблуждаетесь. Если составить список женщин, побывавших у меня между ног, то он займет не меньше места такого же списка самцов. Женщины значительно ненасытней мужчин. Им мало раздеть взглядом и трахнуть воображаемый образ. Нам, бабам, нужна живая плоть. Неизвестно еще, что мы любим больше – кончать или смотреть, как кончают от нас.

Педик: В нас.

Дама: Что в нас?

Педик в трауре: Все в нас.

Манекенщица: Не знаю, что там у вас, а мне нравится видеть, как из огромного стоячего члена бьет фейерверк липкого мужского бессилия. Это заливает мои груди, мой живот, стекает с подбородка на шею…

Мимо пробегает Ребенок. Дама так увлечена речью Манекенщицы, что даже не замечает Ребенка.

Манекенщица: Я слизываю с губ солоноватый кисель, начинающий сильнее густеть и присыхать. Я чувствую его усы, щекочущие мой пупок… И мне становится противно… А вы говорите три дня. Мне и трехсот лет мало будет, чтобы насладиться, как следует, всем этим.

Педик: Как я вас понимаю.

Все трое выстраиваются в шеренгу перед залом на краю сцены.

Манекенщица (глядя в зал): У меня очень длинное влагалище. Мне до сих пор не встретился ни один самец, способный удовлетворить меня полностью – так, как я хочу. С женщинами проще – они выносливей. Одна полноценная баба стоит десяти полноценных мужиков. Точно также одно трепещущее тело предпочтительней десятка самых развратных видений.

Педик (глядя в зал): Как я вас понимаю.

Манекенщица (глядя в зал): Никогда не забуду один случай. Это произошло, когда мне было двенадцать лет. Мой первый сексуальный опыт. Грязный чердак, два прыщавых подонка из старших классов. Чем больнее мне было – тем чаще я кончала. Я не хочу стареть!.. Мне от этого так больно, что я постоянно теку.

Приоткрывается дверь в кабинет и Психолог зовет следующего. Из-за двери слышатся приглушенные стоны. Дама молча скрывается в кабинете. Мимо пробегает Ребенок.

 

 

Сцена четвертая.

Те же без Дамы. Там же. Сидят в креслах.

 

Педик: Вместе с доктором и теми двумя, кто вошел в самом начале, их уже там набралось шесть человек.

Манекенщица: Это в том случае, если до прихода психолога в кабинете никого не было.

Педик: Как может кто-нибудь попасть в кабинет доктора до того, как доктор откроет кабинет?

Манекенщица: Вы не понимаете. Ничего. Когда доктор пришел – мы уже все сидели в креслах и ждали его. Первыми ушли те двое. Я так и не понимаю, почему они вошли к психологу вместе? Впрочем, это их дело… Далее…

Педик: Я все прекрасно помню. Особенно образ своей мамочки.

Манекенщица: Следующим пропал тот роскошный парень, которому безразлично, перед кем отстаивать свою правоту. Прошу обратить внимание на то, что двое невзрачных личностей, посетивших доктора первыми, из кабинета не вышли до сих пор… равно как и следующий посетитель…

Педик: Когда в далеком детстве мама накрывала меня одеялом, мне казалось, что так должно быть всегда. Увы…

Манекенщица: Потом исчезли поочередно двое заморышей, умудрившихся притащить с собой ребенка. Получается – двое в самом начале, здоровый лысый парень, и семейка Адамсов. К этому надо прибавить самого докторишку. Получится шесть…

Педик: Зачем я покинул дом? Какой же я глупый. Мама, я так скучаю…

Манекенщица: Шестеро. Хорошее число. Осталось только выяснить, чем могут заниматься шесть взрослых, разнополых и незнакомых прежде человек столько времени вместе?

На сцене появляется Шерлок Холмс.

Шерлок Холмс: Именно это мы сейчас и попытаемся выяснить.

Мимо пробегает Ребенок.

Шерлок Холмс: Чье это?

Манекенщица (указывая на дверь): Его родители тоже там.

Шерлок Холмс: Тогда нет ничего удивительного в том, что он так себя ведет. Если его родители там, значит проблемы тоже там. А раз проблем больше нет – можно вести себя так, как позволительно только в том случае, когда нет никаких проблем.

Манекенщица: Это гениально, сыщик! Как вы догадались?

Шерлок Холмс: Это элементарно. Мне доводилось распутывать и более утонченные комбинации.

Дверь приоткрывается и Психолог зовет следующего. Манекенщица трижды крестится и уходит в кабинет. Шерлок Холмс умудряется тоже просочиться туда, но в следующее мгновение его из кабинета выбрасывают.

Педик: Что там? Вы все рассмотрели?

Шерлок Холмс: К сожалению, все произошло слишком быстро. Мне показалось, что я видел волосатую мужскую задницу. Но все это на уровне догадок и домыслов.

Педик: Вы собираетесь что-нибудь предпринимать, мистер Холмс?

Шерлок Холмс: Боюсь, здесь мне в одиночку не справиться. Интересно, чем сейчас занят Ватсон? (Он достает мобильный телефон и набирает номер.) Как поживаете, доктор? Рад вас слышать… (Пауза, как если бы сыщик слушал ответные приветствия.) Да, да, да… и еще тысячу раз да… (Пауза.) Да ну на хер! Чтоб я так жил! (Пауза.) Так пошлите их в жопу, Ватсон. Мне ли вас учить. (Пауза.) Лучше б я позвонил кому-нибудь другому. Вы мне больше не друг. (Он кладет телефон обратно и обращается к Педику.) У меня срочные дела. Прошу извинить, но вынужден отработать соскок.

Шерлок Холмс уходит.

Педик: Ужасный век. Ужасные сердца.

Из-за двери доносятся вопли и стоны. Отчетливо слышны вскрики Манекенщицы и ругательства запыхавшегося Бандита. Возвращается Шерлок Холмс.

Шерлок Холмс: Я ничего не забыл? (Глядя на дверь.) Странно это как-то, ничего подобного прежде не видел. Вот вам моя визитка. Позвоните, пожалуйста, когда все закончится. Вы пользуетесь услугами какой телефонной компании? Стойте… Сейчас попробую угадать… В другой раз. Никогда не хватает времени. Все интересное проходит мимо.

Шерлок Холмс уходит.

 

Сцена пятая.

Педик один. Надевает на себя апельсиновый жилет дорожного рабочего.

 

Педик: Я ненавижу все это. Особенно по утрам. Меня от этого тошнит. Видеть, как какой-нибудь урод принимает пищу вовсе невыносимо. Именно принимает пищу. Не ест, не жрет, не кушает, а именно принимает пищу. В ушах стучат колеса, покачивается пол, потомки человекообразных обезьян, одетые в засаленные пальто и шубы, каплями застывшего гудрона висят на блестящих металлических поручнях. Другие сидят, тупо воткнув в пол вертикальные оси зрения или скользя друг по другу похотливо бегающими бельмами. Наиболее расторопные сходятся парами для брачных игр, не стесняясь при этом окруживших их озленных, отупевших лиц. Из всех ртов воняет. Эта вонь перемешивается с запахами дорогих и дешевых ароматизаторов, с перегаром, с испаряющимся потом. Постоянно лязгают двери и дребезжит магнитофонная пленка, объявляющая скорбным и одновременно равнодушным голосом название станции всякий раз, когда поезд выныривает из мутного, пропитанного статическим электричеством тоннеля на желтушный свет, какой можно увидеть только лежа на больничной койке. В воздухе повисает ощущение жженой резины. В душе начинается паника, и ты кидаешься к амбразуре карты метрополитена, вежливо расшаркиваясь перед всеми, кого случайно задеваешь дорогой. Карта похожа на паутину. Или на лабиринт Минотавра. И то, и другое ничего хорошего не предвещает.

Появляется Ребенок. Педик и Ребенок играют друг с другом во что-нибудь.

Педик: В любом случае ты – жертва, попавшая в сети, прилипшая к рельсам. Ты можешь перемещаться только по тем маршрутам, которые тебе предлагают. Выбора нет. Своего пути нет тоже. Есть только дышащие друг другу в затылки вереницы, двигающиеся в одном, заданном темпе. Не успевает за твоей спиной закрыться лязгающий зев дверей, как ты оказываешься сметенным и подавленным одним из векторов центробежной силы. Это называется пересадкой. На подступах к эскалатору ты окончательно теряешь контроль над происходящим, смешно пробуксовываешь в пробке, заискивающе улыбаясь всякий раз, когда наступаешь на пальцы посторонних ног. Перед тобой не извиняется никто. Они просто ходят туда и сюда, не обращая внимание на твою новую обувь, на твою новую боль. Мнут твой выглаженный с вечера плащ. Пытаются залезть в его карманы, чтобы вытащить остатки твоего нищенского жалования. Через пять-шесть минут ты перестаешь шевелить поршнями, но почему-то продолжаешь двигаться. Мелкая вибрация, идущая снизу, сначала передается ногам, после всему телу, включая притаившуюся внизу живота душу. Ты понимаешь, что хочешь курить. Сзади слышится тихий хруст. Испуганно оборачиваешься и видишь принимающую пищу особь женского пола. Она принимает коричневый тульский пряник. Тебя начинает подташнивать, но механическая лестница под ногами проседает и, позабыв о рвотных позывах, ты стараешься вовремя переставить ходули. Занятие это требует особенной сосредоточенности. Надо одновременно не налететь на стоящего впереди, не столкнуться с принимающей пряник сзади и не споткнуться в том месте, где начинается мраморный пол следующего отрезка пути. У тебя получается. Ликуя, ты уже не вспоминаешь про тошноту и семенишь дальше. Шажок за шажком, словно учишься ходить. На этот раз тебе действительно повезло. Сегодня твой день. Удается втиснуться в первый же подъехавший поезд! Такая удача выпала далеко не всем. Иные так и остались стоять на платформе, провожая тебя и других везунчиков завистливыми взглядами. Тебе на следующей, а значит – это даже хорошо, что ты пришпилен к дверям. Через плечо приросшего к твоей груди пожилого крашеного брюнета ты умудряешься ознакомиться с передовицей популярной газеты. Как всегда, ничего интересного. Стук колес становится отдаленней. Давление возрастает с каждой секундой. Ты то ли теряешь сознание, то ли приехал. Это не имеет никакого значения, потому что так или иначе тебя вынесет на отмель платформы. Ты не слышишь ни названия станции, ни предупреждения быть осторожней при выходе из последней двери последнего вагона. Подобно пробке, вылетающей из бутылки теплого шампанского, ты выстреливаешь в ближайшую колонну и, прислонившись к ее прохладной гладкой поверхности чисто выбритой щекой, переводишь дыхание. Осталось совсем чуть-чуть. Когда людской поток ослабевает, а следующий поезд только гудит, сообщая о своем приближении, ты короткими перебежками, в три приема, продвигаешься к ступеням. К обыкновенным, знакомым с детства, каменным ступеням. Ты делаешь последний рывок и оказываешься на свободе. Прощай, черная простуженная дыра, из которой пахнет насморком и головной болью. До вечера. Не знаю, кто как, а я ненавижу все эти поезда. В прошлой жизни я, наверно, был Анной Карениной.

Приоткрывается дверь и Психолог приглашает войти следующего.

 

 

Сцена шестая.

Ребенок один. Там же.

 

Ребенок: Странные они какие-то. Совсем глупые. Вечно куда-то торопятся, семенят, как малые детки. А смысла нет. Стихотворение вот вспомнил одно. Я его хотел на конкурсе чтецов в детском садике показать, но мама с папой запретили. Сказали, что я их опозорю. Мама и папа очень боятся позора. Вы им, пожалуйста, не рассказывайте, что я этот стишок все-таки прочитал.

 

Легкость, как от вина.

Даже легче - вдвойне.

Если придет война –

я выживу на войне.

 

Дайте мне автомат.

Скоро здесь будет фронт.

Перехожу на мат –

дайте, ёбаный в рот!

 

Не обойтись без призм

и точек зрения на.

…вот он - мой анархизм,

если придет война.

 

Приоткрывается дверь и Психолог приглашает войти следующего. Из-за двери слышится целый букет ревов и стонов, приправленных бранью. Ребенок уходит в кабинет.

 

Конец первого действия.

 

Действие второе.

 

Часть сцены – кабинет Психолога. Слева от двери стоит большой письменный стол. На столе – трехлитровая банка какой-нибудь секс-смазки. Присутствуют все действующие лица, включая Насильника и Помощника насильника. Все, кроме этих двоих и Психолога, голые. Ребенка не видно. Насильник и его Помощник резиновыми дубинками, предварительно засунутыми в банку, заставляют остальных трахаться. Психолог в белом халате внимательно и молча изучает происходящее и что-то записывает. Насильник и его Помощник непрерывно матерятся. Трахающиеся делают свое дело с удовольствием, используя максимально возможное количество сексуальных изощрений и извращений. В самый разгар оргии из-под стола выскакивает прятавшийся там Ребенок. Все затихают в тех позах, в которых находились в момент появления Ребенка. Ребенок подходит к краю сцены. На нем костюм львенка или что-нибудь в таком духе. Он задумчив.

Ребенок: Мне скучно. Со мной никто не играет.

Ребенок убегает.

Психолог: Очень интересный случай групповой зависимости. (В зал.) Желающие могут присоединиться или развлечь себя прямо в зрительном зале.

Траханье продолжается дальше. Позже Психолог присоединяется к вакханалии, а Насильник и его Помощник начинают избивать дубинками друг друга. В кабинет врывается Шерлок Холмс с видеокамерой. Он становится в дверном проеме и снимает то, что видит. Задник сцены оказывается киноэкраном, на котором вспыхивает кинохроника Первой и Второй мировых войн – без звука. Солдаты на экране убивают друг друга под шумовое оформление занимающихся сексом людей. В видеоряд вкраплены кадры жесткого порно (типа – двадцать мужчин имеют во все щели одну женщину или гомосексуальный беспредел, или что-нибудь в таком духе). На сцену выскакивает Ребенок с автоматом в руках и очередью разряжает его в трахающихся, после чего убегает.

Постепенно та часть сцены, где происходит оргия погружается в полную темноту и остается только киноэкран с горящими городами и бомбардирующими эти города самолетами. Появляется звук, относящийся к видеоряду и нарастающий постоянно. Хроника становится более современной. Видеоряд заканчивается сценами рушащихся американских небоскребов в Нью-Йорке и изображениями чеченских боевиков. После этого вспыхивает свет и гаснет экран. На пустую сцену выходит Ребенок.

Ребенок: Я ребенок башенного крана

и почти умершего трамвая.

На меня сошли с телеэкрана

Первая, Вторая мировая.

 

Я учился музыке у Блока,

я читал про то, как плачет Таня.

Но двадцатый век уже отклокал.

До свиданья, друг мой, до свиданья.

 

Память, ты слабее год от году.

Это не причина, только повод

лишний раз убить свою свободу,

замотаться в телефонный провод

 

и хрипеть в осипшую мембрану,

одурев от кофе и амбиций -

я ребенок башенного крана,

я случайно выживший патриций.

 

Тихо ходят стрелки по запястью,

время перемешивая с ленью.

Слишком мало было в жизни счастья,

если брать на душу населенья.

Ребенок уходит. До тех пор, пока зал не покинет последний зритель, кукует кукушка. В случае овации никакого выхода к зрителям. Вместо этого можно дать небольшую порнонарезку из второго действия, и делать так до тех пор, пока овации не закончатся.

 

На роль Ребенка можно пригласить карлика, лилипута или просто маленького человека – и хорошенько загримировать его. Это позволит не опасаться судебного разбирательства за производство детского порно. Ребенок – символ. Желательно участие профессиональных порноактеров и присутствие нескольких из них в зале, чтобы окончательно перевернуть все вверх дном.

 

Высказаться?

© Алексей Рафиев