Вечерний Гондольер | Библиотека


Александр Ефимов


ИРИНА МАШИНСКАЯ

   Передо мной лежит книга "Простые времена", а под ней - книга "Волк". Их автор Ирина Машинская, поэт. Я намеренно не вывожу это слово с заглавной буквы, время расставит свои заглавные буквы, к тому же они не в духе товарищеских отношений Ирины и музыки после Эпиграфа.

   Ну, при музыке, она одна товарищем
   будет нам, как понесет пожарищем…

   К своей музыке Ирина ведет прислушивающегося читателя долгими затемненными тропками, рожок ее товарища-двойника слышен издалека, с каждым вашим шагом звук рожка приближается, надо только идти, даже мимо пожарищ. Если вы захотите, вы пройдете. Сквозь тишину музейного мира, "где вещи лежат - по одной". По битому стеклу Ньюарка, где в сердцах переселенцев "заканчивается пространство" гармоничной музыки, потому что хотели, как лучше, а - "вот где вышло", потому и "жуткий звон, если кинуть камень".

   Вот где жарко!
   Вот где вышло нам мыть посуду,
   а "раскладываться не стоит" -
   кто же спорит!
   Околачиваешься повсюду.

   Никто не спорит. И, прежде всего, Ирина. Не уверен, но вижу, как она моет посуду в Ньюарке, бормоча себе что-то на русском: "Не сумев на чужом - не умею сказать на родном…", а потом бьет стекла в окнах! Настолько правдоподобны ее стихи, не в том смысле, что в их подстрочных осколках - режущая пятки, подгоняющая читателя правда, а в том, что в стихотворениях, даже внутри одной строфы, таится смена полярных настроений, интонаций, это уж точно как в жизни, а не как у Поэтесс.
   В одном из своих стихотворений, не опубликованных здесь, Ирина говорит Константину Славину:

   Знаешь, не будем спорить, спор - слеп.
   - Слишком ты умный,
           - скажем, - да глуп.
   Лучше пойдем на пристань,
   а если будет хлябь -
   сапоги наденем, пойдем в клуб…

   Растерялся ли Константин или рассердился, не ведаю, потому что Ирина - знающая женщина, она не доводит до логического конца ни тему муже-женской глупости, ни тему их умности, она приглашает прогуляться. А вот я бы шустрым кузнечиком прыгнул в предложенные мне сапоги, потому что бродить с Ириной по ее тропкам, портам, железнодорожным насыпям, карнизам - одно удовольствие, "эта музыка вся об одном", ты остаешься наедине не с призрачным мигом двух-трех бабочек, ярко спорхнувших с куста, а с цельным, разветвленным, цепляющим тебя миром, то затемненным, то освещенным солнцем.

   Разве дождик пройдет по карнизам,
           как в фильме немой,
   по музейному миру, где вещи лежат - по одной.
   Только это - да насыпь
           с травою горячей, густой
   мы на дно унесем: нам знаком ее цвет городской…

   Где бы я ни бродил вместе с Ириной, в ее комнатах или комнатах ее друзей, лесными тропами, здесь или в Штатах, ее вещи везде разложены по одной. В каком-то смысле они музейны, но не стоит вам пытаться сдунуть пылинки с вещей, эти вещи не рассыплются, они еще долго будут стоять в вашей памяти своими контурами, я говорю о запахах вещей, и ощущениях, связанных с вещами. Поднапрягите память.

   Чайки метят на МакДональдс -
           значит, где-то рядом море.
   Я на юг наверно еду, но застряну в Балтиморе.
   Потеряюсь на неделю, то-то будет людям горе!
   Может быть, из-за названья -
           так корабль идет красивый…

   Ощущения, предчувствия, послечувствия - одна из главенствующих тем этих стихотворений. И уже не каждая вещь сама по себе, а вещи, увязанные в тюк-стих, в кристаллический пучок, выводят на свет, запускают лучом одно-единственное в каждом из случаев, могущее быть здесь ощущение.

   Четверг, тебя убили в понедельник.
   Я поняла во вторник, что тебя…
   ………………………………………………
   Четверг, уже четверг, мне все равно.
   Как будто в мелком я стою теченье…

   Ирина любит разговаривать с мужчинами. Ирина посвящает им стихи, и это не блажь развешивать мульки, не пустые имена, даже если я не знаю ее собеседника, мне важно то, что Ирине есть о чем сказать ему, даже мертвому.

   … где мы стояли на мосту,
   наваливаясь на перила, -

   над светлой горечью литой,
   над щепок головокруженьем,
   над уходящей вниз водой,
   как над проигранным сраженьем…

   или

   Никого моя жизнь не спасает.
   Светофоры горят из кустов.
   Это тихое слово Пассаик
   пострашнее татарских костров.

   Вы рубились на темной Каяле -
   нам темнее знакомы места:
   тут машины весь день простояли
   у восточного края моста…

   Не всякая женщина позволит себе сказать мужчине о его проигранном сраженье. Ирина умеет смотреть в лицо, она не окапывается в утонченном, якобы не признанном и мужчинами, и женщинами, мире ее женственности. Дикость, но мне, живому, мужчине в пору этой женщине, хочется быть тем мальчиком

   Мне жутко думать, как идешь домой.
   Дурацких звезд вокруг, как чьих-то денег.
   Как полицейский, ночь тебя разденет
   холодными руками, мальчик мой…

   Овладеть ее душой при ее же товарище-музыке, который - "Батарея, раковина, мусорка"? Почему бы нет. Ирина может быть покорной в стихах не только обогатившему ее мужчине, но и одиссееву пространству с его темой предрешенности возвращенья, только вот кого к кому - мужчины к женщине, или женщины - к мужчине. Следуя представленной в моей статье мифологии, думаю, что второе. Из обжитого пространства - в одиссеевы дали, или наоборот? Нет, не наоборот, просто ей надо задержаться и последним взглядом окинуть все то, что было дорого

   Холодное теченье Куро-Сио -
   вот так блестят такси на авеню.
   Как, милое, ты в сумерки красиво.
   Повремени, и я повременю…
   ………………………………………………
   Что возвращенья может быть глупее?
   Но если это так, то отчего
   твой образ, как монета голубая,
   на самом дне смиренья моего?

   Но поворот головы в сторону родного - не беглый прострел кокетки. Солено-сладкое мгновенье тянется и тянется, и мне уже не найти, где затерялась та, одна, значимая строка трехстишья, которую мой взгляд все силится ухватить, но так и не может, и ручьится по этим нескончаемым в проговоре строчкам, как "змея по склону" плоскогорья, "стекая в щели".

   В такие дни тебя оставляют люди.
   Неутолимы, сколько ни дли, объятья.
   Тысяча бедных слов канет в воду.
   Ты же чего-то ждешь, все не уходишь.
   Будто стоишь в рубашке среди одетых,
   длинные лампы гудят в три накала.
   (Кончился тихий час, а ты наказан.
   Как неопрятна жизнь, как без семьи плохо)
   Тысяча лет прошло, а ты о том же.
   
   Ну, уходи же…

   И чего я тут расписался, а, Ира? Я ведь не сказал самого главного, я тяну это солено-сладкое мгновенье, и все боюсь сказать, сказать всем, что ты - лучшая. Ира, прости меня, ты позволила мне составить подборку из твоих стихов, и предварить ее двумя-тремя словами. Я сделал это. Ира, ты - лучшая.
   Вы слышите, я всех порву, что ее "Волк", подложенный мной под "Времена", если вы ляпнете что-нибудь неразумное о ее-моих стихах, вы знаете, я умею. Господи, что я несу. Ира, скажи мне, скажи им

   Нету тайны, нету пытки, ветер дунет второпях:
   этот прыгает на пятке, этот едет на бровях.

   Отчего так много пятен, очень много синевы?
   Мы невнятен и, наверно, незанятен, как и вы.

   Ты зачем, дурак, гордишься, ты такой, как мы, дурак.
   Ты на то, что мы, садишься, то же синее вокруг.

   Мы не будем разрываться, внутри нету ничего,
   только эху разрыдаться мимо дома ничьего…

   Наверно, дурак. Любить надо тихо, а не орать на всю Атлантику. Ира, можно я последний раз им скажу?

   Сидите тихо, господа,
   у них там ружья наготове…

   Александр Ефимов, с любовью к Ирине Машинской.

Высказаться?

© Александр Ефимов