Вечерний Гондольер | Библиотека

Ольга Ляшенко

 

 

СОБИРАТЕЛЬ ЧЕМОДАНОВ

СОБРАНИЕ ТРЕТЬЕ (окончание)

 

 

Продолжение-III: КНИГИ КНИГИ XX – XIV и ПРИЛОЖЕНИЯ

(Начало:  http://gondola.zamok.net/113/113liashenko_1.html

Продолжение-I: http://gondola.zamok.net/114/114liashenko_1.html

Продолжение-II: http://gondola.zamok.net/115/115liashenko_1.html  )

Книга XX.

БЫТИЕ И СОЗНАНИЕ

Часть первая

1. Как уже было где-то сказано[-1] , до потопа в Чемоданах не существовало религии в нашем понимании, хотя Писание было всегда. Одно время, пока не появились печатные станки и не было другой литературы, по вещным книгам[-2]  не только учились читать и писать, но и изучали внешнюю историю и географию. Оттуда же заимствовали образцы красноречия, правила нравственности и поучительные примеры на все случаи жизни.

Понятно, что когда Моисей составлял Пятикнижие, чемоданных жителей еще и в помине не было, а последующие пророки больше не возвращались к вопросам творения, поскольку у людей появились более насущные нужды. Вот почему в Библии нет ни слова о чемоданных жителях[-3] .

Поэтому Писание естественно дополнялось Преданием, которое состояло в следующем: огда на земле появились чемоданы, то поначалу некому было их возделывать и хранить, и тогда Господь создал чемоданных жителей и поместил их в чемоданы, чтобы они возделывали их и хранили их. При этом им было сказано: «Всякий чемодан можете использовать как пожелаете, только последний чемодан не трогайте».

Вот почему в Чемоданах до определенного времени и не было религии в нашем понимании[-4] .

Пищей же чемоданным жителям испокон веков служил чемоданный клей, имеющий, как известно, животное происхождение[-5] .

2. Но после потопа[-6]  в Чемоданах зародилась флора.

Долгое время ученые бились над тем, чтобы найти для нее хоть какое-то применение, пока наконец кому-то (и, кажется, далеко не из ученой среды) не пришло в голову попробовать употребить ее в пищу.

Идея встретила широкую поддержку, но когда начались массовые дегустации, то, как и следовало ожидать, кому-то растительная пища сразу понравилась, и даже очень, а кому-то – не очень, и даже совсем не понравилась.

После того, как каждый попробовал хотя бы по разу, все, кому новая пища пришлась по вкусу, сплотились и начали приступать к остальным, уговаривая их попробовать еще раз.

- Да вы просто не распробовали! – уверяли они. – Попробуйте еще раз, и  вот увидите, нам уже больше на придется вас убеждать! Вы сами убедитесь, что это гораздо лучше, чем все, что мы ели до сих пор.

Те истолковали их слова как обещание оставить их в покое после того, как они еще раз попробуют, и, собравшись вместе, решили между собой:

- Ну ладно, так и быть. Что нам стоит? Давайте уж попробуем, что ли. Лишь бы только они от нас отстали.

Попробовали – и плюнули.

Это и послужило началом распри. Любители зелени провозгласили себя друзьями природы, а своих противников – ее заклятыми врагами. Они стали проводить многолюдные собрания, митинги и пикеты, выпускать листовки, брошюры и стенные плакаты под броскими заголовками: «Зеленая аптека», «Кладовая витаминов», «Чудо долголетия», «Соль жизни», «Исцели себя сам» и т.д. и т.п. Но вскоре этого им показалось мало, от слов они перешли к делу и начали насильственным образом везде и всюду насаждать растения, в том числе и в самых неподходящих для этого местах, поставив перед собой цель превратить Чемоданы в сплошную зеленую зону.

Их противники, отличавшиеся более консервативным, но зато и более основательным складом ума, спохватились не сразу, но в конце концов и среди них нашлись лидеры. Для начала они выпустили коллективную научную монографию, в которой обстоятельно доказывалось, что животная пища содержит все необходимые чемоданному жителя витамины и микроэлементы в надлежащем количестве, что растения – это зеленая зараза и кладовая вирусов и бактерий, чудом же следует считать скорее то, что их защитники до сих пор еще живы и здоровы, несмотря на свои антиобщественные эксперименты.

Однако научная аргументация не возымела должного действия, и традиционалисты были вынуждены признать, что им не остается ничего другого, как ответить насилием на насилие. Были созданы дружины самообороны, которые, вооружившись тяпками и лопатами, по ночам выкорчевывали и сжигали то, что ночью же было высажено мобильными группами зеленых. Началась открытая вражда. На улицах уже и в дневное время зазвучали насмешки, угрозы, грубые и неприличные прозвища. Случалось, что доходило и до рукоприкладства.

3. В это время Григорий Подкладкин уже не только знал о своих сверхъестественных способностях, но давно успел пробудиться к Истине и достичь Окончательного Освобождения.

Еще задолго до Потопа он отрешился от привязанностей и перестал вести жизнь обычного семьянина. Потом оставил работу, начал интенсивно практиковать и, перепробовав множество тайных учений и техник, наконец, совершенно случайно, наткнулся на Йогу.

Посредством нее-то он и узнал о своих сверхчеловеческих способностях, как об уже имеющихся, так и о тех, которые еще только предстояло ему в себе развить. Ведь такими сверхспособностями, как чтение чужих мыслей на расстоянии и передача собственных, в Чемоданах никого не удивишь[-7] , и уж тем более не спасешь. А в спасении тогда нуждались многие.

Да что там многие! Все.

«Мы рождены, чтобы страдать. Жизнь есть страдание», - неустанно повторял Учитель, пока наконец даже самые тупые из его учеников не усвоили эту первую, самую простую, исходную истину. После этого стало возможным двигаться дальше.

Но куда?

Ведь он пока шел наугад, ощупью в кромешной тьме, стремясь обрести то, о чем не имел ни малейшего представления.

4. Это были поистине тяжелые времена. Не он один, многие в Чемоданах буквально физически, сердцем ощущали ту постороннюю тяжесть, которая нависла извне, мешая дышать полной грудью. Как образно выразился, выступая по кабельному телевидению, известный поэт-символист,

«Нас заживо похоронили,

Нас заключили в саркофаг...»

Меткое словечко «саркофаг» сразу же было подхвачено и стало крылатым. Из поэтического символа оно превратилось в ходячее выражение и прочно вошло в лексикон журналистов, политологов и ученых.

Мыслители стали сочинять исследования на тему «Чувство саркофага: его социально-психологические предпосылки и морально-этические следствия», «Саркофаг как архетип», «Проблема саркофага» и т.п. В искусстве, наряду с саркофагом, использовались и другие символы: осажденной крепости, мрачного средневекового замка, лабиринта, тюремной стены, и пр.

Но слово «саркофаг» было самым популярным и оставалось у всех на устах до тех пор, пока двое молодых философов, подвергнув беспощадному критическому разбору все, что ни делалось до них, причем не только в философии,  но также в политике, культуре, искусстве, средствах массовой информации и даже суде, не доказали, что саркофаг – это не более, чем фикция, идеологический миф, и что на самом деле никакого саркофага нет, а то, что принято называть саркофагом, – это не более чем надстройка, которую надлежит сломать, и тогда все сразу наладится.

Аргументы они использовали абсолютно неоспоримые и в то же время  доступные пониманию каждого. 

«Поскольку идеалисты не заняты физическим трудом, им кажется, что они – пуп Чемоданов, а Чемоданы, соответственно, пуп земли, - доходчиво писали младофилософы[-8] . – Они думают, что людям снаружи больше делать нечего, как только строить для нас замки, саркофаги и прочее, а питаются они святым духом.

Но тем, кто трудится и создает материальные ценности, сразу видно, что в этой теории все перевернуто с ног на голову. На самом деле снаружи живут точно такие же люди, как и внутри. Прежде, чем писать поэмы о саркофагах, создавать политические теории, философские системы и религиозные культы, заниматься коллекционированием безделушек и прочими бесполезными делами, им, точно так же, как и нам, нужно есть, пить, курить, одеваться и все такое прочее.

Поэтому им, точно так же, как и нам, приходится все время трудиться, наращивая свои производительные силы.

Следовательно, не исключено, что в процессе своей деятельности они совершенно случайно наткнулись на Чемоданы и, исходя из каких-то своих, чисто производственных соображений, соорудили над ними надстройку.

Спрашивается: что в этой ситуации  делать нам? Ответ прост: мы должны сказать этим людям, что их надстройка нам мешает, и предложить им ее разобрать. Если они согласятся – превосходно! Мирный вариант всегда предпочтительнее насильственного.  Но если они откажутся, что вполне вероятно,  - тоже не беда. Тогда мы сами сломаем эту надстройку».

Поскольку опровергнуть это было невозможно, младофилософы сразу приобрели себе массу сторонников. Многие бывшие идеалисты с энтузиазмом последовали за ними, не говоря уж о простых людях, которые сердцем восприняли их правоту. Все сразу увидели, что их учение – это как раз то самое, что сейчас и нужно, что только такой и должна быть настоящая чемоданная философия – не догмой, а руководством к действию. Если старые философы, сидя в своих холодильниках[-9] , только объясняли сложившееся положение дел, да и то, как правило, неверно, то эти двое сразу точно указали, что следует предпринять, чтобы изменить все к лучшему.

5. Клавдий[-10]  сначала тоже, как и все, поддался обаянию младофилософии. Его подкупил ее действенный, боевой дух, а главное – то, что она была четко нацелена на Спасение. Какое-то время ему даже казалось, что учение о надстройке и есть та самая Истина, которую он так упорно искал.

Для начала, чтобы глубже постичь учение, он записался в кружок. Выступал с докладами, активно участвовал в диспутах, ночи напролет просиживал над книгами, составлял рефераты. Йогу он тогда, конечно, забросил. Окончательно уверовав в идею, вместе с Сангхой[-11]  вступил в партию и стал одним из активнейших ее членов. Принимал самое непосредственное участие в подготовке обращения ко всем трудящимся внечемоданного пространства: как профессиональному словеснику, ему было поручено составить текст обращения и перевести его на языки различных народов мира.

Дело в том, что учение о надстройке не стояло на месте, а все время творчески развивалось. Поскольку оно изначально было доступно всем, то каждый, кто только ни примыкал к движению, вносил от себя что-нибудь новенькое. На одном из этапов развития выяснилось, что на Поверхности, как и в Чемоданах, тоже есть свои идеалисты и что надстройка – именно их рук дело. В самом деле, зачем, спрашивается, трудящемуся человеку уродовать чемоданы? Если они ему мешают, то он их либо передвинет, либо вынесет в другое помещение, либо, на худой конец, продаст. Только неисправимому идеалисту, в сознании которого все перевернулось вверх тормашками, может прийти на ум возводить над чемоданами какие-то башни, шпили, дополнительные этажи, обносить их крепостными стенами и рвами с водой[-12]  – словом, сооружать всю эту гигантскую надстройку. 

Объяснять идеалисту, что его надстройка никому не нужна и только препятствует развитию нормальных отношений между Чемоданами и Поверхностью, бесполезно. Идеалист – это человек, который ведет паразитический образ жизни, на нужды других ему глубоко наплевать. Поэтому надеяться на то, что он добровольно согласится разобрать надстройку, не приходится.

Вот почему и решено было обратиться ко всем трудящимся Поверхности, чтобы они помогли сладить с идеалистами. Ведь, при всех физических различиях, трудящийся всегда поймет трудящегося.

Обращение было размещено на партийном сайте, а кроме того, еще дополнительно разослано по всем возможным адресам.

6. Когда окончательно стало ясно, что трудящиеся Поверхности пошли на поводу у идеалистов, и расчитывать придется только на себя, ряды партийцев резко поредели.

Однако оставшиеся не пали духом, а наоборот, теснее сплотившись, ужесточили дисциплину, на всякий случай ввели конспирацию и, уже без посторонних помех, умело сочетая легальные и нелегальные методы, вплотную занялись вопросами  тактики и разработкой плана конкретных действий. 

Официальными лидерами организации по-прежнему считались те двое, благодаря которым все и началось. Но, как видно, они уже выполнили свою историческую миссию. Теперь это были только два свадебных генерала, а на самом деле все держалось на Учителе[-13] . Он не только один тянул всю оргработу, но и фактически единолично принимал самые ответственные решения. Ведь при нем всегда и неотступно находились его ученики. Поэтому при голосовании ему автоматически обеспечивалось большинство. В конце концов, в целях экономии времени, другие члены партии сами предложили изменить процедуру и отказаться от голосования. «А что толку нам вообще голосовать! – сказал как-то один из них. – Пустая трата времени! Как ни голосуй, а большинство всегда за Учителем. Оно у него свое и всегда в кармане».

Расчет при этом был простой: авось кто-нибудь из учеников, поддавшись ложному самолюбию, отложится от Клавдия и примкнет к его оппонентам.

Но не на тех они напали.

- А вам кто виноват, что вы всегда в меньшинстве? – насмешливо сказал  Учитель. – Заведите и себе такое же большинство. Кто мешает? – а после громко, на весь зал: - Поступило предложение отменить голосование, а право последнего слова оставить за мной. Кто за? – и поднял руку. – Принято подавляющим большинством.

После этого случая Сангха не только обрела еще больший моральный перевес, но и пополнилась примкнувшими к ней новыми членами, которые уже и раньше прислушивались к Учителю, но из ложного самолюбия еще колебались, теперь же окончательно и бесповоротно отложилсь от его оппонентов.

С тех пор так и повелось: сначала было обсуждение, во время которого каждому давалась полная возможность высказаться, а в конце Учитель подводил итог, тем самым объявляя окончательное решение, и меньшинство, подчиняясь партийной демократии, уже безоговорочно с ним соглашалось.

Другой бы на его месте давно уж воспользовался сложившимся положением, ввел бы в партии единоличное управление и создал культ собственной персоны. А то и вовсе отменил бы в ней всякие обсуждения, превратил ее в организацию военного образца и использовал для захвата власти и установления личной диктатуры в Чемоданах, после чего провел бы полную национализацию и ускоренную модернизацию, перевел народное хозяйство на военные рельсы и начал последовательно осуществлять широкомасштабный план захвата всей Поверхности и утверждения тоталитарного режима в масштабах  вселенной.

Но не такой человек был Григорий Подкладкин. Бывало, часами, до хрипоты, не жалея времени и не считаясь с тогда уже пошатнувшимся  здоровьем, убеждал он ни в какую не желавших с ним согласиться товарищей по партии, даже если таковых была только ничтожная горстка. Потом, часами же, терпеливо выслушивал их шаткие доводы, чтобы, дождавшись своей очереди, еще раз взять слово и еще раз камня на камне от них не оставить. А после опять выслушивал. И опять выступал. И так до тех пор, пока его противники сами не начинали просить, чтобы он поскорее подвел итог.

7. В одном из таких обсуждений и всплыл, совершенно случайно,  вопрос о Последнем Чемодане.

До этого о нем как-то не вспоминали. А тут вдруг вспомнили, и почему-то все одновременно. Позавчерашние партийцы, чтоб оправдать свое же ренегатство, начали кричать о разрыве с традицией, о попрании каких-то устоев, а лично Подкладкину предъявили обвинение в сектантстве, шпионаже и подрывной деятельности. Неизвестно кем был пущен нелепый слух о том, что он, дескать, нарочно заслан с Поверхности, для разложения Чемоданов. Но суд нашел все эти обвинения голословными. Учителю бы тогда сразу же подать встречный иск, но он, по недостатку времени и широте своей души, решил оставить все как есть, и ренегаты, пользуясь безнаказанностью, продолжали распространять клевету теперь уже в средствах массовой информации. Махровые идеалисты, ликуя, что теперь они не в одиночестве, подпевали им на все голоса. А о том, что черным по белому было записано в Конституции, за что сами же когда-то обеими руками проголосовали, как будто и запамятовали. Как будто катастрофическая ситуация с надстройкой не была тем самым крайним случаем, на который и были заранее расчитаны поправки[-14] .

Так повела себя интеллигенция, самая образованная часть общества, можно сказать, духовная элита. Так что уж говорить о простых людях[-15] ? 

8. В эти-то недобрые времена и зародились в Чемоданах разнообразные религии. Сначала в форме мифов и суеверий. Откуда ни возьмись появились толпы шарлатанов разных мастей. Первое время они еще стеснялись и выступали под видом психотерапевтов, экстрасенсов и телекинетиков, потом, осмелев, стали называть себя ясновидящими, прорицателями, магами, в конце же концов до того обнаглели, что прямо в газете начали писать: «Потомственный колдун», «Гадалка с опытом», «Деревенская ворожба». И, что самое удивительное, люди верили и толпами записывались на прием. Никто и не пытался  рассуждать, например, так: «Ну, ладно, допустим, такой-то – теперь колдун. Это хорошо. Но почему потомственный, когда отец его был кладовщиком?», или: «Ну хорошо, пускай теперь она – гадалка. Это – ладно. Но где и, главное, когда она приобрела тот опыт, о котором пишет, если только месяц назад торговала пирожками вот здесь же, на углу?». Никто даже ни разу не поинтересовался, каким путем дошли до чемоданов приемы деревенской ворожбы[-16] .

Пышным цветом расцвели оккультные науки. Даже химики, которые всегда составляли передовой отряд ученых, забросив основную работу, пустились на поиски философского камня.

И в самой партии начались разброд и шатание мысли. Резко упала партийная дисциплина. Вопросы тактики отошли на задний план, на собраниях теперь только и спорили, что о Последнем Чемодане. Многие ударились в богоискательство.

9. Чтобы спасти партию от грозившего ей развала, Учитель решил во всем разобраться сам. Он так и заявил товарищам: «Я должен сам во всем этом разобраться. Видите, какая заварилась каша. Как я понимаю, проблема тут явно теоретическая, так что одними оргвыводами делу не поможешь. Предлагаю приостановить обсуждение и дать мне какое-то время. Я досконально во всем разберусь, и доложу о результатах».

Все согласились и дали ему времени без ограничений, сколько потребуется. Даже заядлые его противники не сомневались, что он идет не развлекаться, и отпущенные ему часы и дни потратит строго на дело, как и обещал. Потому и отпускали с легким сердцем. Кто мог тогда предположить, чем это обернется?

Он и сам-то рассчитывал найти ответ у классиков. Думал, проштудирует еще разок их труды, выпишет пару призабытых цитат и на ближайшей же по расписанию сходке все расставит по своим местам. Вкрутил лампочку поярче, навострил карандаш, заварил себе покрепче чаю – и уселся за любимые книги.

По прочтении он крепко задумался. Впечатление было такое, как будто основоположники младофилософии родились не в Чемоданах, а прибыли откуда-то снаружи, причем весьма издалека. И что интересно:  до вопроса о Последнем Чемодане это как-то не замечалось.

Встречаться с ними лично ему смерть как не хотелось. Так было и раньше, трудно объяснить почему. 

Но ради Истины он пересилил себя и пошел. 

Их холодильник был через дорогу, и встретили они его радушно. Однако беседа не сложилась. Классики отвечали посторонними мыслями из своих же трудов, которые он знал не хуже, да еще перевирали. Так и ушел он от них, расстроенный и неудовлетворенный, но они даже этого не заметили, жали руку и приглашали заходить еще.

10. Тогда он решил начать с самых азов и, как школьник, уселся за Библию. Давно он не брал ее в руки, пожалуй, с тех самых пор, как научился читать. С первых же страниц все стало до того неясно, что, дойдя до описания потопа, он начал все сначала, еще надеясь как-то разобраться, чтобы было что сказать ученикам. Еще в бытность свою школьным педагогом, он выработал в себе эту ценную привычку: читать и тут же, на ходу анализировать прочитанное, выделяя основную идею, тему, образы, заранее в уме выстраивая и репетируя будущее объяснение, продумывая вопросы, которые задаст классу... Но с этой книгой ничего не получалось.  Слова-то все были понятные и давно известные, многие места он помнил наизусть. Но о чем писалось? И главное – зачем?

«Какое все это имеет отношение к нам? – напряженно думал Клавдий, - По логике вещей[-17] , отвертка находится в каждой девятой голове, дрель – в каждой двенадцатой. Даже такая универсальная вещь, как топор, - и тот лишь в трех  с половиной из пяти. А на эти книжки природа не поскупилась – снабдила всех поголовно, включая полных бездарей[-18] . Но раз уж так, то почему бы хоть в одну из них не вставить  что-нибудь и про нас? Хотя бы слово о Чемоданах! Так нет же. И звери, и птицы, и гады – все упомянуты, а про нас нигде и намеком не сказано! Как будто мы мыши какие-нибудь, или тараканы... А если так, то что нам до людей, сотворенных в пятницу? Что нам до Адама и Евы со всеми их правнуками и прапраправнуками? Что нам до их царей и пророков? Большинство из этих людей до сих пор не ведает о нашем существовании. Зачем тогда и нам про них учить? В конце концов, что нам до их Мессии? Захотим, выдвинем своего, и не хуже! Просто нам пока было не нужно. У нас еще и потопа-то не было».

11. Надо сказать, что мысль о Мессии пришла не ему первому. Среди простых людей, ударившихся в религию, только и разговоров было, что о Мессии. Спорили все больше о том, кто это будет: все тот же Иисус Христос, или теперь уж новый, из своих. Были и такие, которые не верили во второе пришествие, а дожидались первого. Против них было ополчились, но они скрепились духом, вере своей не изменили, а зажили обособленно и благопристойно, всячески уклоняясь от споров и стараясь не подавать поводов для враждебности. А еще были, которые нигде определенно не жили, а, переходя с места на место, разъясняли, что нет вообще толку спорить: «Что спорить?  - говорили они. - Когда придет Мессия, тогда и поглядим. О нем все сразу же узнают, единовременно и повсеместно. Ибо тогда уже не будет ни Чемоданов, ни Поверхности, а будет все едино».

А надо всеми верующими и спорящими и взаимно друг друга вразумляющими вовсю потешались новоявленные гуманисты, но и они были не без греха. У этих была своя вера – вера в Человека. «Удивительно! – удивлялись они, попеременно выступая друг перед дружкой на своих собраниях. – Как можно в наше-то время думать, что все создано Богом? Только малограмотные старухи могут верить в эти сказки! Которые из-за склероза позабывали все, чему их в школе учили. Ведь достоверно известно, из той же Библии, да еще и научно подтверждено, что Бог не создавал Чемоданов. Человек – вот истинный творец! Человек - вот Альфа и Омега. Человек создал Чемоданы, человек же их и обустроил. А когда придет пора, этот же самый человек их и разрушит, сбросит с себя как ненужную скорлупу и пойдет обустраивать Поверхность. А когда и на Поверхности все будет обустроено, то мы и с ней поступим как Чемоданами и, вместе с ее нынешними жителями, рука об руку, пойдем обустраивать другие, более пространные миры».

12. Так рассуждали люди, лишенные сомнений. А Клавдий между тем, сидя над книгой Бытия, все глубже погружался в бездну непонимания, никак не достигая дна. Все, что наконец-то он понял после четырех прочтений, - так это только то, в чем состоит его непонимание. А состояло оно в том, что он, потомственный педагог, в прошлом преподаватель русской литературы, заслуженный учитель, а ныне видный теоретик и трибун, не мог элементарно пересказать прочитанное своими словами, а только весьма и весьма близко к тексту, практически дословно.

«Значит, такие уж это книги. Они – как букварь, потому и пересказать невозможно. Попробуй-ка пересказать букварь».

С этой мыслью дойдя в очередной раз до конца Бытия и видя, что силы его на исходе, он решил больше не тратить партийное время на Ветхий Завет и приступил ко Второму Собранию.

В первой же книге его поджидало родословие потомков Адама и Евы -  все то же, что он только что сознательно опустил. Правда, в серьезном сокращении. Но все равно, терпению его пришел конец. «Да что ж это такое? Куда ни ткнись, везде они!»

Это была отнюдь не зависть к богоизбранному народу. Его бесило то, что он не знал, что завтра скажет своим ученикам, которые верили в него и терпеливо ждали ответа. О прочих, сомневающихся, которые уже звонили и, отвлекая от дела, нагло интересовались, как продвигаются занятия, он уже не заботился. «Хватит с меня своей заботы, - думал он. –  А эти – не мои  ученики. Так пусть о них кто хочет, тот и заботится».

Тут он вспомнил о Йоге. «Вот что вернет мне силы! К тому же я восстановлю навык Упорного Усилия. А это – первая ступень к медитативной практике. Быть может, медитация откроет мне истинный смысл Писаний?».

Подумав так, он отключил телефон, наскоро провел очистительные техники и встал в випарита-караньи.

Часть вторая

1. Когда вы начинаете практику медитации, вы можете выбрать один из двух путей. Один путь – стать буддой Махаяны, другой путь – стать буддой Тантры.

Будда Махаяны просто познает Истину, а затем проповедует ее всем желающим. На самом деле и это не так легко, как кажется. Хороший будда - это Просветленный, который способен узнавать обо всем с помощью интуиции и отчетливо видеть причины и следствия любых явлений. Кроме того, он настолько свободно владеет логикой, что может исключительно при ее помощи, не прибегая ни к каким прочим средствам, убеждать людей в своей правоте. Таков будда Махаяны.

Будда Тантры не только познает Истину и проповедует ее желающим, но и, широко используя сверхчеловеческие способности и мистические силы, активно завоевывает людскую веру, вовлекая в процесс Спасения все большее и большее число людей, а в идеале – всех живущих в этом мире страдания.

Ибо откуда пошло само слово «Тантра»? «Тан» означает секретное посвящение, а «тра» – сокращенно «мантра». Потому что те тайные буддийские общества, которые когда-то и открыли метод Тантры, при подготовке своих будд, помимо медитации, использовали чтение мантр, что давало гораздо более эффективный и быстрый  результат. Тому есть и экспериментальное подтверждение: группу испытуемых заставляли в течение двенадцати часов в сутки произносить мантры, а все остальное время они занимались обычной медитацией. Одновременно с этим в контрольной группе использовался только традиционный метод медитации. Результаты превзошли ожидания: в тантрической группе все испытуемые в течение месяца достигли Просветления, а трое из них кроме того достигли также Окончательного Освобождения и ушли в Маха-Нирвану. В контрольной же группе Просветления в этой жизни достиг только один испытуемый, да и тот лишь спустя двадцать восемь лет, а остальные, продолжая упорно практиковать и в последующих жизнях, до сих пор еще находятся на пути к  Просветлению и Окончательному Освобождению.

Таковы два типа будды.

2. Как ясно из сказанного, чтобы стать обычным буддой, то есть буддой Махаяны, достаточно в совершенстве овладеть медитативной практикой. Этим и решил заняться учитель Подкладкин. А что касается сверхчеловеческих способностей и веры, то, как мы помним, и того и другого ему уже заранее было не занимать.

Но как ни проста техника медитации, освоить ее далеко не каждому по плечу. В последнее время и на Поверхности многие увлеклись медитацией, но большинство полагает, что медитировать – это значит сидеть, скрестив ноги, на мягком, и думать о чем-нибудь приятном. На самом деле это далеко не так.

Сущность медитации, главная ее задача – это разрешение вечных вопросов: «Кто я?» и «Что я?»  Сидеть же лучше всегона полу.

Как говорил впоследствии Учитель, начать лучше всего с самого себя.

- Давайте разберемся на моем примере, – настойчиво объяснял он своим ученикам. - Что такое Григорий Подкладкин? Как вы думаете?

- Это вы, Григорий Федорович, – неизменно отвечали ученики.

- Нет, ошибаетесь, это не я, – терпеливо разъяснял Учитель - Григорий Подкладкин – это не более чем фиксированная идея, так назваемое «имя», которым мы обычно пользуемся в повседневной  жизни, чтобы отличать одного человека от другого. Но какое отношение имеют все эти внешние различия к тому, что есть настоящее «Я», мое истинное эго? А? Кто мне ответит?

Никакого, - отвечали наиболее памятливые.

- Верно, никакого. Точно так же и ваше имя, данное вам при рождении другими людьми, не имеет ровно никакого значения для вашего «Я». Давайте проведем эксперимент. Пусть каждый из вас сейчас выберет себе любое имя, какое ему по душе. Выбрали? А теперь прислушайтесь к своему истинному эго. Разве оно от этого хоть как-то изменилось?

- Не изменилось, - отвечали ученики, прислушавшись к своему истинному эго.

- Вот видите. Как я и предупреждал, с вашим я ровно ничего не произошло. Отсюда и вытекает правило: «Мое имя не есть я». Хорошенько его запомните, а лучше запишите, и повторяйте по многу раз в день, как мантру. Вы, наверное, сейчас думаете:  «Как это просто!» А я бы так не сказал. Вся трудность в том, что, произнося эту мантру, надо думать не только о том, старом имени, навязанном вам другими людьми, которое вы только что с такой легкостью отбросили, но и о вашем новом имени, которое вы выбрали себе сами и которое вам наверняка нравится. Разве не так? Вот хотя бы вы, Наполеон. Нравится вам ваше новое имя?

- Еще бы! – искренне признавался Наполеон.

- Так я и думал. А если вернуться ко мне, то я выбрал себе имя Сатьявада. Оно не только нравится мне самому, но и, как я полагаю, наилучшим образом выражает мою сущность[-19] . Или вы не согласны?

- Согласны! – хором отвечали ученики.

- Так каково же мне все время думать, что я не есть Сатьявада, а Сатьявада не есть я? Согласитесь, это гораздо труднее, чем думать, что я – не Подкладкин. То же будет происходить и с вами. Вот почему я и сказал, что освоить медитацию «Мое имя не есть я» - это не так легко, как кажется. Ну, к этому мы еще не раз будем возвращаться. А пока пойдем дальше. Быть может, правильнее будет сказать, что я – это чемоданный житель? Как вы полагаете? Похоже это на истину? Ведь я живу в Чемоданах, так может, я и есть чемоданный житель? Разве не так?.. Я вижу, некоторые из вас улыбаются. Значит, вы улавливаете здесь подвох. И вы совершенно правы. Я­ – чемоданный житель лишь до тех пор, пока живу в Чемоданах. А если меня не сегодня-завтра отсюда выдворят? Ведь к тому идет - смотрите, как распоясались наши противники! И тогда я уже не буду чемоданным жителем. Но неужели я перестану существовать? Может быть, они на это и надеются, но лично я так не думаю!

После этого ученики обычно начинали громко смеяться и аплодировать своему учителю. Это было их любимое место. А Учитель неизменно их останавливал:

- Ну, ладно, ладно. Мы же с вами не в суде[-20] . Это – обычный семинар. Давайте лучше вместе поищем решение. Что же все-таки такое это самое я?.. Постойте! Мне пришла на ум хорошая мысль. Может быть, я – это просто человек? Как по-вашему, верно это?

- Верно! Верно!  - радовались верующие.

- А вот и неверно. Человек - это такое же застывшее понятие, как и чемоданный житель. Само по себе слово «человек» ничего не выражает. Сколько его ни произноси, а действительное положение дел от этого ничуть не прояснится, и уж тем более не изменится... Как же поступить? Может быть, лучше вам бросить все эти бесплодные рассуждения, оставить все как есть и вернуться к вашей обычной жизни? К родным, врачам, учителям, к вашим повседневным обязанностям, ко всему, чем вы занимались раньше? А все эти трудные вопросы, которыми я вас мучаю, оставить мне? Как вам такое решение?

- Нет! Не хотим! Мы – с вами! – протестовали ученики, тем самым  с каждым разом все более укрепляя свою Приверженность.

- Ну, свами так свами[-21] , - соглашался Учитель. - Значит, вы согласны  двигаться дальше. Правильно я вас понял?

- Правильно! – дружно отвечали верующие.

- Вы настаиваете?

- Настаиваем!

- Ну, ладно. На чем мы остановились? Ах, да. Допустим, что я  - это живое существо.  Как вам это?

- Точно!

- Но если я умру, то уже нельзя будет сказать, что я живое существо.

- И правда!

- То-то же. Вот видите, как бы я себя ни назвал: «Подкладкин», «Сатьявада», «чемоданный житель», «человек», «живое существо» – ничего из этого не подходит. Вот об этом обо всем вы и должны думать, когда практикуете медитацию «Мое имя не есть я». Понятно?

- Понятно! - с энтузиазмом отвечали верующие, но он-то знал, что ничего им на самом деле не понятно, и завтра же, с утра пораньше, придется начинать все сызнова. Однако, чтобы не ослаблять их Решимость, он продолжал:

- А теперь посмотрим на наши органы чувств. Разве я могу сказать, что мои глаза  – это я? Или мои уши  - это я? Или мой язык – это я?

- Нет, не можете, - говорили помнившие правильный ответ.

- Но то же самое нельзя сказать и о моем теле. Отсюда – еще одна медитация, которую вы тоже должны неустанно повторять, если хотите достичь Просветления: «Мое тело не есть я».

- Мы повторяем!

- Молодцы! Но этого недостаточно. Повторяйте еще. Я повторял это тысячи, десятки тысяч раз, прежде чем достиг Просветления.

3. Да, именно так он и делал. От тела он перешел к сознанию и вскоре убедился, что и оно – это тоже не я.

Что же тогда есть это самое я?

Дойдя до этой ступени, каждый  бодхисаттва оказывается как бы в тупике и испытывает невыносимые страдания. Его непрерывно мучает вопрос: «Кто я?». Этот вопрос не дает ему ни есть, ни спать, ни встать, ни лечь. Ему начинает казаться, что он навсегда потерял свое я, что его я попросту не существует, а все что он делает, что с ним происходит, о чем он думает, чего хочет - ему только кажется. «Я понял! Меня не существует. Я сам себе только кажусь!» – кажется ему. Но тут же перед ним встает вопрос: «А кто тот, кому я кажусь? Быть может он и есть я?» И все опять начинается сначала.

Заметим, что это самый опасный момент в развитии практикующего. Здесь ни в коем случае нельзя прерывать практику, иначе можно навсегда остаться в этом состоянии, то есть попросту сойти с ума. Чтобы этого не произошло, надо во что бы то ни стало продолжать упорные поиски ответа. Так и поступил Учитель, чисто по наитию, поскольку у него тогда еще не было духовного Учителя (впоследствии его личным Гуру стал сам верховный бог Шива). И когда ему уже начало казаться, что он никогда не выберется  из этого лабиринта мысли и обречен вечно скитаться в темноте и ходить по кругу, его сознание вдруг озарилось ослепительно яркой идеей, которая, мгновенно осветив все вопросы, полностью устранила неопределенность.

- Я понял! Я подобен позрачной воде! – воскликнул Учитель.  – Воде, которая не имеет ни формы, ни цвета, ни вкуса, ни запаха, но, содержась во всем[-22]  и все проникая, способна заполнить собой Чемоданы!

С этого момента для него больше не оставалось ни тайн, ни загадок. На любой, самый неразрешимый и даже некорректно сформулированый вопрос он мог сразу дать ясный и лаконичный ответ, ибо когда человек становится Достигшим, он способен понять каждого и видеть все только в истинном свете.

После этого ему оставался только шаг до Окончательного Освобождения. Без труда проделав этот шаг, он стал Татхагатой, то есть Победителем в Истине[-23] . Теперь, по своему собственному выбору, он мог или в любой момент, когда ему только вздумается, уйти в Маха-Нирвану и присоединиться к своему духовному Гуру господу Шиве, или же оставаться в этом Мире Страданий, чтобы помогать другим душам, указывая им верный путь к  Просветлению  и Освобождению.

Зная характер Учителя Сатьявады, излишне говорить, что из этих двух возможных путей он выбрал именно второй, путь Бодхисаттвы, а проще говоря, Спасителя.

Кстати, не успел Учитель пробудиться к Истине, как ему тут же открылось все значение Писаний, над которыми до этого он трудился столь упорно и бесплодно. Теперь для него стало совершенно очевидным, что Спаситель, о котором так долго говорили библейские пророки, наконец-таки явился в этом мире.

Поэтому на первой же партийной сходке, которую, по его собственному ультимативному требованию, сделали открытой, оповестив о месте и времени ее проведения всех желающих, он прямо и без околичностей провозгласил себя Мессией.

4. Как и следовало ожидать, у его партийных оппонентов, которые еще до Пробуждения успели попортить ему немало крови, не оказалось ни малейшей кармической связи с Истиной (а если таковая и была, то исключительно отрицательная). Даже ярые идеалисты оказались более восприимчивыми к новому учению, чем вчерашние соратники по партийной борьбе. Как только Учитель доложил о результатах своих изысканий, не кто иной, как эти самые соратники сразу же повели злостные и язвительные  нападки против него лично, против Сангхи, и даже против самой Истины. Начав эти нападки прямо на том собрании, перед лицом всех на него пришедших, среди которых были и совершенно неискушенные в духовной области люди, они с тех пор не прекращали их ни на минуту, вплоть до сегодняшнего дня, когда уже здесь, на Поверхности, с их-то подачи и было выдвинуто против Учителя сфабрикованное обвинение в организации террористического акта в масштабах стихийного бедствия, приведшего к массовой гибели людей, а также  намеренной порче чужого имущества в особо крупных размерах[-24] .

Именно они, его бывшие соратники, стояли за всеми изматывающими судебными процессами, которым он еще в Чемоданах счет потерял, за всеми дутыми псевдо-«разоблачениями»  в прессе, за всеми так называемыми «движениями в защиту...» и «движениями против...» Практически все антисатьянистские организации – и «Общество друзей Божиих в защиту Иисуса Христа»,  и «Союз всех правых сил против Сатявады и учения Истины», и «Демократическое движение за Истину, но только без Сатьявады», и другие им подобные, как минимум наполовину, а такие, как Комзамол[-25]  и Верналюб[-26] , - и на все сто процентов состояли из подставных лиц, служивших послушными марионетками в руках личных врагов и завистников Учителя Сатьявады.

Разумеется, все это, и даже гораздо худшее, он ясно предвидел в момент Пробуждения. Но это не уменьшило его Решимости следовать путем Истины. Дав Великий Обет привести все души к Маха Нирване, Учитель Сатьявада стал думать о том, как наилучшим образом воплотить свое благородное намерение в жизнь. Ведь теперь он должен был заботиться не только о своих учениках, которые, беззаветно в него веря, сразу же, не задумываясь, встали на избранный им путь. По-видимому, эти души уже заранее имели сильную кармическую связь с Истиной. Возможно, в своих прошлых жизнях они получили мистический опыт и практиковали, не исключено, что даже под началом самого Буды Шакьямуни или кого-нибудь еще из великих святых.

Но речь теперь шла не об одних только избранных, а о Спасении всех людей поголовно и повсеместно, как внутри, так и вне Чемоданов. Поэтому необходимо было разработать специальную методику Спасения. Ибо люди, которые изначально не имеют кармической связи с Истиной, очень плохо поддаются убеждению, а нередко, как мы видели на примере бывших партийных соратников, начинают путем  всевозможных козней еще и мешать убеждению других.

5. Есть много способов, помогающих завоевать доверие людей. Один из них состоит в излечении людей от болезней, другой – в избавлении их от душевных страданий. Быстро развив в себе соответствующие способности, Учитель Сатьявада активно занялся целительством. Очередь безнадежно больных, от которых уже и врачи отказались, к нему не уменьшалась. Приходили без всякой надежды, иные на костылях, иные в колясках, иных, по абсолютной их неспособности к самостоятельному передвижению, несли на носилках или катили на каталках. И ни один из этих несчастных потом не пожаловался, что зря только убил время в очереди к Сатьяваде. Каждый удалялся от него полный Решимости и уверенный в счастливом исходе, поскольку Учитель не ограничивался общими фразами, а вооружал людей конкретными практическими рекомендациями, следуя которым они могли решительно изменить свою карму и перевоплотиться, если не на Святых Небесах, то уж, по крайней мере, не в Аду, не в Мире Голодных Духов и не среди животных, а, как минимум, еще раз в Чемоданах.

Благодаря целительной практике Учителя, число непримиримых врагов Сангхи заметно поуменьшилось, в обществе даже стали раздаваться отдельные, пока еще робкие голоса в его защиту. «Значит, я выбрал верную тактику! – радовался Учитель. – Не то, что Иисус. Он исцелял бездумно и бессистемно, в буквальном смысле на ходу, причем, что неразумнее всего, исключительно по просьбам и без того уже верующих. Зачем? Да еще - из скромности, что ли? -  просил их никому об этом не рассказывать».

6. Еще один надежный способ завоевать доверие – это  предсказания. Заранее предсказывая события, которые впоследствии действительно наступают, Будда подтверждает свою причастность к Истине и тем самым приобретает сторонников среди людей, преклоняющихся перед позитивным знанием.

Накопив путем интенсивной практики достаточное количество необходимых для этого мистических сил и заручившись поддержкой своего духовного Гуру, учитель Сатьявада приступил к предсказанию будущего. Сначала он, опираясь на собственный опыт мистической интуиции, наметил основные вехи дальнейшего исторического развития. Потом, для уточнения подробностей, обратился к наиболее авторитетным и общепризнанным источникам, таким как сборник стихов Нострадамуса, «Откровение Иоанна Богослова» и др. В особо трудных местах, допускающих разночтения, ему помогал сам Господь Шива, точно указывая правильное толкование.

В результате этой титанической работы Учитель Сатьявада составил прогноз на ближайшие несколько лет и опубликовал его в «Вестнике Святых Небес». Вот полный текст этого прогноза.

 

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОГНОЗ

Духа Истины, Его Святейшества Преподобного Учителя Сатьявады

(на ближайшие несколько лет)

Ом!

Последнее время многие жалуются на то, что жизнь в Чемоданах испортилась. На самом же деле это только цветочки. В скором  будущем здесь станет еще хуже, и мы будем вспоминать это время как райскую жизнь. Ибо где еще на Земле можно сегодня жить и говорить свободно? Где еще есть такая свобода выбора? Согласитесь, что кроме Чемоданов нет такого места на Земле, где вы можете говорить и писать все что вам только ни вздумается, или неделями, праздно болтая, просиживать в суде, или заниматься духовной практикой, не заботясь о хлебе насущном?

Но я, Сатьявада, Последний Бодхисаттва, говорю вам, что это продлится недолго.

То же самое происходило и во времена Ноя. Ведь люди Поверхности мало чем отличаются от нас. В самые дни перед Потопом, уже видя, как Ной со всем скотом и семейством входит в ковчег, они продолжали вести себя так, словно это их не касается: ели, пили, женились и выходили замуж и ни о чем не думали, пока не пришел Потоп и не истребил всех.

Не я первый напоминаю об этом. Задолго до меня об этом  же самом напоминал Иисус Христос[-27] . Но и к нему тогда никто не прислушался. Теперь же у него нашлись «защитники», прямо здесь, в Чемоданах, которые меня же еще называют антихристом! Как будто я придумал  что-то от себя! Я же ничего от себя не говорю, а повторяю только то, что говорили до меня другие Бодхисаттвы. Ибо я не Первый, но Последний.

И я говорю вам: опомнитесь! У вас еще есть выбор. Вероятно, многие среди вас в прошлых жизнях были духовными практикующими, и благодаря этим-то заслугам вы родились в Чемоданах, ибо где еще сегодня можно получить Истину из первых рук?

Предвижу, что среди вас найдутся умники, которые скажут, что за Истиной в крайнем случае можно съездить в Индию или Непал. А лучше всего в Японию.

Безусловно! Не сомневаюсь, что и на Луне тоже есть Истина. Начинайте копить на билет! Ведь давно, и опять же, не мною, замечено, что нет пророка в своем отечестве.

Я же, здесь, под боком у вас, в Чемоданах, бесплатно, еще раз говорю вам, повторяя слово в слово за великими Бодхисаттвами прошлого, ибо не я Первый, но я Последний: Я пока что крещу вас в воде, в покаяние, ну, а если и это вас не проймет, то будут крестить вас огнем и лопатой[-28] .

Итак, вот мое предсказание. В самом ближайшем будущем, Чемоданы  вступят в полосу невиданных доселе бедствий и начнут быстро хиреть и беднеть. Население уменьшится сначала на треть, а потом и еще на две трети[-29] .

Тем не менее, если вы сейчас же прислушаетесь к моим словам, и хотя бы половина из вас воспримет учение Истины, то это предсказание, возможно, и не исполнится.

Но надеяться на ваш разум не приходится. Так что вот мое дальнейшее предсказание.

Поскольку, в результате предрекаемых мною бедствий жизнь в Чемоданах станет невыносимой, начнется массовое переселение на Поверхность. Последний Чемодан, о котором сейчас только и слышно, совершенно утратит свое значение, а впоследствии будет разрушен, вместе с Надстройкой и другими фиксированными идеями, такими как Родина, Семья, Работа, Правосудие, и прочие, которые только замутняют сознание, мешая видеть Истину.

Например, что такое Родина? На самом деле, у нас нет никакой родины. Мы изначально не имеем ее. Сегодня мы живем Чемоданах и думаем, что Чемоданы – это и есть наша родина. Но, как я сказал, последний Чемодан очень скоро будет разрушен и перестанет существовать. Что тогда произойдет? Вы скажете:  поскольку Чемоданы в настоящее время находятся в России, то, значит, нашей родиной станет Россия. Хорошо. А если бы Чемоданы, совершенно случайно, переместились в Америку? Или в Японию? Разве такое невозможно? Где бы тогда была ваша родина?

Как бы то ни было, мы живем сейчас в мире человеческих существ, одном из шести миров Мира Страстей. Быть может, это и есть наша родина? Однако в будущей жизни кто-то из нас, возможно,  перевоплотится среди насекомых или даже червей. А кто-то наверняка угодит в Ад. Хотя есть и такие, кто не теряет отпущенный ему шанс. Эти люди перевоплотятся гораздо удачнее.

Вот с этой-то точки зрения мы и не  нуждаемся ни в какой так называемой «родине». И уж тем более в Чемоданах! Даже если бы вдруг оказалось, что я ошибся в своем прогнозе относительно их скорого разрушения, - а это значило бы, что ошиблись все великие Бодхисаттвы прошлого, все души Высоких Миров, включая не только всеми любимого Иисуса Христа, но и самого Господа Шиву, ибо, как уже было сказано, не я Альфа, но я Омега, и  сам, от себя, ничего не придумываю. Итак, повторяю, если бы вдруг оказалось, что на самом деле Чемоданы ожидает не мерзость запустения, а вечная жизнь и процветание, то что бы я тогда сделал? Сейчас скажу. Я бы не задумываясь призвал свою Сангху, и сам, лично, не гнушаясь никакими средствами, приложил все возможные усилия к их скорейшему и полному разрушению[-30] !

Ибо нам не нужна такая родина. Родина, которая только потворствует нашему эгоизму! Которая еще при жизни превращает нас в животных. Чем лучше живется в Чемоданах, тем быстрее растрачиваются заслуги, накопленные в прошлых жизнях, и тем прямее дорога в Ад.

Что же нам тогда нужно? Немногое. Нас устроит любое место или жизненное пространство, где мы могли бы, многократно перевоплощаясь, следовать путем Истины и приводить к ней все души, живущие в Мире Страданий. Таким местом не является ни Америка, ни Япония, ни Россия. Таким местом может быть только Земля в целом. Планета, которую мы должны обустроить, обжить и защитить. Для этого нам придется образовать мировое правительство, чтобы управлять делами всей планеты по Закону Истины.

Итак, вот мое следующее предсказание: после разрушения фиксированных идей начнется активное освоение Поверхности.

Но здесь нас подстерегает новая опасность. Как только, покончив с Чемоданами, мы начнем распространять учение Истины по всему миру, другие народы могут нас не сразу понять, что неизбежно приведет сначала к отдельным столкновеним, а затем - к третьей мировой войне.

Неизбежность этой войны доказать нетрудно. До сих пор в Чемоданах не было армии. Мы также никогда не занимались производством вооружения. Но, когда люди Поверхности, пользуясь своим временным военным превосходством, в ультимативной форме потребуют от нас, чтобы мы перестали вмешиваться в их дела и отправлялись обратно в Чемоданы, то что тогда нам останется делать, как не вооружаться? Ведь нам уже некуда будет вернуться.

Естественно, на то, чтобы как следует вооружиться, нам не потребуется много времени. И после этого уже неважно, кто нанесет первый удар – мы или они. В любом случае ядерная война неизбежна.

Это еще одно мое предсказание. Но, как и первое, оно может и не исполниться. Это возможно только в одном случае: если возглавляемая мной Корпорация Истины  будет иметь как минимум по два, а лучше по четыре филиала в каждой из стран Поверхности.

Только так мы сможем избежать ядерной войны.

Вы спросите, почему это так. Объясняю.

Поскольку руководителями филиалов я буду назначать только Достигших, то есть Будд, или, иначе говоря, Пробудившихся к Истине, то нетрудно представить, насколько эти Будды будут любимы и почитаемы жителями стран, в которых будут находиться наши филиалы. Ведь мы уже сейчас видим, как много людей на Поверхности любят и почитают Будду Шакьямуни, или того же Иисуса Христа, против которого я ничего не имею, несмотря на то, что мне приписывают враги Истины. А ведь эти Достигшие жили задолго до нас, в незапамятные времена. Представьте, как изменится настроение людей, если в каждой стране окажется сразу двое, а то и четверо подобных Будд? Причем это будут живые, реальные Будды, к которым всегда можно прийти поговорить, обратиться за помощью или советом.

Естественно, что жители этих стран захотят знать: «Где же находятся корни этих Будд? Откуда исходит их энергия?» И тогда мы сможем ответить им: «Все это находится у нас, в бывших Чемоданах, в Корпорации Истины. Корпорация Истины выступает против войны, против убийств. Члены Корпорации Истины говорят только Истину. Их образ жизни также основан на Истине». Подобные настроения непременно передадутся жителям других стран. И тогда уже ни одна из этих стран не посмеет напасть на бывшие Чемоданы. Даже если в их правительствах и заведутся недобросовестные политики, которые захотят развязать войну, то сами граждане этих стран выступят против своих же правительств и откажутся воевать. «Да что же вы делаете? – скажут они. – Посмотрите, ведь это же святые люди! Нет, мы не будем с ними воевать! Мы не хотим перевоплотиться в Аду или в Мире Голодных Духов. Хотите – воюйте сами, а мы не пойдем».

Но такое возможно лишь при том условии, о котором я сказал. Если же мы до 2003 года не успеем открыть минимум по два филиала в каждой из стран Поверхности и распространить учение по всему миру, то нам уже сейчас надо начинать спешно вооружаться, и тогда ядерная война неизбежна.

Итак, я, Сатьявада, предупреждаю о неизбежном начале ядерной войны.  О том же, как можно ее избежать, я тоже сказал. Ради этого все, что нам необходимо, - это  распространять учение Истины по всему миру. Начать можно прямо с России. Потом - Соединенные Штаты. Ведь в Америке все что угодно может легко войти в моду. Кажется, давно ли Свами Прабхупада прибыл туда зайцем, в трюме с бананами, а сейчас, я слышал, там от кришнаитов проходу не стало. Чем мы хуже? Думаю, если какой-нибудь Достигший приедет в Америку и начнет там распространять учение Истины, то никаких проблем с американским законом у него не возникнет. После Соединенных Штатов дойдет очередь до Европы, а потом мы создадим центр в Гималаях, колыбели буддизма и Йоги, и уже оттуда распространим учение по всей Юго-Восточной Азии. Там, конечно, будет труднее, поскольку в этом регионе уже давно действуют различные псевдобуддистские организации, которые тоже претендуют на Истину и, без сомнения, захотят с нами конкурировать. Не исключено, что они-то и постараются развязать третью мировую войну, чтобы сохранить  монополию на Истину. Вот почему нам нужно заранее позаботиться о самой широкой поддержке в западных странах.

Если нам удастся осуществить все то, о чем я сказал, то, несомненно, война будет предотвращена. И наоборот, если мы не сможем понять и выполнить волю Всевышнего Бога Шивы, а будем думать только о себе, то избежать войны будет невозможно.

Однако, даже в этом, самом худшем случае, если третья  мировая война все-таки разразится, то лично для тех, кто к этому времени успеет достигнуть Освобождения, это не будет особой проблемой. Представьте себе Достигшего, который занят интенсивной духовной практикой. В это время начинается третья мировая война. Раздаются ядерные взрывы, вспыхивает пламя. Достигший, разумеется, это замечает, но реагирует-то он на все совсем не так, как обычные люди. «Ага, что-то вспыхнуло, - думает он. – Не иначе, как ядерный взрыв. Но ничего. Сейчас я войду в Чистый Свет[-31] », - и преспокойно отбрасывает свое физическое тело. Таким образом, даже если будет применено ядерное оружие, и наши физические тела будут разрушены, то ни один из нас, Достигших не погибнет. Наши астральные тела сохранятся. Если мы после этого почему-либо почувствуем желание слова родиться в этом мире, мы сможем без труда это сделать, получив новое физическое тело. Если же Земля будет безнадежно опустошена, то мы сможем родиться на другой планете.

Но это нас совсем не радует. Когда люди вокруг будут умирать в страшной агонии и падать в скверные миры, разве сможет кто-нибудь из Достигших сказать: «Ха! Ха! Ха! Вы не стремились к совершенствованию, так что ничего не поделаешь! А вот я занимался духовной практикой, и теперь перехожу в лучший мир»?

Нет, мы не хотим радоваться чужому горю! Поэтому я и моя Сангха будем делать все, чего только ни потребует от нас Господь Шива, чтобы

1) разрушить Чемоданы,

2) организовать во всех странах наши филиалы и учредить Мировое Правительство,

3) на всякий случай, уже сейчас, заранее вооружить Чемоданы по последнему слову военной  техники, но в то же самое время

4) посредством своих филиалов постараться привести всех людей к Истине и тем самым избежать третьей мировой войны.

Ом!

Дух Истины, Его Святейшество Преподобный Учитель[-32]  Сатьявада

Часть третья

1. Никакой общественной реакции на прогноз не последовало. «Вестник» выходил очень маленьким тиражом, который целиком расходился среди членов Сангхи. Учитель ничего здесь поделать не мог.

- Ну вот, опять ни одного экземпляра! - сокрушался он всякий раз, приходя в типографию за журналом. – И на что вам «Вестник», можете вы объяснить?

Кто говорил, на память, кто  - на всякий случай, а большинство и вовсе молча улыбалось.

- Поймите, «Вестник» не для вас пишется, а для неверующих мирян, - втолковывал Учитель.  – А вам он на что? Ведь я пока что никуда от вас не деваюсь. Все, что вас интересует, можете спрашивать непосредственно у меня. Вот если я куда-нибудь денусь, тогда другое дело. Тогда уж вам придется самим разбираться.

«Вот то-то и оно», - думали ученики и с упорством, достойным мужей, стремящихся к обретению обширных знаний и искоренению мирских желаний, продолжали прямо из-под печатного станка выкрадывать весь тираж и распределять его строго между собой. Некоторые брали даже по два экземпляра, на всякий случай. 

Впрочем, это было их законное право: ведь на свои же собственные скудные средства они и выпускали журнал.

И, между прочим, средств не хватало. Впервые за все время своей кипучей духовной деятельности Учитель столкнулся с безденежьем. Даже в самом начале своего нелегкого пути, одновременно потеряв и дом, и семью, и работу, он страдал от чего угодно – от одиночества, тоски, раздвоения личности, утраты смысла жизни, бессонницы - но только не от нехватки денег. Не то, чтобы их было у него в избытке, просто он никогда о них не задумывался. В свободное от духовных поисков время занимался всем понемногу: репетиторством, переводами. Иногда пописывал фельетоны или приторговывал пищевыми добавками. В общем, как-то сводил концы с концами. Много ли ему одному было нужно? А когда работал в партии, и вовсе отвык думать о хлебе насущном.

Но теперь партийная касса для него закрылась, а поскольку враги и завистники распространяли о нем клеветнические слухи, то и с работой стало хуже. Да и где было ему взять время еще и на поиски работы? Интенсивная духовная практика, семинары с учениками, целительство, «Вестник Святых Небес», в котором он был не только главным редактором, корректором, художником и наборщиком, но и единственным автором, - вот куда уходило время.

«Нет, это все не то, надо что-то менять, - все яснее чувствовал Учитель. – Верчусь, как белка в колесе, а толку никакого».

2. В первую очередь его беспокоило состояние Сангхи. С каждым  днем все более укреплялась в Вере и Приверженности, она численно почти не прирастала, да и к Просветлению продвигалась муравьиным шагом – кроме самого Учителя, в ней пока еще не было ни одного Достигшего.

Нужна была какая-то принципиально новая тактика.

Он еще раз тщательно проштудировал Евангелия и буддийские сутры, чтобы изучить опыт своих предшественников.

Несмотря ни на что, Иисус Христос, безусловно, был выдающимся практикующим и добросовестным Бодхисаттвой. После смерти своего физического тела он, хотя и не достиг Маха-Нирваны, но, несомненно, переродился  в одном из Высоких Миров.

Почему же его миссия оказалась столь неудачной?

Не только из-за неудачного целительства – это скорее следствие, чем причина, – а прежде всего потому, что он не сумел создать крепкую Сангху. В книгах Второго Собрания ясно показано, как он подбирал себе спутников: опять-таки без всякой системы, совершенно беспорядочным образом, в буквальном смысле из первых встречных. В основном ему попадались люди безответственные и легковерные, а значит, и неустойчивые в вере. Едва заслышав о новом учении и даже не попытавшись в него как следует вникнуть, они тут же бросали свои дела и вприпрыжку бежали за Иисусом, подгоняемые праздным любопытством и стремлением уклониться от естественных обязанностей. 

Не удивительно, что таким способом он смог набрать себе всего лишь двенадцать учеников, из которых в конце концов один оказался прямым предателем, другой, как только его прижали, тут же трижды публично отрекся от Гуру, а остальные просто разбежались в разные стороны и исподтишка смотрели, как его распинают.

И это – уже не говоря о том, что ни один из них так ничего и не достиг. Даже Кундалини-Йоги.

Таковы его ближайшие ученики.

После этого чего было ожидать от остальных?  Пока учитель был в силе, бесплатно лечил, кормил, развлекал остроумными проповедями, его всюду встречали аплодисментами. А не успели фарисеи временно взять верх, как эти же самые люди не задумываясь обменяли его на разбойника с большой дороги.

«Не случится ли и со мной того же? – мучительно думал Клавдий. - Ведь люди никогда не ценят то, что им досталось даром. Они с великим усердием читают книги, которые совершенно случайно  выбрали на магазинной полке, вовсе не потому, что эти книги им интересны, а потому, что за них заплачено. А когда мы, на свои последние средства, издали «Йога-Сутру» Патанджали и бесплатно раздавали на улице, никто даже не полюбопытствовал. Быть может, правы были буддийские святые, когда, не брезгуя никакими средствами, заставляли своих верующих вносить пожертвования?

Потому, быть может, к этим святым испокон веков даже собственные же верующие-миряне относились с опаской и недоверием, не говоря уж о представителях других религий, а особенно об индуистах, которые всегда отличались фанатизмом и религиозной нетерпимостью.

Зато уж если кто попадался на крючок, то соскочить и не пытался, зная, что, как ни рыпайся, а бесполезно. Наоборот, еще и помогал подлавливать других.

3. Известно, что сам будда Шакьямуни в одной из своих предыдущих жизней, еще будучи мирянином (его тогда звали Джотипалой),  ни за что не хотел знакомиться с предыдущим буддой, Кашьяпой. Сколько раз, бывало, уговаривал его гончар Гатикала, лучший его друг, а в то же самое время преданный служитель будды Кашьяпы:

- Друг Джотипала, пойдем! Ты ведь хочешь встретиться с Самым Почитаемым Кашьяпой, Наивысшим Истинным Пробудившимся, Душой, Достойной Пожертвования? Я – так только и думаю о том, как прекрасно было бы встретиться с этим Самым Почитаемым Кашьяпой, Наивысшим Истинным Пробудившимся, Душой, Достойной Пожертвования!

Но Джотипала всякий раз упорно отнекивался, говоря:

- Да полно тебе, Гатикала! Что толку мне встречаться с этим бритым мошенником-монахом? Если хочешь, сам с ним встречайся, а я не пойду!

Однако Гатикала все уговаривал и уговаривал своего друга сходить вместе с ним, просто так, за компанию, к Кашьяпе. Но в ответ слышал одно и тоже: «Да на кой мне встречаться с этим бритоголовым бандитом?»

Так продолжалось до тех пор, пока, наконец, Гатикала, потеряв терпение, не схватил Джотипалу за волосы и не привел насильно к Гуру.

Придя к Душе, Достойной Пожертвования, они обменялись с ним взаимными приветствиями и сели рядом. Тогда будда Кашьяпа завел с ними вежливую беседу, полную дружеских чувств, и, незаметно переведя разговор на темы Истины и Спасения, так искусно просветил, пробудил, воодушевил и восхвалил гончара Гатикалу и юношу Джотипалу, к тому же так убедительно описал преимущества жизни в Сангхе, что Джотипала уже не захотел больше с ним расставаться.

Решимость Джотипалы бросить радости семейной жизни и вступить в общину учителя Кашьяпы была столь велика, что он даже начал упрекать своего друга гончара Гатикалу за то, что тот до сих пор не монах. А надо сказать, что гончар Гатикала проводил жизнь в строгом воздержании, обладал абсолютной чистой верой в Истину, Гуру и Сангху, полностью отказался от  денег и о том лишь только и помышлял, как бы лучше услужить Душе, Достойной Пожертвования.

Но гончар Гатикала жил в бедной хижине со своими родителями, старыми, слепыми и беспомощными, для которых был единственной опорой. У него не было даже жены, на которую он мог бы их оставить. Поэтому, при всем своем желании, он никак не мог отказаться от  радостей семейной жизни.

Тогда Джотипала сам бросил эти радости, вошел в Сангху, стал вести духовную практику и настолько в ней преуспел, что уже в следующей жизни достиг Просветления и Окончательного Освобождения в качестве известного и всеми любимого будды Шакьямуни.

Что же касается гончара Гатикалы, который, как только что было сказано, лишь по крайней необходимости был вынужден оставаться мирянином, то для него не было большего счастья, чем когда Самый Почитаемый Кашьяпа приходил к нему со своим горшком для пожертвований.

Известен даже такой случай. Однажды в сезон дождей у Души, Достойной Пожертвования, протекла крыша. Тогда он велел своим ученикам сходить к Гатикале и взять у него соломы. Однако у гончара Гатикалы, по его бедности, не было другой соломы,  как только на крыше. Тогда Учитель велел снять солому с крыши гончара Гатикалы. Когда монахи принялись выполнять его указание, отец и мать Гатикалы, услышав это, взволновались:

- Эй! Кто там снимает нашу крышу?

На что мужи, добивающиеся обширных знаний и стремящиеся к искоренению мирских желаний, ответили:

- Не волнуйтесь, почтенные родители! Просто у Самого Почитаемого Кашьяпы, кто является Душой, Достойной Пожертвования, Наивысшим Истинным Пробудившимся, протекла крыша.

Услышав это, родители гончара Гатикалы сразу успокоились и сказали:

- Уважаемые, берите, пожалуйста! Мудрейшие, берите, пожалуйста!

Вернувшись домой, гончар Гатикала первым делом спросил:

- Кто снял солому с нашей крыши?

- Сынок! Это сделали мужи, добивающиеся обширных знаний и стремящиеся к искоренению мирских желаний. Дело в том, что крыша Самого Почитаемого Кашьяпы, кто является Душой, Достойной Пожертвования, Наивысшим Истинным Пробудившимся, промокает от дождя.

Тогда гончару Гатикале подумалось следующее: «Несомненно, это хорошо для меня. Несомненно, это высшее счастье для меня. Раз Самый Почитаемый Кашьяпа, кто является Душой, Достойной Пожертвования, Наивысшим Истинным Пробудившимся, так мне доверяет!»

И после этого гончар Гатикала полмесяца, а его родители семь дней находились в состоянии непрекращаемой радости.

4. Гончару Гатикале, можно сказать, повезло с родителями. А вот Марпе Переводчику пришлось еще повоевать со своей невежественной родней.

Родился он в тибетской глубинке и с детства отличался таким необузданным нравом, что жители деревни, терпя от него всевозможные обиды и притеснения, постоянно жаловались на него отцу, но тот ничего не мог поделать с сыном. Поэтому, когда Марпа вдруг ни с того ни с сего заявил, что хочет изучать Закон и пойдет искать себе учителя, то родители не только не стали его удерживать, а наоборот, еще и собрали харчей в дорогу. Путь предстоял ему неблизкий: он решил дойти до самой Индии, поскольку уже заранее навел справки и знал, что в Индии учителя круче. На пути в Индию он встретил множество труднопреодолимых препятствий и испытал всевозможные превратности,  но в конце концов достиг своей цели. Там он встретился с Наропой, самым главным в то время авторитетом среди индийских пандитов, Достигшим Окончательного Освобождения. Переговорив с Марпой, Наропа сразу понял, что из него выйдет достойный ученик и согласился принять его в свою Сангху, обучить Закону, а заодно и санскритскому языку.

Они договорились о вступительном взносе, и Марпа, окрыленный надеждой, двинулся в обратный путь – взять деньги, а заодно обрадовать родных, что наконец-то встретился с Истиной. Но, придя в отчий дом, он увидел совсем не тот расклад, на который рассчитывал. О чем они думали, отпуская его в дальний путь, неизвестно: то ли, что он где-нибудь свернет себя шею и больше никогда не вернется, то ли, что в Индии фраера. Короче, когда он культурно поставил вопрос о том, что у него есть своя доля в наследстве и все, чего он хочет, - так это просто получить ее заранее, не дожидаясь, когда она ему так или иначе все равно достанется, родственники стали откровенно буксовать: отец начал расписывать радости мирской жизни, а мать прикинулась умирающей. Братья и сестры тоже пытались его обрабатывать, кто во что горазд.

Другой бы на месте Марпы сдался, он же не только выстоял, но и унес, кроме своей доли в наследстве, еще и изрядную часть доли своих братьев и сестер, благодаря чему у тех завязалась кармическая связь с Истиной, что не замедлило проявиться в их последующих жизнях.

Все это ему удалось только благодаря прирожденной способности исполнять задуманное. А задумал он перевести буддийские сутры на тибетский язык, что впоследствии и исполнил. Кстати говоря, именно за это он и получил прозвище Переводчик, а совсем не то за то, что, якобы, на протяжении всей своей жизни только тем и занимался, что, сколотив бригаду из местных, нещадно обирал своих же земляков, а полученные от них одежды, скот и прочие ценности переводил в золото и, непрестанно курсируя между Тибетом и Индией, переправил таким образом своему шефу изрядную часть национальных богатств Китайской Народной Республики.

5. А еще рассказывают, что, у самого будды Шакьямуни был один ученик, достигший высокого уровня, по имени Маха Могаллана, который, по заданию своего патрона, занимался тем, что контролировал богатых эгоистичных торговцев и, давая им возможность осознать зависимость между совершенным  поступком и воздаянием за него, заставлял этих людей делать крупные пожертвования и таким образом приводил их к Истине.

Например, одному такому торговцу как-то раз вздумалось поесть сахарных конфет. Казалось бы, при его богатстве это не составляло проблемы: он мог приготовить столько конфет, что хватило бы не только всем соседям и домочадцам, но даже всем жителям города. Однако из-за своей жадности этот торговец долго отказывал даже самому себе в этом невинном удовольствии, так как, опасаясь разорения, не хотел никого угощать своими конфетами. В конце концов он договорился с женой, чтобы она тайно ото всех приготовила совсем немного конфет, в расчете на него одного.

И вот, когда они, взяв все необходимое, отослав прислугу и заперев двери дома, уединились в секретной комнате на седьмом этаже, Его Святейшество призвал к себе Маха Могаллану и сказал:

- Могаллана! В селении Саккара, близ Раджагахи есть один богатый коммерсант, который еще ни разу нам ничего не пожертвовал.

- Разве такое возможно, Учитель? – изумился Маха Могаллана.

- Представь себе. Я уже посылал к нему ребят с намеком, что неплохо бы внести пожертвование. Но, видимо, кроме жадности, этот человек еще отличается крайним тупоумием. Что ты об этом думаешь, Могаллана?

- Это очень нехорошо, Учитель, - огорчился Маха Могаллана. – Такая непонятливость может быть проявлением Фундаментального Невежества, а это явный признак Мира Животных. Но после того, что вы мне сейчас сказали, я думаю, что для этого человека было бы поистине великим счастьем переродиться в Мире Животных. Ведь, уклоняясь от пожертвований, он накапливает карму жадности. А это куда более худшая карма, которая приведет его прямо в Ад. Я думаю, Учитель, что мы должны излечить этого человека от жадности.

- Ты всегда отличался сообразительностью, Могаллана, - сказал Его Святейшество. – Слушай меня внимательно. Сейчас этот барыга засел вместе со своей женой в секретной комнате на седьмом этаже, чтобы приготовить чашу сахарных конфет и съесть их без свидетелей. Так что, дорогой мой, отправляйся сейчас прямо туда. Что нужно делать, ты знаешь, не мне тебя учить. А мы с ребятами тем временем отправимся в рощу Джета, на наше место, где мы обычно практикуем. Там мы и отведаем сахарных конфет.

- Я понял, Учитель.

И Маха Могаллана, ни минуты не мешкая, с помощью своей способности исполнять задуманное, отправился в тот город и, явив свою хрустальную форму, облаченную в подобающие случаю одежды, завис в воздухе напротив окна той комнаты.

Увидев ученика, Достигшего высокого уровня, богатый торговец рассвирепел.

- Вон отсюда, мошенник!  - закричал он, дрожа от ярости. – Ничего ты не добьешься своим парением! Знаем мы ваши штучки! Ты ничего от меня не получишь, даже если начнешь лететь туда-сюда по воздуху!

Тогда Маха Могаллана стал и вправду летать туда-сюда по воздуху. Но на торговца, как тот и предупредил, это не подействовало.

- Ну, и чего ты этим добился?  - сказал он со смехом. – Ты ничего не получишь, даже если сядешь в падмасану.

«И правда, почему бы мне не сесть в падмасану?» – подумал Маха Могаллана и тут же исполнил задуманное.

- Ха! Ха! Ха!  - захохотал наглый торговец. – Я же говорил, что ты сядешь в падмасану! Я все ваши фокусы наперед знаю. Между прочим, у меня здесь позавчера уже были ваши пацаны, но так ни с чем и улетели. Слушай, хочу дать вам добрый совет. Передай своему боссу, что ему не стоит терять на меня время. Это я ему советую от всей души, как деловой человек. Чем зря отвлекать людей, послал бы их лучше на базар, пусть потрясут крестьян – верное дело! Эти грихастхи[-33]  вечно прибедняются, но денежки-то у них есть, уж это точно, можешь мне поверить. У каждого что-то припрятано на черный день. К тому же они трусы, их только чуть-чуть прижми – выложат все на тарелочке. А я – тертый калач! От меня вы все равно ничего не получите, даже если ты сейчас встанешь на карниз и начнешь пускать клубы дыма.

«Идея!» - подумал Маха Могаллана и действительно встал на карниз и стал пускать клубы дыма прямо в комнату, где засел жадный торговец.

Тут уж торговцу стало не до смеха. От едкого дыма у него из глаз потекли слезы. Он хотел уже было крикнуть: «Ты ничего не получишь, даже если подожжешь дом!»,  - но вовремя одумался и велел своей жене приготовить одну маленькую конфетку, чтобы отделаться от непрошеного гостя.

- Моя возлюбленная жена! – сказал он. – Приготовь, пожалуйста, одну конфетку. Пожертвуем ее этому уважаемому монаху, и пусть он отправляется с миром.

Но не тут-то было. Они еще не знали, с кем имеют дело. Как ни старались они сэкономить ингредиенты, Маха Могаллана при помощи своих мистических способностей всякий раз добивался того, что конфеты выходили непомерно большими. Тогда торговец решил пожертвовать одну из заранее приготовленных конфет, обычного размера. Но когда он хотел взять ее из корзинки, то обнаружил, что все конфеты слиплись, и отделить одну от другой невозможно.

«Не хочет ли он этим сказать, что я должен дать ему конфет на всю братву? Ну, уж это - дудки! Этого он от меня не добьется!», - подумал жадный торговец и начал, вместе со своей женой, разрывать конфеты.

Однако ничего они сделать не смогли, только зря намучились. Тогда они решили плюнуть на свои конфеты и отдать их Могаллане вместе с корзинкой, лишь бы только он от них отвязался.

-  Благодарю вас, уважаемые, - сказал Маха Могаллана. – Но если я приму от вас эти конфеты, у меня могут возникнуть проблемы с Сангхой.

- Не понимаю, какие еще проблемы? – возмутился торговец. - Что, мои конфеты недостаточно хороши для вас? Чего же ты тогда добивался?

- Твои конфеты  великолепны, уважаемый! – успокоил его Могаллана. – Проблема лишь в том, что этих конфет слишком мало. Ведь пока мы с тобой теряем время на праздные разговоры, Достигший Высокого Просветления вместе с пятьюстами мужами, добивающимися обширных знаний и стремящихся к искоренению мирских желаний, усиленно практикуют в роще Джета. А после усиленной практики, знаешь, как хочется отведать сахарных конфет?  Так что, уважаемый, вели своей жене взять побольше продуктов, и давайте, не теряя времени, отправимся к Его Святейшеству.

Торговец, который, как уже было сказано, помимо своей скаредности, отличавшийся еще и крайним тупоумием, начал возражать и протестовать, а жена его даже попыталась поднять шум: стала громко кричать и звать на помощь соседей. 

Пришлось Маха Могаллане как следует растолковать им Закон.

Убедившись, что до них наконец-то дошло, как следует вести себя с Достигшими, он, при помощи своих способностей, мигом доставил торговца вместе с женой, а также большим количеством молока, масла, меда и сахарной пудры, в то самое место, которое указал ему Учитель. 

После урока, преподанного Маха Могалланой, торговец и его жена старались на славу, и конфет хватило на всю Сангху, даже с избытком.

После этого супругов подвели к Учителю, поскольку Самый Благородный изъявил желание самолично выразить им свою благодарность. Когда он закончил выражать им свою благодарность, супруги обрели Плод Вхождения в Поток Истины, после чего Маха Могаллана  доставил их обратно домой, где торговец сразу же отдал ему все свои сбережения – всего восемьсот миллионов, не считая построек, зерна и скота,  - на осуществление плана Спасения.

И это – только один пример того, как Маха Могаллана приводил людей к Истине.

6. «Мне бы парочку таких Могаллан, – тосковал учитель Подкладкин, - я бы живо поправил наши дела!» В то же время он ясно осознавал, что мечтами делу не поможешь, а нужно начинать действовать, причем как можно скорее и решительнее, а главное – самому.

Это-то и было самым трудным. Ему, прирожденному педагогу, знатоку Достоевского и Толстого, наставить и вдохновить других было раз плюнуть. Но как справиться с самим собой? Как разрушить собственные фиксированные идеи? Был момент, когда он запрезирать и даже чуть не возненавидел себя. «Да какой же я Бодхисаттва, если не могу избавиться от своей же интеллигентской мягкотелости!»

Наутро он собрал Сангху, рассказал в очередной раз про гончара Гатикалу и про Марпу, а затем объявил, чтобы все немедленно разошлись по домам и не возвращались без достойных его, Учителя Сатьявады, пожертвований.

Сначала ученики подумали, что он пошутил, чтобы они лучше усвоили про Гатикалу и про Марпу, и стали  громко смеяться.

- Я не шучу...

С четвертого раза до них дошло, что он действительно не шутит.

- На сегодня – все. Семинар окончен. Для тех, кто все еще не понял, повторяю. Кто не способен сладить со своей невежественной родней, тот  - не самана. Мне такие не нужны, можете оставаться дома. На сегодня – все.

Сказав это, он повернулся к ним своим левым плечом и вышел из зала для практики, ни разу не обернувшись, хотя сердце его разрывалось от жалости и тревоги. Ведь они для него были больше, чем дети.

Два дня прошли в томительном ожидании. Это было, пожалуй, похуже, чем скамья подсудимых. Он-то знал, каково им. «Но все-таки, если до сих пор все было правильно, им сейчас легче, чем мне.  Любовь к Истине, Гуру и Сангхе должна перевесить уже наполовину разрушенные мирские привязанности... Но все ли я делал правильно?...»

Вернулись практически все, не считая двух-трех случайно затесавшихся хлюпиков.

Но это была уже другая Сангха. Буквально за неделю все переменилось. Вместо сарая-развалюхи, который только из уважения к Учителю называли залом для практики, был снят настоящий, прекрасно оборудованный зал в самом лучшем дворце культуры, уступавший разве что залу суда, да и то лишь по размерам, зато по удобству многократно его превосходивший. Главное удобство этого зала состояло в полном отсутствии стульев и скамей – а что еще нужно для духовной практики, кроме чистого пола, чтобы сидеть, и присутствия Гуру, чтобы слушать и воспринимать Истину?

От журналистов не стало отбоя, посыпались приглашения со всех телеканалов и радиостудий. Особенно после шумного судебного процесса, который, на свою же беду, затеяла Ассоциация Ограбленных Родственников (АОР). Благодаря участию самых высокооплачиваемых адвокатов, Сангха одержала блестящую победу, а разбитые в пух и прах аоровцы на какое-то время стали всеобщим посмешищем. С них же взыскали и судебные издержки. И опять Учитель, вопреки настоятельным советам адвокатов, воздержался от встречного иска: не хотелось ему ни добивать поверженных врагов, ни уж тем более вступать в какие бы то ни было сношения с бывшей женой[-34] . «Приду к ней с заявлением, а она, хотя и умная женщина, но из-за своих фиксированных идей все не так поймет. Тут же побежит подружкам хвастаться: мой-то вчера приходил, якобы под предлогом иска, а сам вздыхает... Но я, дескать, устояла...  Пойдут сплетни, насмешки над Сангхой. Нет уж, воздержусь».

Он тогда уже ясно предвидел, чем это воздержание может обернуться впоследствии, но из двух зол без колебаний выбрал наименьшее. «Пусть уж лучше меня потом распнут, когда моя миссия уже будет выполнена, и смерть моя послужит лишь укреплению Сангхи и победе Истины, чем сейчас, из-за своей же собственной глупости, загубить в зародыше все дело Спасения».

Адвокатам эти высшие соображения были, конечно, неведомы, потому-то они и досадовали на Учителя, что он не подает встречных исков, лишая их тем самым дополнительного заработка, о котором они уж было размечтались, и между собой говорили о нем неодобрительно и непристойно. Но потом, по прошествии времени, когда Корпорация Истины набрала силу, и число ищущих против нее настолько умножилось, что эти же самые адвокаты уже стократ возместили себе все мнимые свои убытки, а работы у них все не убавлялось, и стало наконец просто невпроворот, они сами же чистосердечно раскаялись в том, что некогда хулили Учителя, и начали, сообразно свои вероисповеданиям, молиться о его здравии и долголетии, а затем и вовсе отошли от ложных религий, восприняли учение Истины, вступили в Корпорацию, и так возник в ней собственный Департамент Юстиции.

7. «Вестник Святых Небес», как и в прежние веремена, шел нарасхват, но доставался уже не одними только саманам, и далеко не задаром.  Еще с вечера перед дверями типографии начинали собираться миряне всех конфессий и толков, включая ярых атеистов. Одних, уже верующих, вела сюда жажда Истины, другие приходили из сочувствия, третьи из интереса, порой даже и праздного, четвертые – чтобы повозражать и поспорить, пятые – чтобы выразить протест, шестые - потолкаться в очереди, да и просто, на всякий случай, чтобы чего не пропуститьало ли что!) А когда наконец под утро открывалось в стене специальное окошко для продажи, то начиналась такая свалка, что иной раз приходилось вызывать охранников из Департамента по Безопасности, для наведения порядка. А зазевавшимся журнала и вовсе не доставалось. И это при том, что тираж его троекратно превзошел численность населения, а цена одного экземпляра составила половину минимальной заработной платы.

Учитель долго сомневался, стоит ли и целительскую практику переводить на платную основу. В конце концов, уступив настоятельным советам свами Кейнса и свами Рикардо – двух талантливых учеников-неофитов, возглавивших Экономический Департамент, согласился на эксперимент: сперва ввел плату чисто символическую, а потом стал потихоньку ее повышать и постепенно приблизил к настоящей и справедливой, из того расчета, что утраченное здоровье ни за какие деньги не купишь, а восстановленное должно стоить уж по крайней мере не меньше, чем дома, машины, и прочее имущество, если продать его всем скопом. И очень скоро понял, что не ошибся, доверившись молодым экономистам. Раньше больные относились к лечению легкомысленно, советы его и наставления в оно ухо впускали, а в другое, как говорится, выпускали, потому и процент благополучной перерождаемости был сравнительно низким. Теперь же все переменилось. Эффективность лечения резко поднялась. Практически все пациенты стали перерождаться не ниже Мира Животных, из них более семидесяти процентов – в Мире Людей, включая Чемоданы,  а пять и семь десятых процента – в более высоких Мирах. Но настоящим чудом, очевидным и для неверующих, было то, что отдельные пациенты даже как будто пошли на поправку – факт, который многих заставил призадуматься.

Поскольку наплыв желающих лечиться возрос пропорционально повышению цены, и Учитель был уже не в состоянии один справляться с такой нагрузкой, пришлось подключить к работе ряд специально подготовленных медиков, опять же из числа новых членов Сангхи, а в прошлой, мирской жизни врачей. Для управления их работой был учрежден Медицинский Департамент.

Еще раньше, одними из первых, были созданы Департамент по Безопасности, Департамент по Связам с Общественностью, а также, на всякий случай, Департамент Внешних Сношений.

Так начало сбываться Предсказание Учителя, в котором он впервые назвал свою Сангху «Корпорацией Истины». А тогда, между прочим, никто не мог понять, почему это он вдруг ее так назвал, и вообще о чем идет речь. Ни на какую корпорацию она тогда и отдаленно не походила: это была горстка учеников, объединенных исключительно приверженностью Учителю и едва сводившая концы с концами.

За первый же месяц после введения новой экономической политики численность Сангхи увеличилась вчетверо, за следующий – еще вдвое, в дальнейшем пришлось ужесточить условия приема: был установлен фиксированный минимальный вступительный взнос, благодаря чему численный рост стабилизировался и стал прогнозируемым.

Массовость не была самоцелью. Гораздо важнее было то, какие стали приходить люди. С такими людьми Учителю раньше и знаться-то не приходилось. Это были такие люди, что если бы рядом с ними поставить самого Маха Могаллану, то он показался бы просто шутом гороховым, вроде святого Валентина или Санта Клауса.

Взять хотя бы свами Митяя. Из всех святых Индии и Гималаев с ним мог бы поспорить разве что любимый ученик Марпы Переводчика Миларепа, перед которым трепетал весь Тибет. Когда он, бывало, пролетал над каким-нибудь селением или являл там свою форму-внешность, то все жители, хоть верующие, хоть неверующие, ругали его самыми последними словами, однако отказать ему в чем бы то ни было ни один не отваживался. Как всегда и бывает со святыми, хуже всех относились к Миларепе жители его же родной деревни. Для них он был никаким не святым и не пророком, а злым колдуном и жестоким бандитом, погубившим тридцать пять человек. В оправдание этих недалеких людей можно сказать лишь то, что деревня их представляла собой очень маленький населенный пункт, для которого тридцать пять человек составляли довольно-таки высокий процент от общего населения. Миларепа всегда собирал богатейшие пожертвования, но лично себе ничего не брал, а все отдавал своему Учителю, на дело Спасения.

Корпорация приобретала все больший вес в обществе. Даже те, кто не разделял учения Истины, признавали, что, возможно, организация Сатьявады – это и есть та самая «сильная рука», которая способна вытащить Чемоданы из кризиса.

Это стало очевидным после потопа. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло: во время стихийного бедствия чемоданные жители впервые воочию убедились, что значит сильная организация с централизованным управлением. В то время, как все метались в панике, суд был парализован, а правительство, как и всегда, бездействовало, руководство Корпорации Истины единственное не растерялось и образовало специальный Департамент по Спасению в Чрезвычайных Ситуациях, наделив его чрезвычайными же и полномочиями. Немедленно были по тревоге мобилизованы все члены Корпорации, умевшие нырять и плавать, остальные были привлечены к подсобным работам. Силами плавучих бригад было спасено несколько сотен людей и большое количество материальных ценностей. Тем, кого не удалось откачать, сам Учитель (поскольку он все еще оставался единственным Достигшим) оказывал посильную помощь в очищении кармы при помощи поа, для снижения риска неудачного перерождения.

А после того, как вода спала, Корпорация выделила солидные средства на восстановление разрушенного хозяйства и безвозмездно вручила их правительству, одновременно учредив специальную Наблюдательно-Консультативную Комиссию, для контроля за тем, чтобы правительство не использовало выделенные средства как-нибудь не по назначению, а также для наилучшей организации восстановительных работ.

Часть четвертая

1. Впоследствии, уже во времена гонений, Учитель не раз возвращался мыслями к тем звездным часам и дням, когда Корпорация на короткое время фактически заменила и суд и правительство, а Учение Истины еще бы чуть-чуть – и превратилось в  государственную религию.

Слова «Сатьявада», «Истина» и «Спасение» не сходили с первых полос газет и с уст теле- и радиоведущих. А один журналист прославился тем, что взял да и заявил во всеуслышание, что, мол, не надо этих трех слов. Когда же все пришли в замешательство – почему это, мол, вдруг не надо? – а другой журналист, представлявшийся якобы его собеседником, и вовсе растерялся, так что даже не знал, что и возразить, поскольку не был предупрежден заранее, что беседа может принять такой оборот, - то он разъяснил, почему. Потому что слова эти – синонимы и означают в сущности одно и то же, так что достаточно одного из них, причем даже неважно какого именно, а можно употреблять кому какое хочется, на выбор, но при этом обязательно иметь в виду два остальных. Эта мысль его так всем понравилось своей смелостью и новизной, что и другие стали ее повторять, и уж никакая передача и никакая статья не начиналась без того, чтобы не напомнить в очередной раз публике о том, что не надо трех слов.

Даже будущие враги и гонители Истины, еще похлеще атеистов и индуистов, христианствующие устраивали крестные ходы в честь Учителя, по всем Чемоданам с гнусавым своим пением носили хоругви с его уродливо намалеванным портретом и криво выведенной подписью «Спас», а в так называемом храме своем повесили икону «Спасение на водах», с изображением его, Сатьявады, а по-ихнему, св. Клавдия, ходящего по воде аки по суху и вытаскивающего за волосы синих утопленников[-35] .

Историки впоследствии назвали этот короткий, но блистательный отрезок времени «периодом Корпорации», верующие – «периодом Шамбалы», а все прочие – «затмением умов».

2. Сам же Учитель, возвращаясь мыслями в это время, чем дальше тем больше склонялся к мнению прочих. Он, собственно, и тогда уже ясно видел, что уж во всяком случае это – не Шамбала, что до Шамбалы еще далеко, и что «Спасение на водах» - только грубая и лживая лесть невежественных людей, которым даже невдомек, как лучше подольстить, чтобы было действительно лестно.

На самом деле Учитель никого лично из воды не вытаскивал. Более того, он и плавать-то не умел, уж тем более ходить по воде, причем никогда этого и не скрывал.

Дело в том, что хождение по воде не составляет какой-то особой сверхспособности, это только одно из проявлений левитации, как, собственно, и плавание. А техникой левитации Учитель владел слабо, можно сказать, что он ее вообще как следует не освоил. Для того, чтобы приступить к освоению этой техники, первое, что было нужно – это выбраться на Поверхность, о чем он неустанно и твердил ученикам. Левитация требует открытого пространства, а в Чемоданах не очень-то разлевитируешься. Там и пешком-то передвигаются, хотя и резво, но с опаской да с оглядкой: как бы на что не наткнуться, да как бы на голову чего не свалилось.

Вот почему «Спасение на водах» было откровенной ложью и невежеством.

Да и не о том спасении шла речь. Люди принципиально не понимали, что значит «спасатель», а что – «Спаситель», в чем разница. А разъяснять им никто не разъяснял – чтоб не разочаровать раньше времени. Так, вообще-то говоря, и полагается в буддизме: высокое учение нельзя излагать непосвященным, а то перепугаются и сбегут, как произошло с учениками Иисуса Христа.

Потому-то Учитель тогда, хотя и видел всю глубину народного невежества и искренне страдал, но молчал, до поры. А кто знает, может,  это и было главной ошибкой, - сокрушался он впоследствии, - а вовсе не то, о чем не переставал терзаться Макиавелли-ши[-36] , стремясь всю вину взвалить на себя одного: ошиблись, дескать, в том, что связались с зелеными, они-то всю кашу и заварили. Ему, как руководителю политического департамента, постоянно казалось, что во главе угла всегда лежит политика. От этой единственной своей фиксированной идеи старик Макиавелли так и не смог избавиться, даже когда стал Достигшим.

Эта была общая беда всех новообращенных. Безусловно, они были не в пример умнее и толковее тех, самых первых учеников, которых Учитель увел за собой в неизведанное прямо со школьной скамьи. Из этих же, новых каждый был докой в своем деле, настоящим профи. Но, выполняя свое Бхакти, то есть работая во имя Истины, Гуру и Сангхи, они думали прежде о работе, а потом уж об этих трех, для которых, как говорилось, не надо трех слов. И при этом каждый считал свое дело главным для процветания Сангхи: экономисты доказывали, что первое условие  для существования религиозной организации – это деньги, не будет денег – и ничего не будет. Охранники на это только посмеивались: плакали, мол, ваши денежки, если мы не обеспечим безопасность. А  имиджмейкеры говорили, что, если бы они заранее не позаботились о рейтинге, то и охранять было бы нечего.

3. Единственным и странным исключением была небольшая группка, возглавленная Анандой-ши[-37] ,  человек так в пять-шесть, которая выделилась из департамента по связям с общественостью, забросила свои прямые обязанности и все приступала к Учителю с различными вопросами и предложениями, которые сводились все к тому, что пора бы начать борьбу за чистоту учения, только вот пока непонятно, с какой стороны взяться.

Как-то раз у них возник принципиальный спор с макиавеллистами, которые твердо стояли на том, что нет Истины без Сангхи, а Сангхи  – без хорошей организации, а что бороться за чистоту никогда не поздно. Прежде, мол, надо привести людей к Истине, неважно каким путем, а потом уж можно и побороться. Отчего же не побороться, когда настанет для этого время? 

Поспорив так, они пришли к Учителю и стали просить, чтобы он их рассудил, он же, любя как тех, так и других и подумав, что, возможно, как одни, так и другие по-своему правы, от суждения уклонился, сославшись на усталость после шактипатов, и отослал их от себя, пообещав рассудить после. Назавтра они вновь пришли с той же просьбой, он же вновь уклонился от суждения, и так повторялось многократно. Тогда они, чтобы не досаждать Учителю, отступились от него и сами, на свой страх и риск повели между собою скрытую идейную борьбу. Так внутри Сагхи зародилось зерно грядущего раскола.

4. Об этом он вспоминал уже теперь, после всего. Со стороны никто бы не подумал, что он не просто так сидит на скамье подсудимых, а непрерывно и напряженно медитирует, каждый прошедший после Потопа день перебирая по минуте.

Непосвященным представлялось, будто он ведет себя вызывающе: вместо того, чтобы слушать выступающих,  постоянно что-то бормочет, а временами даже как будто засыпает, словно все происходящее не имеет к нему никакого отношения; совершенно невпопад отвечает на задаваемые ему вопросы по делу; наконец, что их больше всего и возмущало, было «непохоже, чтобы он сокрушался!»

На что посвященные в своих свидетельских показаниях разъясняли, что Учитель, благодаря своей способности к сверхконцентрации, прекрасно воспринимает и запоминает все происходящее; что именно с целью лучшей концентрации на происходящем он и читает мантру, а вовсе не «бормочет», как кажется непосвященным; что временами, для еще более ясного восприятия, он впадает в Самадхи, а вовсе не засыпает; что на вопросы, задаваемые ему совершенно невпопад и не по делу, ясно и четко излагает учение Истины. Что же до сокрушения, то сокрушаться ему не в чем, поскольку совершенно очевидно, что погибшие во время потопа должны быть ему только благодарны. В соответствии с их дурной кармой, всем этим людям суждено было после смерти упасть в ад и испытывать там немыслимые мучения на протяжении тысячи кальп. Ведь в аду нет никаких возможностей практиковать и накапливать заслуги. Поэтому стоит только раз туда угодить, и будешь перерождаться там снова и снова, почти без всякой надежды на Освобождение. При помощи своих сверхъестественных способностей Учитель Сатьявада прознал об этом и, во исполнение плана Спасения, изменил карму этих людей при помощи поа, поскольку ничего другого уже не оставалось.

Этой версии последовательно держались все свидетели со стороны защиты.  Самые изощренные попытки обвинения поймать их на противоречии разбивались о несокрушимую стену их единодушия. Еще бы! Адвокаты Корпорации не зря потрудились, разрабатывая стратегию и тактику защиты. Давно прошли те времена, когда они, еще не приведенные к Истине, защищали, не разбираясь в средствах, кто во что горазд, лишь бы защитить, к величайшей досаде Учителя, который всякий раз, выплачивая им гонорар после очередного выигранного процесса, хмурился и вздыхал. Не потому что, как им казалось, было жаль ему денег Сангхи, а потому что, как жаловался он по секрету Макиавелли-ши, из-за своего «профессионального кретинизма» эти адвокаты наносили ей куда больший, невосполнимый ущерб. Ведь своей аргументацией, быть может, и блестящей с точки зрения судебного красноречия, они нередко искажали Истину и создавали у неверующих ложный образ Сангхи. Учитель даже подумывал тогда о том, чтобы совсем отказаться от их помощи и защищать себя самостоятельно. Слухи об этом дошли до адвокатов, что в конечном счете и подтолкнуло их к вступлению в Сангху.

5. Теперь они, все как один, прочно стояли на пути к Окончательному Освобождению. Многие из них уже достигли в той ли иной йоге. Но главное, они наконец-то поняли, чего добивался от них Учитель, когда неустанно повторял: «Выигранные процессы – это, конечно, хорошо, но не это главное. Лучше проиграть в суде, но выиграть в Истине».

Поэтому на ехидный вопрос прокурора:

- Неужели для погибших не было ни малейшей возможности спастись иным способом? – Морнар-сейтайши[-38] , ответил так:

- Разумеется, нет. Ведь если бы для них существовала хоть какая-то другая возможность спастись, то, без сомнения, она была бы использована. Любым путем, хоть силой, хоть в нарушение закона, но их привели бы в Сангху и направили по верному пути. Тому, как вам должно быть известно по прошлым процессам, есть немало прецедентов. Не исключено, что и в отношении этих людей такие попытки предпринимались. Но, как мы видим по результату, их карма была такова, что им уже ничто не могло помочь. Они были уже обречены…

- Вы сказали «обречены»? Как это понимать? Уточните, пожалуйста, – бесцеремонно перебил его прокурор.

- Именно с этого я и начал, - спокойно напомнил Морнар-сейтайши. – Они были обречены в том смысле, что, в силу своей кармы, должны были упасть в скверные миры. И при этом у них не было ни малейшей возможности изменить свою карму. Вот в этом смысле они были обречены. И ни в каком другом.

- Позвольте! – опять перебил его прокурор. – Вы утверждаете, что эти люди были обречены, но в то же время говорите, что они все-таки каким-то образом спаслись. Как это совмещается?

- Очень просто, - ничуть не растерявшись ответил Морнар-сейтайши. – Эти люди действительно были обречены. Это значит, что, в соответствии с их кармой, им уже ничто не могло помочь. Ничто, кроме чуда, то есть поа. Ибо то, что случилось, можно считать чудом, поскольку Достигшие такого уровня, как Учитель Сатьявада, встречаются в среднем один раз в тысячу лет, и вероятность с ними столкнуться для простого смертного практически равна нулю…

Прокурор снова остановил Морнара-сейтайши. Ему не терпелось поскорее перейти к обсуждению и затем отпустить присяжных для вынесения приговора.

- Правильно ли мы вас поняли, что гибель этих людей не была результатом несчастного случая, либо стихийного бедствия, происшедшего от неизвестных причин, а имела место в результате преднамеренных действий, инициатором и организатором которых был сидящий здесь гражданин Подкладкин?

- Если называть гибелью избавление от дурной кармы и перерождение в одном из Высоких Миров, то да, вы совершенно правильно меня поняли, - с улыбкой, но твердо ответил Морнар-сейтайши.

В зале поднялся шум: восторженные рукоплескания сатьянистов смешались с негодующим гулом противников Истины.

6. - Разрешите мне задать вопрос защитнику, - попросил вдруг судья.

- Пожалуйста, Федор Соломонович, только побыстрее, - сказал прокурор. – Какие тут, собственно, вопросы? По-моему, и так все ясно.

Но судья постучал молотком и, дождавшись, когда публика умолкнет, спросил:

- Защитник, отдаете ли вы себе отчет в том, что вы только что фактически вынесли своему подзащитному обвинительный приговор?

Морнар-сейтайши гордо выпрямился и сказал:

- Позвольте Вам напомнить, Ваша честь, что до вступления в Корпорацию Истины я был членом Коллегии  адвокатов, о чем и Вам, и суду должно быть известно. Тем более, что формально я и остался ее членом, поскольку пока что оттуда не выходил и даже продолжаю, на всякий случай, платить членские взносы. Поэтому любые намеки на мою профессиональную некомпетентность здесь неуместны. Этим вы только ставите себя же в глупое положение. Как юрист, я прекрасно отдаю себе отчет в том, к каким юридическим последствиям могут привести те или иные высказывания в суде. Но одно дело – юридический закон, и совсем другое – закон Кармы. В основе юридического закона лежат фиксированные идеи, в этом отношении он ничем не отличается от общепринятых понятий о собственности, праве востребования[-39] , семье, работе и прочих предрассудков. То, что с точки зрения этих понятий выглядит как гибель, на самом деле, как я уже разъяснил, является избавлением от накопленной дурной кармы и перерождением в одном из Высоких Миров. Соответственно, то, что с точки зрения общепринятых понятий выглядит как массовое убийство, с точки зрения Истины было акцией по Спасению, проведенной в полном соответствии с буквой и духом настоящего буддизма, а не тех дешевых побасенок о «мудрости и сострадании», при помощи которых чиновные выпускники буддийских университетов, разъезжая по странам и континентам, заигрывают с неверующими, в надежде получить какой-нибудь грант или иное вспомоществование. На основании юридического закона, тело нашего Гуру, Самого Уважаемого и Почитаемого, Души, Достойной Пожертвования, Духа Истины, Его Святейшества Преподобного учителя Сатьявады сейчас арестовано и находится на скамье подсудимых. Но с точки зрения Истины, все, что здесь происходит и что имеет произойти после вынесения приговора, является лишь проявлением Кармы. Это касается и смертной казни. Вот все, что я могу сказать суду.

Так этот ученик, Достигший высокого уровня, вместо того, чтобы отвечать на бестолковые вопросы невежественных гонителей Истины, лишний раз изложил и разъяснил Учение и восхвалил Гуру. И точно таким же образом вели себя на этом судилище все остальные ученики. Ни один из них ни разу не сбился, хотя и трудно было не поддаться на хитроумные уловки искушенного в судебных интригах Застежкина[-40] . Вот, например, к какому недостойному приему прибег он для того, чтобы свести на нет весь эффект выступления Морнара-сейтайши.

- Спасибо, - сказал он, выслушав святого. - Тогда у меня будет вопрос к подсудимому. Прежде я хочу напомнить, что по закону, в отдельных, исключительных случаях, суд, по просьбе обвиняемого, может предоставить ему право сменить защитника на любом этапе судебного разбирательства, и в этом случае все процессуальные действия, совершенные прежним защитником, считаются несовершенными. Если вы сейчас обратитесь к суду с такой просьбой, то, думаю, ввиду тех, я бы сказал, необычных поступков, которые мы только что наблюдали со стороны уважаемого члена Коллегии адвокатов, суд с пониманием отнесется к вашей просьбе. Итак, я спрашиваю у подсудимого: не желаете ли вы обратиться к суду с какой-нибудь просьбой?

Ему пришлось еще дважды повторить свой вопрос, прежде чем Учитель обратил на него внимание.

- Что? С просьбой? – рассеянно переспросил он. – Да, у меня есть одна просьба. Поскольку мне нельзя отсюда выходить, принесите мне, пожалуйста, ведро воды и таз для гаджа-караньи[-41] .

Книга XXI (4-я судей).

1. Учитель прекрасно слышал все, что говорил ему судья. Просто он не хотел прерывать медитацию. Медитировал же он следующим образом:

«- Верю ли я в перевоплощение и закон Кармы? - Да, верю, как в то, что мое физическое тело сидит сейчас здесь, на этой скамье.

- Если бы я действительно знал, что такое-то число людей обречено упасть в ад, и что в моих силах воспрепятствовать этому, пошел ли бы я ради такой цели на прекращение физического существования этих людей, для их же пользы? -  Безусловно. Я был бы обязан это сделать. Если бы я не сделал этого, то не имел бы права называться Бодхисаттвой. 

- Согласуется ли это с принципами буддизма? - Да, такой образ действий вытекает из всех известных мне сутр и согласуется с тем, как поступали святые Индии и Гималаев.

- Должен ли я всегда говорить только Истину, или я должен лгать ради Истины?  - Нет, будучи Победителем в Истине, я должен всегда говорить только Истину. Истина может содержаться только в Истине и порождать только Истину. Ложь не может порождать Истину, как и Истина не может порождать ложь. 

- Истинно ли то, что я отдал приказ о бурении скважин? - Нет, это ложь, так как я не отдавал приказа о бурении скважин. Это так же ложно, как отрицание закона Кармы и как то, что мое физическое тело не сидит сейчас здесь, на этой скамье.

- Так почему я не могу встать и сказать, что я не делал этого? Или я не Татхагата?..»

На этом месте он каждый раз срывался. Это был самый трудный вопрос. Он требовал высочайшей концентрации, которая достигается только в состоянии глубокого Самадхи, когда Истина становится самоочевидной и не требует никаких подтверждений. В нормальных условиях Учитель легко достиг бы этого состояния и разрешил мучивший его вопрос. В крайнем случае, если бы даже не смог разрешить сам, спросил бы у своего духовного наставника, Господа Шивы. Но здесь, стоило ему только как следует сконцентрироваться, как суд или обвинение своими назойливыми и неуместными вопросами выводили его из Самадхи.  Поэтому он  никак не успевал увидеть всю Истину, но каждый раз ему открывалась только какая-нибудь ее часть.

Так, один раз ему открылось:

«Я неправильно медитирую…»

В следующий раз он сконцентрировался на том, почему он неправильно медитирует, и, достигнув Самадхи, понял:

«Надо медитировать не о том, истинно ли, что я не отдавал приказа, а о том, какое это имеет значение с точки зрения Истины…», - а больше ничего понять не успел, так как ему в очередной раз помешали. Но после этого он стал медитировать уже в соответствии с этим принципом, и успел ухватить следующее:

«С точки зрения Истины то, что я не отдавал приказа, не имеет никакого значения…»

Тогда, вооруженный этим знанием, он вернулся к самому началу, но опять сорвался на том же самом вопросе:

«И все-таки почему я не могу встать и сказать, что я не отдавал приказа?! Тем более, что это не имеет никакого значения с точки зрения Истины! Раз это не имеет значения, так почему бы не встать и не сказать? Какая разница?».

Но он не мог.

2. Он никогда еще не чувствовал себя так худо, даже в пору вегетарианства. Горло горело, как однажды в детстве, когда он по ошибке глотнул керосина. Шея еще больше распухла под повязкой и на малейший поворот головы отзывалась страшной болью, от затылка до поясницы. Но самые большие мучения причиняло ему отвратительное и назойливое, как галлюцинация, ощущение, будто бы его голова наполнена чем-то живым и мягким. Как только он напрягал свой ум, это мягкое и живое тут же начинало по-настоящему болеть живой, пульсирующей болью. Скорее всего, эта-то боль и мешала ему достичь глубокого Самадхи, а вовсе не докучливые приставания судьи, прокурора и представителей гражданских истцов, на которые он мог бы просто не реагировать, если бы как следует сконцентрировался на мантре.

Но, как ни странно, и мантра не помогала. Учителя начинало все больше беспокоить состояние его физического тела. Временами его даже подташнивало, и это снова вызвало неприятные воспоминания о вегетарианских блюдах. «Маккиавелли прав, всему виной зеленые. Не стоило с ними путаться».

3. Когда движение зеленых только начинало набирать силу, Корпорация уже твердо стояла на ногах. Добившись общественного признания и обеспечив себе прочное положение в Чемоданах, верующие под руководством Учителя всерьез занялись своим духовным ростом. Благодаря интенсивной практике появились первые Достигшие. Параллельно проводились лекции и семинары по изучению учения. Постепенно все освоили Четыре Благородные Истины и приступили к постижению Восьмеричного Святого Пути, который, как известно, включает Правильный Взгляд, Правильное Мышление, Правильную Речь, Правильные Действия, Правильную жизнь, Правильную Фиксацию Памяти, Правильное Усилие и Правильную Медитацию. Обучение шло быстро. Очень скоро уже ни для кого не составляло труда без запинки перечислить все восемь составляющих.

Но одно дело – уметь перечислить, а совсем другое – осуществлять на практике. Чтобы практиковать Восьмеричный Святой Путь, нужно полностью отказаться от радостей мирской жизни и стать монахом. Это давно известно и хорошо растолковано святыми Махаяны. Но если все станут монахами, и не останется мирян, то кто станет соблюдать заповеди, первейшая из которых – Жертвование?

Поэтому очень странным казалось то, что среди Достигших нашлись люди, причем далеко не глупые, которые никак не хотели этого понять. Во главе их стоял все тот же Ананда-теперь-уже-сейгоши, который с самого начала отличался весьма вредными для верующего чертами характера. То он норовил самостоятельно, в обход Учителя, докопаться до Истины, то вдруг начинал испытывать разнообразные сомнения и делиться ими с рядовыми верующими, то совсем некстати выступал с каким-нибудь  неожиданным предложением, направленными на то, чтобы в корне изменить политику Корпорации и направить жизнь Сангхи совсем в другое русло.

На это раз он, при помощи только что обретенных сверхъестественных способностей, повлиял на остальных Достигших (которых тогда были считанные единицы), и, сплотив их вокруг себя, подбил на то, чтобы навязать руководству Корпорации ненужную дискуссию о Восьмеричном Святом Пути.

Однако руководство заняло твердую позицию. «Мы не можем требовать от верующих, чтобы они соблюдали Восьмеричный Святой Путь», - выслушав сбивчивые доводы анандистов, спокойно сказал Макиавелли-ши. 

- Вы-то, конечно, не можете. Поскольку сами его не соблюдаете, - язвительно произнес Ананда-ши.

- У меня другие функции, – скромно ответил Макиавелли-ши, который тогда уже был правой рукой Учителя. – Кроме того, как вы знаете, у меня больная жена, четверо внуков-сирот и родители преклонного возраста. Все они находятся на моем попечении. Я не могу бросить свою семью на произвол судьбы и заниматься только йогой. В таком же положении находятся многие наши верующие. Такова их карма. Если мы начнем требовать, чтобы они исполняли Восьмеричный Святой Путь, они просто уйдут от нас. Глупо требовать от людей того, что не соответствует их карме.

- Это – Хинаяна, - пренебрежительно бросил Ананда-сейгоши, а бывшие с ним с умным видом подтвердили, что да, мол, это Хинаяна. – Плестись вслед за своей кармой тысячи жизней, вместо того, чтобы взять и решительно ее изменить – это чистая Хинаяна, - повторил Ананда-сейгоши.

Все что угодно снес бы Макиавелли-ши благодаря своей удивительной выдержке, но только не обвинение в Хинаяне.

- Нет уж, позвольте, молодые люди! – вскипел он. – При всем моем уважении к вашим Достижениям, это у вас Хинаяна, а не у нас! Это вы хотите создать общину для избранных, а мы спасаем всех.

- Долго же вы будете их спасать! - со смехом сказал Ананда-Сейгоши. -  Если у человека нет воли к Спасению, ему и сам Господь Шива не поможет. Посмотрите на этих людей: они же приходят сюда как на посиделки! С тем же успехом они могли бы ходить в синагогу или в Общество христиан-баптистов. Им же в сущности все равно…

Кстати сказать, самым нежелательным элементом этой дискуссии было то, что она происходила при большом стечении верующих. Анандисты выбрали удобный момент, чтобы напасть на руководство и посеять сомнения в рядовых членах Корпорации, - перед самым началом лекции, когда верующие в полном составе сидели в ожидании Учителя, который  обычно немного запаздывал.

- Эти люди совершают Бхакти, - вступился за верующих Макиавелли-ши.

- Вот то-то и оно, что мы купились на их Бхакти. Из боевой религиозной единицы мы превратились в какую-то сомнительную организацию, не то спортивную, не то культурно-просветительную, не то вообще чуть ли не политическую, с рыхлой структурой и туманными задачами…

Для Макиавелли-ши, с детства увлекавшегося политикой, это было поистине глубоким личным оскорблением. Поэтому он промолчал, но постарался хорошенько запомнить все сказанное Анандой-сейгоши, чтобы ответить ему потом, при других обстоятельствах.

4. К счастью, в это время появился Учитель. Оказалось, что на этот раз он случайным образом не опоздал. На протяжении всего разговора Учитель стоял за кулисой и все слышал. Он уже понял, что Ананда-сейгоши находится в дьявольском состоянии и решил понаблюдать за его поведением со стороны, чтобы, с учетом его индивидуальных особенностей, подобрать для него техники, которые помогли бы ему выйти из этого состояния.

Когда же Ананда-сейгоши, бросив несправедливое оскорбление в лицо Макиавелли-ши, всю душу вложившего в дело строительства Корпорации, уже торжествовал свою мнимую победу над беззащитным стариком, Учитель неожиданно вышел из-за кулисы и обратился к нему с речью, в которой искусно просветил, восхвалил, воодушевил и пристыдил Ананду-сейгоши, затем примирил его с Макиавелли-ши и, наконец, разъяснил ему и всем присутствующим, для чего нужна Корпорация Истины.

Речь Учителя Сатьявады,

обращенная к Ананде-сейгоши[-42] .

Дорогой Ананда! Мне хорошо известно о твоих высоких достижениях, но я не хочу называть тебя, как полагается, Анандой-сейгоши. Чего бы ты ни достиг, как сейчас, так и в будущем, для меня ты всегда остаешься моим любимым учеником Анандой. Стоя за этой кулисой, я был свидетелем всего, что здесь происходило. Из твоих слов, обращенных к почтенному Макиавелли-ши, который столько сделал для Сангхи и Истины, не говоря уж о том, скольким лично я ему обязан, я понял, что ты сейчас находишься в дьявольском состоянии. Поэтому после лекции подойди, пожалуйста, ко мне, дорогой мой Ананда, и я сообщу тебе несколько секретных техник, которые тебе надлежит выполнять, чтобы поскорее выйти из этого состояния.

Теперь что касается Восьмеричного Святого Пути. Почтенный Макиавелли-ши был совершенно прав, когда сказал, что мы не можем требовать от всех верующих, чтобы они стали монахами. Более того, на своем личном примере он прекрасно разъяснил, почему для большинства из них это невозможно.

Но и ты был совершенно прав, когда указал на превосходство Тантра-Ваджраяны над Хинаяной. Что толку двигаться черепашьим шагом, когда можно, например, сесть в самолет и преодолеть то же самое расстояние в считанные секунды? Зачем плестить за своей кармой, постепенно, из жизни в жизнь накапливая заслуги, когда можно уже в этой жизни, прямо сейчас решительно ее изменить и достичь Окончательного Освобождения?

Но только надо учесть вот что. Все это становится  возможным только при одном условии: если существует такая организация, как наша.

Как говорили великие святые Индии и Гималаев, нет Истины без Сангхи, и ты это прекрасно понял, Ананда. Но что такое Сангха без Корпорации?

Это трудный вопрос, на него не найти ответа у святых прошлых веков. В старые времена, когда люди были богобоязненными и имели уважение к Достигшим, Сангха могла существовать в обществе сама по себе, безо всяких корпораций. Ей не нужны были ни политический департамент, ни департамент по связям с общественностью, ни департамент по безопасности, ни департамент экономики и финансов, ни прочие подразделения, которые есть у нас. Все возникающие проблемы решали сами ученики по ходу дела, лишь в особо трудных случаях обращаясь за советом к Гуру.

Но в современном обществе такое невозможно. Сегодня Сангха без Корпорации – это жалкая горстка изгоев, которая, едва сводя концы с концами, влачит убогое существование и служит посмешищем для мирян. Вспомни, дорогой Ананда, когда ты сам пришел в Сангху? Разве не тогда, когда уже существовала Корпорация? Разве не ты признавался мне как-то, что раньше, когда еще не было Корпорации, ты открыто смеялся надо мной, считая меня помешанным? Впрочем, возможно, я путаю, возможно, это был и не ты. Подумай, благодаря чему ты достиг? Разве нет в этом заслуги почтенного Макиавелли-ши, который позаботился о том, чтобы создать тебе и другим саманам наилучшие условия для практики, чтобы избавить вас от мирских забот?

Сейчас, благодаря Корпорации, мы глубоко укоренились в Чемоданах. Наши люди есть повсюду: в обоих банках, на почте и телеграфе, в газетах и на телевидении, в адвокатуре и суде, не говоря уж о правительстве. Со временем их станет еще больше.

Благодаря  Корпорции, у людей завязывается кармическая связь с Истиной, положительная либо отрицательная. Как то, так и другое хорошо. Разве наша задача заключается в том, чтобы создать секту и изолировать себя от общества? Нет. Наша задача – спасти как можно больше людей, в идеале всех. Но для этого сначала надо привести их к Истине, что невозможно без создания кармической связи, а следовательно, без Корпорации.

 5. После того, как Учитель закончил свою речь, слова попросил Макиавелли-ши. Он давно уже искал подходящего повода, чтобы поделиться с Учителем одной своей заветной мыслью, но все никак не решался, опасаясь: а вдруг Учитель не одобрит? Сейчас же, глубоко растроганный и вдохновленный его похвалой, все-таки решился.

- Ваше Святейшество! Разрешите задать Вам вопрос, - сказал он. – Я коротенько.

- Задавайте, уважаемый Макиавелли-ши. Я отвечу, – приветливо сказал Учитель.

- Верно ли я понял из того, что Вы нам только что сказали, что мы должны  постоянно думать о том, как нам расширить и укрепить наши связи с обществом, используя для этого любую открывающуюся возможность?

- Совершенно верно, - сказал Учитель. – Мы должны думать об этом непрестанно и использовать любые возможности, чтобы укрепить наши кармические связи с общественностью.

- Допустим, если возникает какое-то новое общественное движение, которое начинает пользоваться влиянием в обществе, то должны ли мы стараться найти с этим движением точки соприкосновения?

- Безусловно, дорогой Макиавелли-ши, именно так мы и должны поступать.

- Вот и я так же думал, - обрадовался Макиавелли-ши. Конечно, это не моего ума дело, на это у нас есть департамент по связям с общественностью, там подобралась талантливая молодежь. Кстати, надо бы нам его укрепить грамотными кадрами, а то последнее время у них там все как-то застопорилось, видимо, много дел, не управляются, - это был камешек в огород Ананды-сейгоши и его команды, которые как раз-таки числились в департаменте по связям с общественностью. – Да. И еще, если можно, я хотел бы сказать относительно Восьмеричного Святого Пути. Я вот тоже все медитировал: можем ли мы, живя в современном обществе, практиковать Восьмеричный Святой Путь? Я, конечно, говорю не о саманах, а о нас, обычных верующих, обремененных семейными обязанностями, которые никто за нас выполнять не станет. Можем ли мы практиковать Правильный Взгляд, Правильное Мышление, Правильную Речь, Правильные Действия, Правильную жизнь, Правильную Фиксацию Памяти, Правильное Усилие и Правильную Медитацию? Конечно же, не можем. Вот я и подумал: а почему бы нам не начать с малого, с того, что нам доступно в настоящих условиях? Взять хотя бы Правильное Питание. И ведь, кстати сказать, у нас в Чемоданах уже давно существует движение сторонников Правильного Питания. Оно уже начинает набирать силу, уже по всем каналам только и слышно: «зеленые – то, зеленые – это». А мы до сих пор так и не выразили своего отношения. А хорошо ли это? У людей складывается впечатление, что мы уклоняемся. Замкнулись в себе, не поддерживаем связей с общественностью.

- Это действительно так, Ананда-сейгоши? – строго спросил Учитель.

- Да, такое движение действительно существует, - бойко ответил Ананда-сейгоши. - Состав его социально разнороден, но наиболее активную часть составляют студенты и маргиналы. В сущности, у них нет четкой платформы, скорее это эклектическое соединение разнородных элементов: тут Вам и ахимса, и руссоистские мотивы, и забота о здоровье, и озабоченность экологией, и оригинальный образ жизни – все вперемешку. Самые радикальные из них выступают за полный отказ от использования чемоданов, поскольку чемоданы делаются из кожи убитых животных, и даже призывают к выходу. Но для подавляющего большинства, как я полагаю, главным мотивом служит дешевизна растительной пищи. Этим можно объяснить то, что к движению примкнуло много домохозяек и пенсионеров, из числа малообеспеченных...

«Вот заливает!»  – с завистью подумал Макиавелли-ши. Разумеется, все это Ананда-сейгоши сочинял на ходу. Из-за чрезмерного увлечения собственным духовным ростом он последнее время не только запустил свое бхакти, но даже не смотрел телевизор, не читал газет и не ездил в общественном транспорте, о чем глава политического департамента был прекрасно осведомлен. Поэтому глава департамента по связям с общественностью не мог ровным счетом ничего знать о зеленых. Тем не менее, то, что он рассказывал Учителю, было весьма близко к действительности. Сам Макиавелли-ши, не разделяя откровенно экстремистских призывов радикальной части зеленых, ежедневно посылал старшую внучку с судками на ближаший пункт раздачи вегетарианских блюд, а по воскресеньем водил всю семью на бесплатные дегустации. «Мы живем не для того, чтобы есть, а едим для того, чтобы жить», - внушал он своим домашним. Сам-то он был совершенно равнодушен ко вкусу еды и рассуждал так: если продукт полезен, доброкачественен и доступен по цене, то все остальное – не более, чем капризы воображения. Что такое сами понятия «вкусно» и «невкусно»? Это только фиксированные идеи, и ничего более. Тем самым он достигал двоякой цели: приучал своих домочадцев к правильному питанию и одновременно, на конкретном жизненном примере, давал им учение Истины.

- Понятно. Сколько человек в этом движении? – спросил Учитель, крайне заинтресованный сообщением Ананды-сейгоши.

- По результатам исследований, проведенных моим департаментом, зеленым сочувствует не менее двух пятых населения. В то же время активных членов движения немного – полтора-два процента.

- Кого вы называете активными членами?

- Тех, кто принимает непосредственное участие в акциях зеленых.

- В чем выражаются эти акции?

- В разнообразных действиях, направленных на то, чтобы заявить о своих целях, продемонстрировать сплоченность и привлечь  новых сторонников.

- Почему же я до сих пор ничего не знал об этих зеленых?!

- Все это время мы занимались сбором и уточнением данных. Именно сегодня я собирался войти к Вам с конкретными цифрами и результатами...

- В этом уже нет необходимости. Мне все ясно, - сказал Учитель, после чего обратился ко всем присутствующим и, на примере движения зеленых, еще раз обстоятельно изложил и разъяснил учение о том, как следует строить отношения с общественными организациями.

- Попрошу вас серьезно отнестись к этому учению, - предупредил он, - От того, насколько хорошо вы его поймете и усвоите, зависит наше дальнейшее продвижение в Истине. Итак, вы все уже знаете, что нет Истины без Сангхи, как и нет Сангхи без Корпорации. Но что такое Корпорация? Где она существует? Неужели где-нибудь в космосе или на Луне? Конечно, не исключено, что в будущем возможно и такое, - Учитель улыбнулся, но только на миг, и продолжал уже на полном серьезе. - Но пока мы находимся здесь, в Чемоданах. А, как известно, жить в Чемоданах и быть свободным от Чемоданов нельзя, и этот принцип распространяется на любое общество. До тех пор, пока мы не достигли нашей конечной цели – привести все души к Маха-Нирване, нам так или иначе придется жить в обществе – здесь ли, на Поверхности или даже на Луне. А значит, и вступать с этим обществом в те или иные отношения.  А как вы думаете, что для нас лучше: чтобы эти отношения были хорошими, или же чтобы они были плохими? А? Кто мне ответит?.. Правильно. Теперь давайте порассуждаем. Допустим, мы узнали о том, что в обществе возникло новое общественное движение, и что это движение уже начинает пользоваться определенным влиянием. Как мы должны в этом случае поступить? Должны ли мы постараться найти с этим движением точки соприкосновения, вплоть до того, что даже влиться в него, с тем, чтобы впоследствии возглавить и повести за собой к Истине, или же мы должны продолжать вести себя так, как будто нам ничего не известно об его существовании? Как вы думаете?.. Верно!  А теперь давайте  рассмотрим это на конкретном примере. Как нам только что сообщили специалисты департамента по связям с общественностью  (вот вам, кстати, и ответ на вопрос о том, зачем нам нужны все эти департаменты), в Чемоданах  возникло новое общественное движение, которое уже имеет немало сторонников и быстро набирает силу. Я говорю о движении, в основе которого лежит учение о Правильном Питании. В связи с этим возникает вопрос: согласуется ли учение о Правильном Питании с учением Истины? Вы можете помедитировать об этом на досуге,  я же вам сразу скажу, что я об этом думаю. Я думаю, что вполне согласуется. Хотя в этом учении и содержится ряд ложных идей, однако я считаю, что они не играют решающей роли. Под влиянием Истины эти ложные идеи будут с легкостью отброшены. А раз так, то почему бы нам не взять это учение на вооружение? Давайте вместе подумаем, чего мы этим достигнем. Во-первых, благодаря практике Правильного Питания, мы накопим заслуги. Верно? Во-вторых, мы создадим положительную кармическую связь с зелеными и всеми, кто им сочувствует, и приведем их к Истине. В-третьих, у нас возникнет кармическая связь и с их противниками, если таковые имеются. Скорее всего, увидев, что мы поддерживаем зеленых, они поймут, что заблуждались, и сдадутся. В этом случае у нас и с этими людьми завяжется положительная кармическая связь. К тому же мы накопим дополнительную заслугу, как миротворцы. Если же они еще больше ожесточатся и станут упорствовать, то связь будет отрицательная. Но и то и другое хорошо. Единственное, чего следует опасаться человеку, - это отсутствие всякой связи с Истиной.

В заключение Учитель объявил, что с сегодняшнего дня все без исключения начинают практиковать правильное питание.

Макиавелли-ши торжествовал. Еще больше торжествовали экономисты, ведь переход на вегетарианскую диету полностью решал проблему содержания Сангхи: теперь доходы Корпорации не будут проедаться, а прямиком пойдут в фонд накопления.

6. Так Учитель Сатьявада, вместе с Сангхой и всей Корпорацией, влился в движение зеленых, а спустя непродолжительное время и возглавил это движение.

Чтобы воодушевить последователей, он начал потреблять зелень в неимоверных количествах. Первое время приходилось себя заставлять. Случалось, что во время еды его по нескольку раз выворачивало наизнанку, но он снова и снова съедал свою порцию, пока в конце концов не одержал полную победу над своим желудком: организм  стал усваивать новую пищу.

Но на этом испытания не окончились. Договориться с желудком, как оказалось, было легче, чем с печенью, почками, селезенкой, кишками  и прочими пищеварительными органами. Вероятно, Учитель по своей конституции принадлежал как раз к тем, кому вегетарианская диета была категорически противопоказана.

Но он не сдавался и, усиленно практикуя медитацию «Мое тело не есть я», продолжал упорно запихивать в себя зелень. Прежде высокий и стройный, он стал низеньким, толстым и рыхлым. Лицо его стало желтым и одутловатым, волосы почернели, глаза заплыли и сузились в щелки, ноги искривились, живот непомерно раздулся.  Распухшая печень выпирала из-под ребер и нестерпимо болела. Несколько раз он терял сознание прямо во время лекций. Врачи признали цероз в последней стадии и посоветовали всерьез подумать об уходе в Маха-Нирвану.

Однако  Учитель категорически отказался: «Как я могу уйти, если я еще толком никого не спас? Нет, делайте со мной что хотите, но сейчас я никак не могу уйти». 

Между тем ему становилось все хуже.

Если такие страдания претерпевал Самый Уважаемый и Почитаемый, Душа, Достойная Пожертвования, то каково же было рядовым верующим?

Некоторым было хоть бы что, а иные страдали не меньше Учителя. Двое саман  скончались и только благодря вовремя и удачно проведенному поа, перевоплотились один на Небесах Непьющих Богов, а другой - среди Управляющих Метемпсихозом.

Мирянам было немного легче, так как они частенько нарушали заповедь Правильного Питания и дома украдкой отъедались мясными блюдами. Но и на их физическое тело неудобоваримая пища исподволь оказывала свое вредное воздействие. А еще хуже было то, что нарушая заповедь, они растрачивали заслуги и накапливали карму лжи, карму жадности и карму убийства.

Как уже было сказано, это относилось не ко всем. Некоторым, как, например, Макиавелли-ши, было хоть бы что. Эти уплетали салаты за обе щеки, хорошели на глазах и посмеивались над теми, кто, в силу своей кармы, был неспособен к вегетарианству. Сначала Учитель, глядя на них, искренне радовался, думая при этом так: «Это поистине хорошо, что среди нас есть люди, которым так легко дается выполнение этой заповеди. Своим примером они наглядно разъясняют ее ценность и вдохновляют остальных. Это великое благо для нас!» Но однажды, совершенно случайно, он оказался свидетелем того, как «вегетарианцы», собравшись перед большим зеркалом в уборной и полагая, что их никто не видит и не слышит, любовались своими отражениями и громко злорадствовали по адресу тех, кому вегетарианство не давалось, произнося буквально следующее:

- У нас форма-внешность лучше, чем у них. У них форма-внешность хуже, чем у нас. Ха-ха-ха-ха-ха!

При виде Учителя, выходящего из кабины, они устыдились и, не найдя себе оправдания, молча опустили головы. Он же ничего им не сказал и прошествовал мимо с таким видом, словно ничего и не слышал.

Однако в тот день он отменил лекции и семинары, уединился в своем кабинете и занялся интенсивной практикой. Через некоторое время, войдя в Самадхи, он получил Совершенное Знание о том, что учение о Правильном Питании на самом деле является ложным ученим. Выяснилось также, что, практикуя это учение, все члены Корпорации растратили часть заслуг и накопили дурную карму: те, кому вегетарианство не давалось, кроме означенных выше кармы лжи, кармы жадности и кармы убийства, накопили в изрядном количестве карму зависти. С теми же, кому вегетарианство давалось, дело обстояло еще хуже: они накопили карму гордости и карму злословия, а главное, у них усилилась привязанность к своему физическому телу. Даже сам Учитель из-за приверженности этому ложному учению понизил свой духовный уровень, поскольку те усилия, которые он мог и обязан был приложить к повышению такового, были без толку потрачены на бессмысленное проталкивание в себя несъедобных продуктов, хождение по врачам и сдачу анализов.

После этого оставалось решить единственный вопрос: в какой форме преподнести полученное Совершенное Знание ученикам, так чтобы это не поколебало их приверженности Истине и Гуру?

7. Учитель пригласил к себе Макиавелли-ши и вкратце изложил ему суть проблемы.

- Может, не стоит мудрить, а просто мне выйти и сказать, что все это было ошибкой, как вы полагаете? – спросил он.

- Ни в коем случае, Ваше Святейшество, - ответил мудрый старец. – Если вы это сделаете, духовный уровень практикующих совсем упадет. Во-первых, они все испытают сомнение. А раз испытав сомнение, человек уже не может остановиться. Он начинает сомневаться во всем подряд, и тогда пиши пропало. После этого каждый раз будут находиться такие, которые по любому поводу будут говорить: «А помните, ведь Гуру как-то раз уже ошибся в Правильном Питании. Где гарантия, что он и в этом не ошибается?» Во-вторых, те, которые успешно практикуют Правильное Питание, будут вынуждены прекратить эту практику. А зачем, если им это только на пользу? К тому же – лишние расходы для Корпорации.

- Та что же, оставить все как есть?

- Нет, как есть оставлять нельзя. Мы поступим иначе. Помните, Ваше Святейшество, вы как-то говорили, что буддизм – это не застывшая догма, а руководство к Спасению, которое находится в постоянном развитии, приноровляясь к конкретным условиям жизни. Если только я чего не перепутал.

- Совершенно верно. Вы истинно ухватили самую суть буддизма, уважаемый Макиавелли-ши, - сказал Учитель, в очередной раз подивившись мудрости своей правой руки.

- Тогда этот принцип должен распространяться и на учение о Восьмеричном Святом Пути. Или я ошибаюсь?

- Вы ничуть не ошибаетесь, уважаемый Макиавелли-ши. Учение о Восьмеричном Святом Пути так же допускает развитие, как и все остальные части буддийского учения, - сказал Учитель, еще не понимая, к чему клонит глава политдепортамента.

- Так я и думал, - сказал Макиавелли-ши. – Ведь фактически Вы, Учитель, уже развили это учение, дополнив его Правильным Питанием. Значит, если выражаться точно, то надо говорить уже не о Восьмеричном, а о Девятиричном Святом Пути.

- Пожалуй, так, - согласился Учитель.

- Если только Правильное Питание не является частью одного из элементов Восьмеричного Святого Пути, - продолжал Макиавелли-ши.

- Возможно, что и является, - немного подумав, сказал Учитель. – Наверное, можно сказать, что оно составляет часть Правильной Жизни. Хотя, нет. Пожалуй, это ближе к Правильному Усилию. Впрочем, вы поставили достаточно трудный и очень интересный вопрос, уважаемый Макиавелли-ши. Я должен его как следует обмедитировать.

- Разумеется, Ваше Святейшество! – живо согласился Макиавелли-ши и, опасаясь, как бы Учитель не приступил прямо здесь же к медитации, скороговоркой, на одном дыхании, выговорил:

- Я только единственное вот о чем хотел у Вас спросить, а то я все про себя размышляю, а может, и неверно: ведь если Правильное Питание как-то связано с Восьмеричным Святым Путем – как уж оно там связано, не мне судить, это уж вы сами домедитируете, это не моего грубого ума дело, - но если хоть как-то связано, тогда и на него должна распространяться невозможность практиковать его всеми верующими, которая установлена по отношению ко всему Восьмеричному Святому пути. Или я ошибаюсь?

- Истинно так! – воскликнул Учитель, пораженный тем, как только он сам не додумался до столь  гениального решения.

После недолгой медитации он все-таки остановился на  Девятиричном Святом Пути, принципиальное отличие которого от Восьмеричного состоит, помимо числа составляющих его элементов, еще и в том, что его могут практиковать не только не все верующие, но даже и не все саманы и Достигшие, а исключительно только те, которые имеют врожденную кармическую связь с Правильным Питанием, причем на духовном уровне практикующего это никак не отражается.

Тут же, не откладывая в долгий ящик (по себе чувствовал, что завтра, быть может, для кого-то будет поздно), он, при помощи еще заранее, на всякий случай, разработанной прозорливым Макиавелли-ши системы взаимного оповещения, собрал всех членов Корпорации на экстренный внеочередной вечерний семинар и объявил, что ввиду очевидного и несомненного повышения общего духовного уровня верующих (с чем и поздравил всех присутствующих), он считает возможным и необходимым пожервовать им новое секретное учение. И пожертвовал учение о Девятиричном Святом Пути.

8. Вооруженные, вдохновленные и окрыленные обретенным знанием, верующие миряне поспешили по своим домам, а саманы бодро вернулись в ашрам, и тут же, с величайшим усердием, начали практиковать новое секретное учение. В самом скором времени все, кто страдал теми или иными телесными недугами, тормозившими их духовный рост, чудесным образом от этих недугов избавились и стали еще быстрее наращивать свой духовный уровень.

Выздоровел и Учитель. Правда, осанка его так до конца и не исправилась, и ноги остались кривыми, но зато цероз как рукой сняло, врачи просто диву давались: как такое возможно, чтобы человек, который был уже, как говорят в Чемоданах, одной ногой в голове, вдруг без всякого лечения, самостоятельно возродился к жизни? Ведь сохранились рентгеновские снимки, так что ни о какой  мистификации не могло быть и речи. Эти снимки – до и после выздоровления – были публично показаны по телевидению, чтобы все желающие могли убедиться в их подлинности. Да и какие могли быть сомнения? Если бы были хоть малейшие сомнения в подлинности этих снимков, разве принял бы их суд в качестве вещественных доказательств? А они неоднократно использовались обеими сторонами, и ни разу во время «вегетарианского» процесса ни у кого даже не возникло вопроса об их допустимости.

«Все-таки зачем-то же мы их демонстрировали, - пытался припомнить теперь Учитель. – Если не было сомневающихся, то к чему было и предъявлять? Значит, что-то все-таки было, уже тогда. С чего же все это началось?» При всей концентрации, он никак не мог нащупать ту слабую ниточку, которая где-то, в какой-то момент, по чьему-то то ли грубому нерадению, то ли невинному упущению, не исключено, что его же собственному, вдруг неведомо для всех надорвалась. А за ней, сперва так же незаметно, а глядь - уже и прямо на глазах, быстро-быстро,  и главное, необратимо стало расползаться все, что ткалось так долго и  с таким тщанием.

«Ведь у нас тогда уже практически не было врагов. Аоровцы – да их никто и всерьез-то не принимал».

Большинство поначалу обиженных родственников после потопа чистосердечно раскаялось в нападках на Истину, примирилось со своими близкими, и уже вовсю практиковало. Остались считанные единицы фанатиков. Но все понимали, что это -  маньяки, которым только и остается, что хулиганить исподтишка. «Нет, это не они. Здесь что-то другое...»

9. При воспоминании об одном из хулиганств Учителю вдруг сделалось до того неприятно, что даже показалось, будто здесь-то он и нащупал искомую ниточку.

Вообще-то, хулиганства состояли главным образом в неприличных надписях и рисунках на заборе, которым была огорожена территория Корпорации. На этой территории располагались центральный офис, штаб, ашрам для саман и ряд служебных помещений. Рисунки и надписи появлялись обычно по ночам. Утром из ворот выходили дежурные саманы с ведрами и тряпками и, весело перекликаясь, с нетерпением спешили к забору. Это бхакти считалось самым приятным, из-за чего между саманами нет-нет да и разгорались споры: чья завтра очередь мыть забор.

Но то хулиганство было совсем не похожим на эти, ставшие уже привычным элементом повседневной жизни Сангхи и в сущности безобидные, проделки (если не считать незначительного понижения духовного уровня дежурных, каковым, в принципе, можно было пренебречь). То хулиганство отличалось злостным, даже зловещим характером и было исполнено каким-то особо изощренным и коварным способом. Не снаружи, на внешнем заборе, а в святая святых, центральном офисе, прямо на обитой кожей двери учительского кабинета, незвестный злоумышленник, искусно подделав почерк Ананды-тогда-уже-сейтайши, написал одно-единственное, причем даже как будто вполне приличное слово:

«ОТРАВИТЕЛЬ».

Первым обнаружил это Макиавелли-ши, который частенько с утра пораньше, до завтрака наведывался к Учителю, чтобы поделиться новостями и на свежую голову обсудить текущие дела. Решив не огорчать Гуру, он, как мудрый политик, тут же достал носовой платок и, за отсутствием поблизости крана, смочив его собственной слюной, тщательно стер хулиганскую надпись. После этого он как ни в чем не бывало вошел к Учителю и во все время разговора ни словом о хулиганстве не обмолвился.

Обсудив дела, они вдвоем вышли из кабинета.

К этому времени слюна испарилась, и надпись вновь проявилась со всей отчетливостью.

- Вы забыли соообщить мне самую главную новость, дорогой Макиавелли-ши, - с кроткой улыбкой сказал Учитель. – Оказывается, у нас в Корпораци завелись шпионы и диверсанты.

Макиавелли-ши смутился.

- Совсем забыл вам сказать, - пробормотал он, отводя взгляд. – В вечерней газете было: два человека скончались на операционном столе. Один – от прободения язвы, другой – от рака селезенки. Оба были последователями Правильного Питания. Еще семь человек в реанимации. Все семеро утверждают, что пришли к этому под Вашим влиянием.

- Как же это? – изумился Учитель. – Если под моим влиянием, то почему же они не следовали учению о Девятиричном Святом Пути?

- Они – не наши верующие, - многозначительно сказал Макиавелли-ши. – Они еще только стояли на пути к Истине. Потому и не могли получить секретного учения.

- Вот оно что,  – Учитель нахмурился и не произнес больше ни слова,  до самой столовой.

Действительно, пострадавшие от Правильного Питания, не были членами Корпорации Истины. Более того, они вовсе не стояли, как простосердечно верил Макиавелли, ни на каком пути не только к Истине, но и вообще к какой бы то ни было вере. Это были люди уже по природе своей неверующие, из породы так называемых рационалистов-скептиков. Правда, Учителя они ценили весьма высоко, но исключительно за его, как они говорили, «личные качества», а именно «государственный ум» и «харизму», что же до учения Истины, то оно, как полагали эти люди, выдумано было им специально для простого народа, к каковому они себя, само собой разумеется, не относили. Иное дело - учение о Правильном Питании. Здесь им, бог весть почему, привиделось «рациональное зерно». И с одержимостью, свойственной атеистам, с горделивым скепсисом игнорируя мольбы и позывы собственного естества, эти безумцы начали упорно практиковать то, что находилось в полном противоречии с их кармой.

Таким образом, эти люди на самом деле стали жертвами не «ложной доктрины, насильно навязанной обществу», как доказывали потом в суде их обнаглевшие наследники, а своего же собственного неверия. Если бы они поверили Учителю до конца, то о каждом из них можно было бы сказать словами Евангелия, дескать, вера твоя спасла тебя!

Только одного из них удалось откачать, да и то лишь благодаря тому, что, по настоянию его же собственной родни, его отвезли не в обычную больницу, а в клинику Корпорации, оснащенную самым совершенным оборудованием и укомплектованную профессионалами высочайшего класса. В качестве «благодарности» врачам-саманам, которые четверо суток боролись за его жизнь, этот неверующий Фома, не успев встать на ноги, тут же бросился собирать подписи и фактически выступил инициатором того печально знаменитого, первого проигранного Корпорацией процесса, вошедшего в историю под названием «Вегетарианского», после которого общество повернулось спиной к Истине, а Корпорация вступила в эпоху гонений.

Книга XXII (5-я судей).

1. Чемоданные жители всегда отличались отзывчивостью к новым веяниям в искусстве, культуре, политике. С удивительной легкостью воспринимают они любые перемены в духовных сферах жизни. Эта черта особенно ярко проявилась в первое время после Потопа, в так называемый период Корпорации, когда число формальных и неформальных объединений во много раз превысило численность населения. Организованная политическим департаментом перепись выявила множество случаев, когда одно и то же лицо состояло членом более десятка различных дискуссионных клубов, добровольных ассоциаций, потребительских союзов, товариществ на вере, литературных кружков, художественных группировок и теософских обществ, не говоря уж о религиозных объединениях. 

Что до последних, то одних только христианских конфессий выявилось более ста, не считая общины так называемых самооглашенных (или, иначе, условно оглашенных), члены которой  исповедовали в полном и неизменном виде все догматы православия, но при этом не крестились и христианами себя называть не смели, по тем принципиальным соображениям, что избранные ими епископы (или, как сами они их назвали, квазиепископы), не были ни крещены, ни рукоположены. По этой же причине  условно оглашенные не приносили евхаристии. Чин их богослужения в точности воспроизводил первую половину православной литургии, до слов «Оглашеннии, изыдите!», после чего все верующие, во главе со своими квазипастырями, покидали квазихрам, и двери его запирались. Разумеется, самооглашенные не собирались вечно мириться со своим двусмысленным положением, рассмаривая его как временное и преходящее. Они регулярно предпринимали настойчивые попытки связаться с Московской Патриархией для скорейшего разрешения своей проблемы и не оставляли надежды в самом ближайшем будущем в полном составе войти во Едину, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.

Несмотря на впечатляющее идейно-культурное и конфессиональное многообразие, на протяжении всего периода Корпорации в Чемоданах царили мир и взаимная терпимость, при несомненном и общепризнанном духовном лидерстве Учителя Сатьявады. С одной стороны, общая беда, с другой - общая признательность Учителю и, наконец, общая надежда, что уж кто-кто, а он-то сумеет навести порядок в Чемоданах и создать условия для подлинного мультикультурализма, примирили враждующих и смягчили имевшиеся противоречия.

Это взаимное великодушие наблюдалось до тех пор, пока все различия пролегали в чисто духовной сфере. Когда же, вскоре после Потопа, в Чемоданах произросла зелень, и   дело коснулось одного из основных инстинктов – еды,  - вот тут-то чемоданные жители и показали всю свою принципиальность.

2. Как уже говорилось в другой книге[-43] , продукты питания в Чемоданах испокон веков вырабатывались химическим путем из сырья животного происхождения. Но после того, как в результате Потопа в Чемоданах зародилась флора, все население разделилось на две непримиримые партии: экологов и традиционалистов. 

«На вкус и цвет товарища нет», - говорят на Поверхности, в же Чемоданах эта народная мудрость совершенно неприменима. Питание здесь всегда было общим делом и никогда не рассматривалось как вопрос личного или семейного выбора[-44] . Конечно, каждая хозяйка свободна в том, как приготовить то или иное блюдо, какие добавить приправы и т.п. Но коренные вопросы общественного рациона, как-то химический состав, технология производства и цена исходных продуктов, всегда относились к вопросам государственной важности. Они-то, собственно и составляли основную компетенцию правительства, поскольку все прочие, менее важные вопросы общественного устройства решались непосредственно судом.

Но когда любители зелени публично провозгласили себя друзьями природы, а своих противников – ее заклятыми врагами, когда они начали проводить многолюдные  собрания, митинги и пикеты, когда они стали массовыми тиражами выпускать листовки, брошюры и стенные плакаты, где на конкретных цифрах и примерах убедительно втолковывалось, что категорический отказ от дальнейшего расхищения ископаемых запасов и немедленный переход на естественное питание – вот единственная разумная альтернатива глобальному экологическому кризису, который удивительно, как только еще до сих пор не поразил Чемоданы, но не сегодня-завтра разразится, если только все немедленно не одумаются, - правительство растерялось и в полном составе подало в отставку. Суд, также растерявшись, эту отставку принял.

Только теперь, задним умом, Учитель вдруг отчетливо осознал, какая возможность была упущена. «Вот когда надо было брать власть! Наш химический департамент вполне мог - и обязан был! - заменить правительство».

Тем более, что этот департамент состоял наполовину из тех же самых людей. Политическая задача момента заключалась в том, чтобы перехватить и удержать государственную монополию на продукты и не дать зеленым разложить весь общественный организм. Эта задача не была вовремя осознана. «Кого теперь в этом винить? – думал Учитель. -  Химиков, за то, что, забыв о своей первой и священной обязанности – накормить народ, дезертировали из правительства и, укрывшись под моим крылом, ударились в производство удобрений и химикалий? Экономистов, за то, что, соблазнившись мнимой дешевизной, не просчитали, что на эти самые удобрения уйдет в полтора раза больше природных ресурсов, чем на синтез полноценных белков? Или, может быть, старика Макиавелли, которого ни с того ни с сего на старости лет потянуло на травку? Или Ананду, за то, что неверно оценил социальные настроения? Нет, никого я не имею права винить, кроме себя. Я, как Гуясамаджа, обязан был все это предвидеть…»

Очередной приступ тошноты вернул его к реальности.

3. «Что же это со мной?» - подумал Учитель, тут же поймал себя на нелепейшей оговорке и, еще сильнее испугавшись, снова подумал, уже правильно: «Что же это со мной?!» Ведь даже самые неопытные новички в Истине не допускали такой грубой ошибки, чтобы о своем теле говорить как о себе самом: первое, чему их учили в Сангхе – это говорить в таких случаях: не «со мной», а «с моим телом».

«Что же это со мной происходит, что я уже сбиваюсь на таких простых вещах?.. Что я говорю? При чем здесь вещи?» Подумав о вещах, он невольно представил себе то, что составляло содержимое его головы. И вдруг - страшная, омерзительная мысль пронзила все его существо, ударом нестерпимой боли отозвавшись внутри черепной коробки: «Ведь мы – на Поверхности! Мы – больше не чемоданные жители. У нас теперь такое же физическое тело, как и у всех, кто здесь живет. Значит, и такая же голова…»

Он, конечно же, никогда не был расистом и не допускал даже мысли, что известные физиологические отличия поверхностных жителей могут свидетельствовать о том, что они в каком-то смысле хуже. Но одно дело – представлять себе мозг поверхностного жителя абстрактно, как муляж в кабинете биологии, а совсем другое – ощутить его вживе, в собственном пенале[-45] .

Учитель с трудом подавил тошноту. «Похоже, я впадаю в дьявольское состояние. Необходимо провести очистительные техники».

4. После гаджа-караньи он почувствовал себя значительно лучше. Даже в голове как будто прояснилось. Мысль о том, что он теперь думает не просто умом, а головой, больше не пугала. А то, что все ее содержимое – деньги, векселя, чековые книжки, списки членов Корпорации и прочие ценности – превратилось в мозг, - даже радовало. Теперь он не боялся проиграть процесс.

Враги Истины, возмущенные тем, что он прилюдно занимался крийа-йогой, потребовали занести это в протокол, в связи с чем завязалась дискуссия о том, как это лучше сформулировать, чтобы, с одной стороны, было пристойно, а с другой стороны, не могло впоследствии возникнуть сомнений, что совершено правонарушение, квалифицируемое как злостное неуважение к суду.

«Ничего, ничего! Пишите!  – веселился про себя Учитель. – Посмотрим, что вы скажете в конце». Он представлял, как вытянутся лица истцов, когда они узнают, во что превратились их денежки.

После этого и медитация пошла веселее. Смело отбросив фиксированные идеи, служившие источником физического отвращения, он сконцентрировался на ощущении своего  мозга и прямо поставил перед ним тот самый мучивший его вопрос: «Почему я не могу встать и сказать, что я не отдавал приказа о бурении?» И мозг тут же выдал ему ясный и окончательный ответ:

«Я не могу так поступить  потому, что этого хотят мои враги».

Отлично! Вот что значит полный контроль над своим сознанием. Никогда еще ему не медитировалось так легко и эффективно. «И правда, из сидящих здесь ни один сейчас не сомневается в том, что я это сделал. Все до единого уверены, что приказ Ганеше отдал я, никто и мысли не допускает об обратном. Все улики за это. И тот старый номер «Вестника» с моим прогнозом (где только дядя Степа его откопал?), и то, что Ганеша – мой любимый ученик, еще из прошлой жизни, а что именно он рыл, однозначно доказано, его и свидетели опознали, и сам он чистосердечно признался, что любое мое указание выполнит без колебаний, что бы я ему ни велел. И вегетарианство очень кстати увязали: дескать, не было бы воды – не было бы и зелени, зелень я пропагандировал, чтобы отравить людей -  тех, кого не удалось утопить, следовательно, был уже заранее в ней заинтересован  – вот и мотив для наводнения. Так что вопрос уже не в том, сделал я это или нет, а в том, хорошо ли, что я это сделал. Те, у кого положительная кармическая связь с Истиной, считают, что это хорошо, поскольку для тех людей было поистине благом переродиться не в соответствии со своей кармой. Те же, у кого связь отрицательная, а попросту мои враги, считают, что это плохо. Вот о чем идет спор. 

Что же произойдет, если я вдруг, ни с того ни с сего, сейчас встану, как дурак,  и скажу, что я этого не делал? Посмотрим, какие это вызовет последствия.

Те, у кого связь с Истиной отрицательная, будут очень рады. Во-первых, они подумают, что я лгу, а значит, в дополнение к основному обвинению, мне можно вменить дачу ложных показаний. Во-вторых, они будут рассуждать так: «Раз Сатьявада отрицает, что он отдал приказ, значит он сам признает, что отдавать такие приказы – плохо. Что и требуется доказать». А рассудив таким образом, они восторжествуют.

Что же подумают мои ученики и все, у кого связь с Истиной положительная?

Эти люди не только огорчатся. Они растеряются, что гораздо хуже. Конечно, я могу рассказать им все как есть на самом деле. Что я этого не делал, но не потому, что это плохо, а по случайности, поскольку не представилась возможность, а если бы возможность представилась, то сделал бы, потому что это поистине хорошо. Признаюсь же не затем, чтобы оправдаться, полагая, что это плохо, и не затем, чтобы избежать уголовной ответственности, а просто так. Хочу – и признаюсь.

Нет. Слишком это сложно, не все поймут. Не в том ли была главная ошибка Иисуса, что он давал учение как есть, целиком и в чистом виде, как воспринял от Отца? «Имеющие уши да слышат». А которые не имеют - этим-то каково? А ведь таких - большинство. Вот почему люди до сих пор никак и не разберутся в том, что он им тогда наговорил. Нет, мы пойдем другим путем.

Опять же, как только я признаюсь, сразу возникнет ряд вопросов. Если не я отдавал приказа, то кто его отдал? Может, Макиавелли? А может, Ананда? Причем меня в известность не поставили. Спрашивается: почему? И главное, тогда какой же я Гуру, если за моей спиной каждый будет творить что ему вздумается, а я и не ведаю? А может, Ганеша-сейтайши сам, без всякого приказа, по зову сердца? А хоть бы и так, хоть бы и по зову, разве Ганеша – не мой любимый ученик, еще из прошлой жизни, разве он не мог при помощи своей сверхъестественной способности божественного чтения моих мыслей, скрытых даже от меня самого, в точности догадаться, что от него требуется, и прийти на зов?

И еще неизбежно возникнет вопрос: ну, ладно, допустим, Учитель этого не сделал, хотя и признает, что это – хорошо. А раз хорошо, то почему не сделал? И я же еще буду оправдываться: не догадался, не успел, так как меня опередили, а кто опередил – и сам в толк не возьму. Конечно, и не успел, и не догадался, и опередели  - то-то и плохо. Но не сейчас же в этом каяться и, главное, не здесь. Это только породит сомнения в Гуру и ослабит Сангху».

5. Так медитировал Учитель Сатьявада, сидя на скамье подсудимых и рассеянно слушая показания разных лиц, свидетельствующих за или против Истины. Некоторые выступления были даже очень дельные, без преувеличения, на уровне «Вестника Святых Небес». Но подавляющее большинство, особенно со стороны обвинения, выступало ни в строй ни в бой, лишь бы покрасоваться перед публикой или выставить напоказ какие-то свои личные, мелкие обиды. Долго, с настойчивостью параноика, добивался слова доктор Справкин. Его предупредили об ответственности за разглашение врачебной тайны.

- А мне плевать! Я – старый человек, хоть голову долой, всю жизнь молчал, а теперь скажу! Сколько можно? Каждый из них считает своим долгом облить меня грязью! Такое впечатление, как будто судим меня, а не этого маньяка, как будто это я организовал потоп! Вот их благодарность за все мои труды, за то, что я с ними столько лет возился! Да и чего я ожидал? Еще отец мне говорил: «Не связывайся с психами! Будь, как я, терапевтом – мирно проживешь и умрешь своей смертью!»…

«Да, этот вредный старик уж точно своей смертью не умрет», - подумал Учитель, припомнив, сколько разного вдора пришлось ему выслушать за годы еще школьного учительства от неугомонного Ильи Ефимовича.

В конечном счете ничего сенсационного доктор Справкин суду не сообщил. Просто заявил публично о том, что и без него давным давно было известно – что все саманы Корпорации Истины – его давние пациенты, страдающие соответствующими заболеваниями. Своим выступлением он добился лишь того, что заработал себе административное наказание – лишение головы на пятнадцать минут, условно.

«Это хорошо, что условно, - обрадовался Учитель. – Значит, сюрприз – впереди».

Морнар-сейтайши, выступавший на этом процессе весьма активно, после заявления психотерапевта странным образом стушевался и никак на него не отреагировал. Зато другой адвокат, помоложе и пока еще не Достигший, решил-таки наказать Справкина за его неэтичный поступок.

- Я хотел бы задать вопрос только что выступившему гражданину Справкину, - сказал он.

- Пожалуйста, - разрешил судья.

- Скажите, все эти люди, о которых вы только что говорили, и теперь продолжают у вас наблюдаться? – спросил адвокат.

- Фактически нет. Они давно уже у меня не показывались. Подпав под влияние Подкладкина, мои бывшие пациенты возомнили себя здоровыми, забросили лечение, не принимают препаратов и не являются ко мне на прием, даже по вызову. Поэтому я снимаю с себя всякую ответственность за возможное ухудшение их состояния, и уж тем более за все, что они здесь говорят.

- А вы не сожалеете о том, что ваши бывшие пациенты перестали у вас наблюдаться?

- Как же я могу не сожалеть? Я – врач! - с пафосом произнес доктор Справкин. -  Конечно, я сожалею!

- Спасибо! – молодой адвокат был вполне удовлетворен ответом. – Итак, суд слышал откровенные и недвусмысленные ответы врача на мои простые вопросы. Из этих ответов вырисовывается ясная картина: в результате общения с Учителем Сатьявадой бывшие пациенты доктора Справкина почувствовали себя хорошо, жалобы на здоровье у них прекратились. Вследствие этого доктор потерял значительную часть своей практики, о чем, естественно, сожалеет. Иными словами, доктор Справкин является заинтересованным лицом в этом процессе, поэтому его показания, в том числе о том, что половина наших саман – сумасшедшие,  не имеют доказательственной силы.

- Не половина, а все поголовно! – закричал взбешенный психиатр. – Я могу представить доказательства!

- Какие доказательства? – язвительно осведомился адвокат. – Ваши справки, которые вы здесь же, прямо при нас и напишете, для верности скрепив своей личной печатью?

- Протестую, – сказал судья. – Доктор Справкин  - авторитетный специалист, он не раз привлекался судом в качестве эксперта в самых сложных делах. Его справки действительны независимо от того, где и при каких обстоятельствах они выданы.

- Ладно, последний вопрос снимаю, - согласился адвокат. – Но отвод свидетеля остается в силе.

Коллекционер последнее время редко появлялся на заседаниях. Как правило, он забегал ненадолго после работы – приносил продукты, перебрасывался двумя-тремя фразами со своим адвокатом, и, в очередной раз услышав, что частные иски пока не рассматривали, исчезал до следующего вечера.

Поэтому часы между заседаниями юный Чемодаса  проводил у соседей.

Упендра быстро утратил интерес к процессу. То единственное заседание, на которое он опрометчиво согласился тогда пойти, быстро нагнало на него тоску, пробудив тягостные воспоминания. А после того, как выпущенный на поруки Чемодаса, даже не глянув в их с Коллекционером сторону, выбежал из-за барьера и тут же растворился в толпе окруживших его сатьянистов, он и вовсе отказался присутствовать.

- Послушай, у тебя нет ощущения, что мы здесь сидим как два олуха? – сказал он Коллекционеру, с трудом сдерживая раздражение. – Все, о чем нас просили, мы, кажется, выполнили. А оставаться и слушать эту ахинею, по-моему, просто глупо. Лично я сыт по горло. Впрочем, если хочешь убить время, можешь еще посидеть, ты человек свободный. А меня дома ждут. Так что я пойду. Ты уж извини.

«А ведь и меня ждут!» - спохватился Коллекционер.

И, простившись с Маргаритой Илларионовной, они ушли, прихватив с собой и Чемодасу-младшего. Коллекционер проводил их до соседней комнаты и отправился по своим делам.

С тех пор начинающий адвокат так и прижился у Упендры. Просыпался он рано, наскоро вместе с Мариной пил чай и уезжал на заседание. А возвращался к ужину. Иногда его подбрасывал Коллекционер. Но случалось и так, что Коллекционер сильно спешил и не предлагал подбросить. Тогда Чемодаса добирался самостоятельно: стоял в длинной очереди к лифту, потом с несколькими пересадками ехал на авто. Но как бы поздно он ни прибывал, его ждали. Специально для него разогревался ужин. Марина спрашивала, что новенького в суде, скоро ли конец заседаниям и когда объявят приговор. Упендра при этом, если бывал со сна не в духе, брезгливо морщился, показывая всем своим видом, что новости из суда его не интересуют. Если же был в хорошем настроении, то просто смеялся:

- Как ты наивна! Сразу видно, что ни разу не судилась.

Говорили в основном на темы, касающиеся Поверхности и засиживались, как правило, до утра. Вместе мечтали о том, как было бы здорово здесь все переустроить. Но чаще всего спорили. Чемодаса доказывал, что начать нужно  с усовершенствования законодательства, а Упендра больше надеялся на практическую политику.

- Раньше я был идеалистом и свято верил, что искусство способно изменить мир. Я теперь стал прагматиком, верю только в практическую политику, - повторял он. И приводил веские аргументы, с которыми трудно было не согласиться. Но Чемодаса, души не чая в своем новом старшем товарище, все-таки не соглашался, ибо как он мог согласиться, когда словопрения были его родной стихией. Нервно теребя повязку на шее и превозмогая першение и боль в горле, он вскакивал и, расхаживая по столу широкими шагами, горячо возражал осипшим и срывающимся, как у молодого петушка, голосом:

- Это – смотря какое искусство. Если взять, к примеру, цирк, или, там, оригами, то тогда конечно! А если взять правосудие…

- Правосудие – это то же оригами, ничем не лучше, – прихлебывая чай, отвечал Упендра. – Все зависит от возраста. В твоем возрасте я и сам питал иллюзии…

- При чем здесь возраст! – горячился задетый за живое Чемодаса. -  Мы же не о возрасте говорим, а о правосудии! Как можно все ставить на одну доску? Правосудие – искусство особое! Да оно и вообще не искусство. Оно как бы на стыке. Между искусством и политикой…

- Согласен, именно на стыке, - иронически замечал Упендра. – Это ты удачно сказал. То есть ни туда, ни сюда.

Он нарочно подзадоривал своего оппонента. Так радостно было ему слушать его сумбурные, юношески самонадеянные речи, так легко и блаженно становилось на сердце, что нет-нет да и  пробирала тревога (отчего и бывал он временами не в духе): то ли это, еще когда обетованное, выстраданное и заслуженное, или опять не то, а вдруг возьмет да и рассеется как дым, и снова – долгие годы неприкаянности? Не верилось, что и он наконец вознагражден за всю свою многотрудную и горькую жизнь, за свои уже полузабытые мечты. «Вот оно - о чем и просить перестал, и даже сверх того, уже в избыток. Неужели так теперь и будет, и не отнимется? Верная жена, будущий сын, необозримое поле деятельности  – чего еще желать? Так вот ведь, еще и это в придачу, как дополнительный подарок: пока ожидаем сына, а тут рядом - это юное, чистое существо. Как бы в предуготовление. Такой свежий, искренний, открытый, и так похож на меня, тогдашнего, почти как сын. Господи, только бы не отнялось!»

Первое время его еще мучили опасения на счет Марины: как-то она посмотрит на Чемодасу: А вдруг запретит, скажет: сколько можно, посторонний человек в доме, у нас, как-никак, семья – и придется смириться, она - хозяйка[-46] . Но и Марина полюбила Чемодасу: специально для него раздобыла малины к чаю, с материнской заботой поправляла ему повязку, даже как-то раз попыталась наложить водочный компресс, но он не дался. И мало-помалу Упендра начал привыкать к своему счастью, начал верить, что, авось, и не отнимется.

Что же до того, старого Чемодасы, то о нем и вспоминать было тошно. Даже как-то стыдно становилось и пакостно на душе, когда заходила о нем речь.

- И как это я, столько времени его выдерживая, сам не тронулся умом? – удивлялся  Упендра. – У меня сейчас, как вспомню об этом кошмаре, такое ощущение, что я и сам, находясь постоянно с ним, становился каким-то двумерным, плоским. И при этом - обратите внимание, какое самомнение! Какую бы только чушь ни нес  – всегда таким тоном, как будто это истина в последней инстанции. С ним говорить невозможно! Он – как будто в другом измерении и тебя не слышит, а вещает свое, как радиоприемник. Ты заметила?

- Конечно, заметила! Еще когда он у меня поселился. И если бы только говорил, а он ведь делает – вот что срашно! Ни с кем не советуется, только распоряжения отдает, а попробуй не выполнить - запилит. За те несчастные два дня, пока ты не появился, он здесь все вверх дном перевернул. Я просто отчаялась. Думала, в Чемоданах все такие, пока тебя не узнала.

- Бедняжка! – растроганно сказал Упендра. – Ну, ничего. Теперь все позади. Забудь об этом, тебе сейчас вредно волноваться.

В это время снизу раздался шорох и характерный тихий стучок подъехавшего автомобиля. Все трое взрогнули и настороженно переглянулись.

- Интересно, кто бы это мог быть? – безразличным тоном произнес Упендра, хотя уже всем было ясно, кто. Но он продолжал играть роль, неизвестно зачем, наверное, чтобы хоть на минуту продлить счастливое неведение. - Ты никого не приглашал?

- Кажется, нет. Не помню, - подыгрывая ему, ответил Чемодаса-младший.

Марина молча закусила губу и встала за третьим прибором[-47] .

Ганеша-сейтайши выглядел встревоженным. С Упендрой и Чемодасой едва поздоровался, а к Марине сразу обратился с отрывистой речью:

- Я к тебе. Надо срочно позвонить Стасу. Я знаю, он вам оставил свой телефон.

- Ну так что же, что оставил! Во-первых, он не мне его оставил, а своему адвокату, на самый крайний случай.

- Неважно! Это и есть самый крайний. Мне надо с ним поговорить. Узнай номер и звони.

- Не стану я туда звонить, – заупрямилась Марина. – Вот еще! Очень нужно!

- Действительно, что за новости? - вмешался Упендра, - С какой это стати она станет названивать своему бывшему супругу? Тем более, что у него теперь своя жизнь. Да в конце концов, я ей этого не позволю!

- Да! – гордо сказала Марина.

- Да кто ее просит с ним разговаривать? – теряя терпение, закричал Ганеша. – Пусть только трубку снимет и номер наберет, я сам поговорю. Дело срочное, нам всем грозит опасность!

- Кому это – вам? – язвительно спросила Марина. – Тебе и остальным бандитам? Небось, уже приговор зачитали? Ищете, куда бы смыться?

- Дура! Звони! –  выйдя из себя, заорал Ганеша.

- А-а-а! Подонок! Дегенерат! Убийца! – не своим голосом закричал Упендра и, вскочив на ноги, с побелевшим от ярости, опрокинутым и от этого еще более страшным лицом, кинулся к нему.

Марина с Чемодасой едва успели его схватить и вдвоем, с немалыми усилиями, оттащили от Ганеши. Он продолжал рваться из рук и кричать:

- Как ты посмел, ничтожество! Я тебя растопчу!

- Тише, тише! – примирительно сказал урожденный Чемодаса. – Сейчас не до разборок, кто ничтожество, а кто дегенерат. Это мы потом разберемся. А сейчас надо действовать, иначе всем крышка. Староверы задумали все взорвать.     

- Как взорвать?..  Что взорвать?.. – хором переспросили все трое.

- Чемоданы. Вместе с Надстройкой. Пока мы тут с вами рассуждаем, они там взрывчатые вещества свозят на центральную площадь. Из всех сараев. Уже наполовину свезли.

- Да это же… Да отпустите меня наконец! – Упендра нетерпеливо задергал плечами. Его отпустили, и он встал на руки. – Вы представляете себе, сколько это в тротиловом эквиваленте?

Молодой Чемодаса только присвистнул. Марина побледнела и взялась за телефонную трубку.

- Вот и я о том же! – взволнованно заговорил Чемодаса-старший. – Там не только на всю квартиру хватит, а и от дома мало что останется! Надо срочно что-то делать! Звони скорее Стяжаеву, пускай он немедленно приезжает и вывозит свою коллекцию. Куда хочет, хоть на свалку. А то ишь, умник! Наколлекционировал! Сам съехал, а мы тут расхлебывай.

- Что значит на свалку! – возмущенно сказала Марина. – А те, кто внутри – пускай погибают? Там же две тысячи народу. И дети.

- Ну, во-первых, уже не две тысячи, а меньше, -  сказал Ганеша. – А во-вторых, у этих людей очень плохая карма. Я для них сделал все что мог. А ты что предлагаешь?

- Ну, не знаю… - сказала Марина. – По-моему, уж лучше самим уйти. И предупредить соседей, чтобы эвакуировались… Не знаю…  Как звонить?

Чемодаса-младший назвал номер. Марина стала судорожно набирать, дважды от волнения сбилась, и начала в третий раз.

- Постой! – остановил ее Упендра. – Позвонить мы еще успеем, а лучше сделаем-ка пока вот что. Там, в той комнате, за дверью, стоит чемоданчик, небольшой такой, в полотняном чехле.

- Помню. Из коллекции.

- Твоя задача – взять его, осторожно подойти к Чемоданам и приставить его к ним вплотную, так, чтобы не было никаких зазоров, и площадь соприкосновения была как можно больше. Будем надеяться, что сработает переселенческий инстинкт.

- А чехол снять? – спросила Марина.

- Да, желательно. Иначе инстинкт может не сработать… А, ч-черт! – вдруг вскрикнул Упендра, с досадой хлопнув себя по лбу. - Там ведь еще эта «надстройка»! М-м-м! – он замычал, как от зубной боли, и бросил на Чемодасу-старшего взгляд, полный презрения. – Архитектор хренов! Руки бы поотбивать! Нет, одна ты не пойдешь.

Быстро, как десантник, он влез в «серьгу». Марина наклонила голову, щелкнуло ушное крепление. Упендра махнул рукой.

- Поехали!

- Может, и мне с вами? – предложил Чемодаса-старший. – Я бы помог.

- Сиди уж, «помощник», - сказала Марина. -  Ты свое дело сделал.

- Да! Он пойдет с нами, -  властно приказал Упендра. – Даже нет! Ты пойдешь первым и разберешь свой Версаль.  А мы – за тобой.

«С какой стати, - подумал он, - я должен из-за этого ублюдка рисковать жизнью своей жены и своего будущего ребенка?»

- Всего можешь не разбирать, достаточно с одной стороны. Только смотри там, аккуратно, без детонации! – строго предупредил  он. – И безо всякий своих импровизаций. А то я тебя знаю.

- Да что я, не понимаю, что ли? – обиженно сказал Чемодаса. – Если бы я не понимал, разве бы я к вам пришел?

Но Упендру было трудно обмануть. Он ясно чувствовал, что Чемодаса что-то замыслил. А он и вправду замыслил, и тоже ясно видел, что Упендра это чувствует. Поэтому решил признаться, хотя бы наполовину, чтобы усыпить подозрения.

- Я вот что думаю, - сказал он. – Я, наверное, одну сторону зачищу, а сам пройду внутрь и там прослежу, чтобы все было путем. Во-первых, посмотрю, на каком там у них этапе все это дело. Может так случиться, что уже поздно что-то предпринимать. Вдруг там уже все сложено, осталось только спичкой чиркнуть. Так какой смысл вам жизнью рисковать? Я тогда стукну: мол, все, хана, бегите! И вы, может, успеете эвакуироваться. А если еще не хана, то тоже не мешает поприсутствовать. Проследить за переселением, и главное – чтобы они врывчатку организованно разобрали и унесли с собой. Или разложили обратно по сараям. В крайнем случае, если упрутся, сам потихоньку растаскаю. А то ведь что получится: их-то мы спасем, а сами останемся, как на бочке с порохом.

«Что ж. Это разумно», - подумал Упендра и согласился.

На самом деле у Чемодасы-Ганеши была еще одна, заветная мысль. Ведь он не зря ходил в Чемоданы. Он выполнял там Бхакти, причем не простое Бхакти, а такое, которое мог выполнить только он, и никто кроме него. За исключеним, разве что, Упендры. Но этот, как один из врагов и гонителей Истины, был не в счет. Пока не в счет. Конечно, с ним стоило бы поработать, попытаться привести его к Истине. То, что у него явно отрицательная кармическая связь, еще ничего не значит. Вернее, это как раз-таки довольно много значит. Во всяком случае, это лучше, чем отсутствие всякой связи. Не исключено, что в одной из будущих жизней отрицательная связь перейдет в положительную. Но сейчас было бы в высшей степени неразумно ради одного упрямого барана, который сознательно противится Истине, оставлять без помощи тысячи душ, заслуживающих Спасения.

Когда на суде решено было отпустить Ганешу на поруки, он спросил у Учителя, не хочет ли тот передать что-нибудь на волю, саманам. И Учитель, после недолгой медитации, сказал:

- Подумайте о тех, кто остался. Сейчас внутри намного хуже, чем снаружи. Вот кто нуждается в спасении в первую очередь, - и вошел в Самадхи.

Выйдя на свободу, Ганеша-сейтайши сразу же собрал Сангху и передал наказ.

Никому не хотелось идти в Чемоданы. Каждый считал, что его место – здесь, рядом с Гуру, на суде, где решается судьба Корпорации. В конце-концов нашелся один доброволец, который согласился пропустить одно заседание, тем более, что он только накануне блестяще выступил в защиту Истины. Его снабдили пачкой листовок и стопкой самых популярных брошюр, где на простейших примерах разъяснялось учение Истины, и проводили, не ожидая ничего худого. А на другой день нашли лежащим в луже крови, без сознания, в коридоре Надстройки, возле одного из выходов. Кровь хлестала изо рта, ноздрей и ушей. Его пытались реанимировать, но тщетно. Он скончался, не приходя в сознание. Вскрытие показало, что смерть наступила от обширного кровоизлияния в мозг.

На следующий день в Чемоданы отправилось уже трое миссионеров. Но и с ними произошло примерно то же. Двоим удалось выползти. Один из них, не приходя в сознание, скончался на реанимационном столе, другой чудом выжил, но также не приходя в сознание, и с тех пор пребывал в состоянии, внешне напоминающем Нирви-Кальпа-Самадхи. Третий навсегда остался в Чемоданах.

Обобщив эти факты, медики Корпорации выдвинули гипотезу о существовании прямой связи между инсультами у бывших чемоданных жителей и посещением Чемоданов.

После этого от добровольцев, желающих на себе проверить эту гипотезу, не стало отбоя. Однако Макиавелли-ши, пользуясь полномочиями главы политдепортамента, в административном порядке запретил эти эксперименты.

- Я полагаю, что сейчас для нас главное – это сохранить Сангху и отсудить Учителя, - объяснил он свое решение. – А остальное приложится.

- Что значит отсудить? – «удивленно» спросил Ананда-сейтайши.

- То и значит. Отсудить – значит отсудить, - охотно пояснил Макиавелли-ши. - Чтобы, значит, отпустили его, живого и невредимого. Ничего! Бог даст, отсудим. А когда Учитель будет с нами, то и все остальное приложится. Что ж тут непонятного?

- Бог даст? – снова «удивился» Ананда-сейтайши. - Какой бог?

- Что значит какой? Бог – он и есть Бог, как его ни назови. Ну, допустим, Господь Шива. Он ведь нашему Учителю знаете, кем приходится? Значит, должен помочь.

Ананда-сейтайши уже не мог сдержать улыбки.

- Так вы полагаете, уважаемый Макиавелли-ши, что необходимо, как вы выражаетесь, «отсудить» Гуру, не гнушаясь никакими средствами? Даже в ущерб Истине?

- Какой же может быть ущерб Истине от Учителя? – уже сурово сказал Макиавелли, догадавшись, что молодежь над ним попросту подшучивает. - Истина – она и есть Истина. Ей ущерба не будет. Тем более, вы сами когда-то говорили, разве не помните: не надо, дескать, трех слов. Еще до того, как к нам пришли.

Ананда-сейтайши смешался. Но немного погодя все-таки спросил, как бы ни к кому не обращаясь и глядя в сторону:

- Так значит, наказ Гуру выполнять уже не будем?

- Наказ есть наказ, - сказал Макиавелли-ши. –  И выполнять его  мы, конечно, будем.  Только вот каким образом его выполнить, чтобы не растерять половину Сангхи – это надо сначала обмозговать.

- А тут и мозговать нечего, - вмешался Ганеша-Сейтайши. – Я могу ходить в Чемоданы.

Макиавелли-ши нахмурился. Чемодасе всегда казалось, что старик его за что-то недолюбливает. «Вероятно, ревнует, - думал он. – Ведь раньше он был правой рукой Учителя, а теперь – я. Понятно, завидует».

- Мысль хорошая, - сказал наконец Макиавелли-ши, стараясь не встречаться глазами с Ганешей-сейтайше. – Но спешить не будем. Пусть вас сначала врачи осмотрят и скажут, можно вам туда идти или нельзя.

Собрали консилиум. Внимательно осмотрев Ганешу-сейтайши, врачи пришли к заключению, что инсульт ему не грозит.

И он стал регулярно ходить в Чемоданы, сделав это своим Бхакти.

Лучше бы он взялся мыть котлы и варить рыбную похлебку на всю Сангху!

Поистине, у этих людей была очень дурная карма. Хуже просто некуда. Об этом свидетельствовали все обстоятельства их жизни. «Если они уже сейчас так мучатся, то каково им будет после смерти!» – с содроганием думал Ганеша.

И вправду, их жизнь мало чем отличалась от ада. Химическая промышленность была разрушена уже заранее, поэтому запасы воды и продовольствия катастрофически иссякали. Электричества не было, транспорт стоял, школы и больницы не работали, здания ветшали на глазах, одежда превратилась в рубище. Сам воздух, затхлый и ядовитый, казалось, был пропитан смертью. Да и люди больше напоминали мертвецов, чем живых. Исхудавшие до полной нераспознаваемости, с одинаково изможденными, землистыми лицами и одинаково ко всему безучастные, они безмолвно двигались по улицам, и только глаза их, глубоко запавшие в темных ямах глазниц, нестерпимо ярко светились – но не светом жизни, а огнем безумия.

Те, кто мог переваривать зелень, целыми днями бродили по Чемоданам, подбирая последние остатки чахлой растительности – без удобрений и полива она уже почти сошла на нет. Этим, можно сказать, еще посчастливилось: они не так жестоко голодали, хотя и страдали от жажды. Среди прочих уже были случаи голодной смерти.

Но что больше всего удручало Ганешу в староверах – так это их полная невосприимчивость к Истине. Все его попытки растолковать им Закон оканчивались - хорошо бы еще, ничем! Или если бы его просто побили, пусть бы даже жестоко. Нет, они ему даже не возражали, но смотрели своими безумными глазами так, словно прану из него высасывали. А вместе с праной и душа уходила.

Вообще-то, когда душа выходит из тела, это хорошо, так говорил Учитель. Но здесь было что-то совсем отличное, возможно, даже и не связанное с мистическими силами. Начать хотя бы с того, что Бодхисаттва должен любить тех, кого спасает, а этих, за их глаза-присоски, Ганеша уже определенно ненавидел. Каждый раз, жертвуя им Учение, он ловил себя на мысли: «Что ж это они со мной, сволочи делают? Просто душу вынимают!»

Он совершенно не понимал, что с ним творится, предположил даже дьявольское состояние. А посоветоваться было не с кем: вернуться на скамью, к Учителю он не мог: в суде о нем уже справлялись и запросто могли задержать. А с другими Достигшими откровенничать не хотелось: «Этому Ананде только попадись на язычок, рад не будешь. Старик тоже себе на уме. Да и слабоват он в учении, и достижений у него маловато. Обычный функционер, просто честный и добросоветный. По крайней мере, Учитель его за что-то ценит, а Учителю виднее». Однажды Ганеша-сейтайши случайно услышал, как Ананда-сейтайши, за глаза потешаясь над главой политдепортамента, говорил своим приятелям-Достигшим: «У старика Макиавелли только одна сверхъестественная способность, но зато доведенная до высшей степени совершенства. Это божественное чтение чужих писем. За эту сверхспособность  он и получил свое -ши».

«Ничего, - подумал Ганеша. -  Уж как-нибудь сам разберусь. Еще и не в таких переплетах бывал».

Но, перебирая все перенесенные когда-либо невзгоды и обиды, травмы и унижения, как мелкие, еще школьные, так и те глубокие и невосполнимые, причиной которых был Упендра: лишение головы и имущества, вынужденный побег из Чемоданов, бессмысленное поверхностное существование и каторжный, неблагодарный труд – словом, все, что по невежеству он принимал за должное и безропотно проглатывал, пребывая в полной уверенности, что такова жизнь, пока не встретился с Истиной, - перебирая все это, он с ужасом осознавал, что такого, как сейчас, с ним еще не бывало.

С каждым днем становилось невыносимее. Он даже не предполагал, что возможны такие страдания. Все муки ада, о которых рассказывал Учитель: когда тебя бросает то в лютый жар, то в лютый холод, когда тело твое сплошь покрывается волдырями, которые разрастаются, как белые лотосы, и лопаются, переполняясь гноем, - казались детскими страшилками по сравнению с тем адом, который разрастался в его сердце.

Это были ложные муки совести, беспредметные и ни на чем не основанные, но от этого еще более  тяжкие, так как не было для них ни исхода, ни покаяния. Сколько он ни медитировал на их пустоте и беспричинности, на том, что все это – вздор и иллюзорная игра воображения, сколько ни пытался он отвлечься и думать о другом, например, об Учителе - каково-то ему сейчас на скамье подсудимых, о чем-то он сейчас медитирует? – все равно неотступно и навязчиво его преследовала одна заведомо ложная и совершенно посторонняя, словно извне внушенная мысль - что будто бы лично он, Ганеша-сейтайши, причем только он один и никто кроме него, виновен во всех бедствиях, какие только претерпел и терпит этот народ, как внутри, так и снаружи, и которые еще предстоит ему претерпеть, причем вместе со всем человечеством.

Во время одного из пароксизмов своих страданий он дошел до того, что хотел даже обратиться к врачам, чтобы его еще раз обследовали, уже на предмет психики. Но, пересилив себя, вновь стал упорно медитировать и вдруг внезапно достиг Совершенного Знания и понял, что все происходящее с ним – это как раз то самое, о чем и предупреждал Учитель. Он даже рассмеялся от облегчения. «И чего это я так испугался? Ведь идет обычный процесс Спасения, происходит обмен энергией. Я отдаю им свою, а они мне свою, грязную. Иначе и быть не должно. Ведь я – Бодхисаттва, потому и принимаю на себя всю карму этих людей: карму невежества, карму лжи, карму злословия, карму жадности и карму убийства. А это, соответственно, – Мир животных, Голодные духи и  Ад. Значит, со мной все в порядке».

Он стал усерднее практиковать, нажимая на очистительные техники, и еще упорнее накапливать заслуги при помощи Бхакти. Неприятные ощущения от этого ничуть не уменьшились, но хотя бы перестали внушать опасения, ибо он уже знал их источник. Наоборот, теперь чем больше донимали его ложные угрызения совести, тем больше он радовался: значит, процесс Спасения идет как надо, значит, еще какое-то количество дурной кармы будет уничтожено, значит, еще для кого-то из этих людей уменьшится вероятность упасть в скверные миры.

Но он был один, а дурной кармы оставалось еще неимоверно много. «Сколько же дней уйдет на то, чтобы мне всю ее перекачать через себя?» - думал он, и выходили годы. «Нет, так не пойдет, - решил он. – Это все равно, что море черпать наперстком. Надо во что бы то ни стало вовлечь их самих в деятельность по Спасению. Пусть не всех и не сразу, но хотя бы постепенно и некоторых».

Чего только он ни делал, чтобы привести их к Просветлению: и пробуждал, и вдохнослял, и восхвалял. Но староверы упорно не хотели просветляться. В надежде завязать с ними положительную кармическую связь, он стал носить им продукты, из тех, что поставлял Коллекционер. Но тщетно: они не принимали ничего с Поверхности, предпочитая голодать. 

Тогда он решил зайти с другой стороны и в частном разговоре, как бы между прочим, обронил, что Чемоданы, наверное, скоро вскроют, так как принят Закон об обязательном всеобщем выселении, и тех, кто откажется его выполнять, будут выселять принудительно. Его собеседники на это и глазом не моргнули, как будто их это не касалось или не расслышали. Он тогда, уходя, даже плюнул в сердцах, подумав про себя: «Господи, ну и карма! Ничем-то их не проймешь! Или это у меня такая карма, чтобы до скончания века возиться с этим твердоголовым народом?»

А на другое утро он не узнал Чемоданов. В первый момент ему даже показалось, что вернулась прежняя жизнь. Все, от мала до велика, были оживлены и, главное, заняты: деловито, как муравьи, сновали по улицам, и у каждого второго в руках была либо связка динамита, либо канистра с бензином, либо баллон с жидким водородом. Со всех концов Чемоданов они сходились к Центральной площади и, оставив там свою ношу, налегке разбегались.

На вопрос, что происходит, он долго не мог добиться ответа: всем было не до него. Наконец какой-то старик, кативший бочку с селитрой, остановился передохнуть и, отирая пот со лба, насмешливо спросил:

- А разве сам не видишь? Чем болтать, лучше б подсобил.

Чемодаса живо пристроился рядом и стал толкать тяжелую бочку.

- То-то. Вдвоем веселее, - дружелюбно сказал старик.

«И вправду, веселее!» - подумалось Чемодасе, совсем как встарь. Но тут же он спохватился, вспомнив о Бхакти: «Нет, все-таки что все это значит?»

- А что это мы делаем? Что планируется? – спросил он бодрым голосом, стараясь попасть в ногу со стариком.

Старик снова остановился, светло и пристально посмотрел ему в глаза.

- Что планируется, говоришь?

Он усмехнулся, достал пачку папирос, но передумал закуривать. Спрятал папиросы обратно в карман и произнес весело и значительно:

- Са-мо-сожжение! Вот что планируется.  А то ишь чего удумали – выселять. Вот вам! – и, высоко над головой подняв заголившуюся тощую руку, кому-то невидимому наверху показал кукиш.

Книга XXIII (Исход-1)

1. Насчет переселенческого инстинкта Ганеша вполне мог бы догадаться и сам. Просто как-то не подумал. Не успел, уж очень спешил предупредить. А теперь что же получится? Староверы уйдут в другой, целый чемодан, забьются там под подкладку, разбредутся в фибровых лабиринтах, уснут мертвецким сном кого где сон застанет и проспят беспробудно до самой Коллекции. А там опять заживут сытой мирской жизнью, подчинятся полуживотным инстинктам: сперва обустройство, потом переустройство... И у каждого – семья, работа, дети. Не скоро, ох как не скоро дойдут они до осознания Благородных Истин. Много поколений должно смениться, и много чего произойти, прежде чем снова родится Тот, кто скажет: «Жизнь есть страдание. Мы рождены, чтобы страдать…». Ибо с каждым переселением все, что было в прошлых Чемоданах, вытесняется напором новых забот и забывается напрочь, как забываются прошлые жизни.

Значит, те зерна Истины, которые он успел разбросать в Чемоданах, так никогда  и не дадут всходов? Значит, все эти души будут вновь на тысячи жизней отброшены от Спасения? Значит, последний наказ Учителя, данный лично ему, любимому ученику, еще из прошлой жизни,  наказ, который только ему, Ганеше, и по плечу, не будет выполнен?

Нет, этого он не допустит. «Чем так, лучше бы сделать им Поа. Но это может только Учитель. А к нему теперь не пробиться, да и поздно, не успеть. Остается одно...»

Вот почему Ганеша-сейтайши и решил отправиться в последний раз в Чемоданы. Он знал, что никогда уже оттуда не выйдет, разве что совсем другим путем. В самом крайнем случае, выбраться наружу из любых чемоданов  – дело пустяковое и никогда не поздно, особенно если ты не обременен фиксированными идеями и  у тебя есть чудесные маленькие ножницы, которые всегда при тебе. А вот проникнуть внутрь – куда проблематичнее. И то и другое он знал не понаслышке.

Словом, он задумал не отставать от староверов и невзирая ни на что продолжать свое Бхакти: пробуждать, вдохновлять, наставлять, а главное – неустанно напоминать этим душам об опыте их прошлой жизни. Он уже твердо решил про себя, что не даст им спать в новом чемодане. «Пусть их сознание бодрствует. При постоянно бодрствующем сознании, к тому же все время слыша от меня слово Истины, только полный идиот не поймет, что жизнь есть страдание. А когда попадем в Коллекцию, пусть не надеются, я и там не оставлю их в покое! Я не дам им подчиниться животным инстинктам и мирским желаниям. Рано или поздно, но я приведу все эти души к Маха-Нирване!»

2. Так думал Чемодаса-Ганеша, орудуя огромным разводным ключом. Он уже отвинчивал последние болты, на которых держались надстроечные крепления с задней, нежилой стороны. Наконец был вывернут последний болт, и картонная стена, словно театральная декорация,  с мягким шумом отвалилась и легла на пол между стеной и Чемоданами.

- Осторожнее! – свирепо прошипел Упендра. - Я же предупреждал:  без детонации!

Но все обошлось, Чемоданы стояли непоколебимо. Марина на цыпочках приблизилась, держа в вытянутой руке уже оголенный чемоданчик.

- Подождите! – попросил Ганеша. – Дайте мне еще две минуты, как договорились.

- Давай. Только быстро, - согласился Упендра.

- Ну, не поминайте лихом. Может, не увидимся, - сказал Ганеша.

- Хорошо бы,  – буркнул  Упендра, а Марина, строго посмотрев на Ганешу, сказала:

- Не фиглярничай. Мы не меньше тебя рискуем. 

3. На столе стояла неподвижная толпа чемоданных жителей. Все взгляды были устремлены в одну сторону.

Ничего похожего не испытывали эти люди, когда покидали Чемоданы. Как только был принят закон о свободном выходе, сразу же начался повальный исход. Иные уходили прямо из зала суда, не заходя домой за пожитками. Выход наружу был равнозначен спасению. Спасались от голода, взрывов и очередей, сырости, сквозняков и ревматизма, уличной давки, несвежей пищи, дворовых дрязг и семейных раздоров – от всего, что давно опостылело и насквозь протухло. Хотелось доброкачественной еды, свежего воздуха, простора, света и свободы. Хотелось настоящей, большой Родины, стоящей этого имени.

Учитель Сатьявада, измученный нескончаемыми судебными преследованиями и мелкими кознями изобретательных на пакости врагов, вывел Корпорацию в надежде отдохнуть от интриг и собрать силы для продолжения борьбы. Кроме того, он задумал, если все сложится удачно, совершить вместе с Сангхой поездку в Индию, на родину Будды Шакьямуни.

А много было и готовых идти куда угодно, хоть к черту на рога, только бы подальше от сатьянистов, от этого спрута – «Корпорации Истины», который всюду протянул свои щупальцы, от этой раковой опухоли, поразившей Чемоданы и уже далеко, во все жизненные органы пустившей свои метастазы.

Кроме того, у каждого были и личные мотивы. Кто-то мечтал увидеть море, кто-то – снег, а кто-то  - пройтись по осеннему лесу. Кому-то не терпелось побывать в Третьяковке. А кому и в Консерватории. Самооглашенные получили долгожданный ответ из Патриархии, где сообщалось, что каждый, кто желает принять крещение и приобщиться прочих таинств, независимо от возраста, пола, расы и гражданства, может сделать это в любой удобный для себя день, в каком угодно храме, было бы на то его желание.

Словом, все сходились на том, что Чемоданы – это безнадежный больной, которого лучше всего оставить в покое.

И все-таки каждый вечер судья Подкладкин, закрывая очередное  заседание на столе, говорил: «Ну, на сегодня довольно. Пора и на покой, в Чемоданы», - разумея под этим, конечно, Надстройку. Но все равно, до тех пор, пока там, внутри, еще оставалась горстка безумных фанатиков, самоубийц и мазохистов, Чемоданы оставались Чемоданами. Заживо разлагаясь и дыша на ладан, они продолжали существовать. Никто не задумывался о том, что когда-то и этому придет конец, и по-прежнему каждый считал себя в душе чемоданным жителем.

А сейчас к оголенному заднику будет придвинут новый, переносной чемодан, и через минуту все кончится...

Мало кто спал в эту ночь в Надстройке. Многие так и пролежали в своих комнатах, до утра не сомкнув глаз. А иные так и не ложились. Жутко было думать о том, теперь уже безымянном, к чему прилегала Надстройка, что было рядом, за стеной, через коридор. 

А под утро пошли уже другие думы – о себе, и опять у всех примерно одни и те же: «Вот мы вышли, и что теперь? Кто мы такие? Куда идти? Чем заняться? Поверхность – большая...»

И никому уж не хотелось ни моря, ни снега, ни осеннего леса. Ни даже Третьяковки, а хотелось уйти под подкладку, затеряться в фибровом лабиринте и уснуть где сон застанет, мертвецки, беспробудно, до самой Коллекции. А там – взять в руки лом или лопату и начать все с начала, с полного нуля, напрочь позабыв о старом...

4. Не спали в эту ночь и за фанерной стенкой.

- А Чемодасы все нет, - сказал Стяжаев, имея в виду Чемодасу-Ганешу. Чемодаса-младший сидел тут же, за маленьким чайным столиком, напротив Упендры. Он уже клевал носом, но изо всех сил старался не спать, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного.

- Он сейчас занимается саперными работами, - объяснил Упендра. – Это занятие как раз для него: несложное, монотонное и в меру ответственное. Надеюсь, справится, это было бы для него очень хорошо, обычно суду такое нравится. И не стоит его торопить. В таких делах, как говорится, поспешишь – людей насмешишь.

- Как ты думаешь, уже все успели перебраться?

- Давным-давно, - засмеялся Упендра. -  На переезд времени не требуется.

- А на сборы?

- Да какие там сборы? Коробки взяли – и пошли.

- Коробки уже заранее были собраны? - удивился Стяжаев.

- А как же ты думал? – Упендра даже обиделся. –  Что ж мы – нелюди? Представь себе, у нас коробки по улицам не валяются! Все до единой собраны в Пантеоне, пронумерованы, и картотека ведется с незапамятных времен. Там и матушка моя, под номером 267-478-А-55/367 – наизусть помню. Счастливый номер, три семерки…

Стяжаев смутился.

- Извини, пожалуйста! Я не понял, о каких коробках ты говоришь. Думал, ты о вещах.

- А о вещах что заботиться? О них, Бог даст, природа позаботится.

- Да, теперь я понял.

- Нет! – сказала Марина. –  Все-таки я не могу себе представить, что Чемодаса – убийца. Конечно, он бывал несносным, но чтобы такое… Как представлю – просто мурашки по коже.

- И незачем тебе это представлять, – строго сказал Упендра. – Тебе сейчас совсем о другом думать надо. А с судом спорить бесполезно, сам через это прошел, знаю,  как бывает.

- Так ты считаешь, он не виноват?

- Каждый в чем-то виноват. При желании даже мою мать можно в чем-нибудь обвинить. Например, что вырастила меня идеалистом. Или что умерла, не дождавшись… - на последних словах голос его дрогнул, и он замолчал.

- До переселения чемоданчик был легкий, как пушинка, - непонятно зачем сказала Марина. – А теперь – килограмм двадцать. Я его даже поднять не смогла, еле оттащила.

- Да! Вот ты мне скажи: по-твоему, это умная женщина? – возмущенно, но с тайным восторгом сказал  Упендра, - Я ей кричу: «Оставь!», а она тащит. Ну точь-в-точь моя мать!

- Пойду заварю еще чаю, - сказала Марина довольным голосом и вышла из комнаты.

- Удивительно, как она узнает все мои желания! - сказал Упендра.

- Ты ведь тоже часто угадываешь мысли.

- Да, но меня поражает то, как она это делает: всегда к месту и неназойливо. Для женщины это необыкновенно!

- Почему же? – горячо возразил Дмитрий Васильевич. – Бывают такие женщины, которые по уму ничем не уступают мужчинам. Даже превосходят, - и почему-то покраснел.

- Разве я сказал, что они уступают? Например, моя матушка никогда никому ни в чем не уступала. Всегда настоит на своем, даже если не права. Просто женский ум отличается от мужского.

- В чем же?

- Только в одном: у женщины не может быть досконального знания.

- Почему?

- По ее природе. Потому что доскональное знание может быть получено только сыном от отца и никак иначе. Все прочие знания недоскональны.

- То есть ошибочны?

- Почему же обязательно ошибочны? Просто недоскональны.

- А в чем выражается их недоскональность?

- Я ведь уже сказал: в том, что они получены не сыном от отца, а как-то по-другому: из книг, из телевизора, из разговоров…

- Постой. А это самое доскональное знание можно изложить, например, в книге?

- Конечно, можно! Почему я и говорю, что женщины ничуть не глупее. Они ведь, как правило, больше нас читают, поэтому и знания у них обширнее. Просто у них нет досконального знания, вот и вся разница.

5. Дмитрий Васильевич сосредоточенно задумался, пытаясь  вникнуть в услышанное. Но вдруг почувствовал резкий болезненный укол и вскрикнул  от неожиданности.

- Ай! Что это? – и зачесал укушенную руку.

- Ч-черт! Опять они, - сквозь зубы пробормотал Упендра, с опаской оглянувшись на дверь.

Но было поздно. Марина уже входила в комнату с полным подносом. Еще издали заметив насекомых, ярко черневших на белой скатерти, она нахмурилась и остановилась в дверях.

- Что, Мариша? Чем-нибудь помочь? – заискивающим голосом спросил Упендра.

- Спасибо, - поизнесла она ледяным тоном. – Я вижу, у тебя гости. Так может, мне пока выйти пройтись? А то еще помешаю, - и повернулась к двери.

- Что ты? Какие гости? – испуганно сказал Упендра и суетливо забегал по столу, не зная, как ее удержать. – Они просто так зашли, на минутку, видимо, по делу. Сейчас я все узнаю… – и, уже не помня себя, прикрикнул на Стяжаева:

- Что ты сидишь, как болван? Помоги ей!

От его голоса проснулся Чемодаса и сел, ничего не понимая, тараща круглые и совсем детские спросонья глаза.

Между тем клопы обступили Упендру плотным кольцом. Похоже, у них и вправду было к нему какое-то неотложное дело.

- А ты изменилась, - сказал Коллекционер, приближаясь к Марине, чтобы взять у нее из рук тяжелый поднос. – Раньше насекомые тебя не раздражали.

- Неправда! Клопов у меня никогда не было! – вспыхнула она.

- А тараканы?

- А что тараканы? Они по всему дому живут, – быстро проговорила Марина. -  Скажешь, у тебя их нет?

Коллекционер не ответил.

- И за что их травить? - продолжала она. – Они крови не пьют, не безобразничают, питаются крохами…

- Они гадят в чемоданах, - деревянным голосом произнес Коллекционер.

- Ха! Ну, и где теперь твои чемоданы?!

Они стояли лицом к лицу, испепеляя друг друга взглядами. Между ними был поднос, на нем зазвенели  чашки. Коллекционер потянул поднос к себе, но Марина не отпускала. Тогда он убрал руки, усмехнулся и произнес так тихо, чтобы слышала только она:

- Интересно, что скажет Упендра, если родится дочь?

6. От оглушительного грохота и звона битого стекла клопы разбежались. Стяжаев пошел за веником и мусорным ведром, а заодно и застирать испачканные заваркой брюки. Чемодаса притворился снова спящим, а скоро и вправду уснул.

- Ну, и какое же у них было дело?  - безмятежно спросила Марина, боком присаживаясь на краешек стула.

- Да ничего интересного, - ответил Упендра. – Что могут придумать эти пошляки? Затеяли какую-то вечеринку с танцами и пытались втянуть меня.

- Ну, естественно! Чтобы ты им все организовал. У самих-то даже на это ума не хватает. 

- Как ты догадалась? – поразился Упендра. – Именно так все и было.

- Вот нахалы! Им ведь уже было сказано, раз и навсегда. Как же тебе удалось их спровадить?

- Очень просто.  Во-первых, я им прямо сказал, что я теперь – семейный человек, и бегать по танцулькам мне больше неохота. Мне там просто нечего делать.

- Правильно!

- А кроме того, мне завтра рано вставать. У нас ведь важное мероприятие в Обществе Собирателей Чемоданов. 

- Ты им, небось, и адрес сказал?

- Да, улица Вокзальная, дом два.

- Зря. Еще припрутся, помешают.

- Не припрутся. Я их предупредил, что это очень далеко. Чтобы успеть к началу, им пришлось бы выйти прямо сейчас.

Тем временем Дмитрий Васильевич успел переодеться в сухие брюки, заново поставить чайник и  уже занимался уборкой.

Потом он нарезал новых бутербродов и заварил чай.

Они посидели еще некоторое время, обсудили кое-какие детали завтрашней операции, после чего Стяжаев перешел в бывшую свою комнату и, не раздеваясь, прилег на диван.

7. Под утро ему приснился суд, и будто уже окончательный приговор вынесен, но суду конца не видно: все сидят как пришитые, расходиться не думают, и судят еще горячее, чем до приговора. А приговор такой: Подкладкину, как организатору – лишение головы пожизненно, с конфискацией всего находящегося в ней имущества и с правом апелляции не ранее, чем через пять лет, а Чемодасову, как исполнителю, с учетом его добровольной явки, содействия суду в установлении истины по делу, примерного поведения, и физического отсутствия на момент вынесения приговора – то же самое, но только условно.  

Вот почему он и понял, что это  сон: «Не может быть, чтоб так скоро. Судили-судили – и вдруг – бац, ни с того ни с сего, приговор. А свидетелей еще и половины не заслушали. Нет, это я, конечно, сплю». И долго еще лежал, не открывая глаз, так как было интересно, что говорят во сне.

Сперва долго шумели и возмущались. Судья колотил молотком, прокурор призывал к порядку, но шуму и возмущения не убавлялось.

- Как так не отделяется? – кричали из зала. – Это фокус, не верьте ему!

- Это неуважение к суду! Его суд приговорил, а он фокусничает! Прибавить ему за это!

- Прибавить! Прибавить!  - подхватило сразу много голосов.

- А хоть бы и не отделялась! –  заговорил невидимый  оратор. – Суду до этого дела нет! Перед судом все равны,  а приговор есть приговор! Если мы не будем выполнять свои же собственные приговоры, то у нас не суд будет, а богадельня!

- Верно говорит! Богадельня! – и весь зал начал дружно скандировать:

Вы-по-лнять! Вы-по-лнять!

Но тут прокурор применил всю мощь своего необыкновенного голоса: таким грозным рыком призвал к порядку, что разом перекрыл все крики, и публика сразу приутихла, а он еще и напомнил, что суд уважать должны не только те, кто уже осужден, но и те, кто пока еще не осужден. После этого  наступила полная тишина.

- Говорите, Федор Соломонович, - сказал Чехлов. – Только покороче.

- Спасибо, Чех, - сказал судья и благодушнейшим тоном обратился к публике:

- Первое, что я хочу сказать: зачем так волноваться? Осужденный, как мы видим, пока что никуда от нас сбегать не собирается. Вот он здесь, перед нами, сидит себе преспокойненько на своем месте, где ему и положено сидеть. А уж если даже он не волнуется, то нам-то и тем более волноваться не о чем. А мы зачем-то разволновались. Правосудие есть правосудие. Рано или поздно оно все равно восторжествует. Так что об этом и волноваться не стоит. А во-вторых,  давайте-ка сперва заслушаем судебных исполнителей. Они уж давно просят слова, а мы не даем. Это нехорошо. Как-никак, они – должностные лица, и имеют полное право высказаться. Тем более в такой ситуации, которая непосредственно их касается. Так что пусть уж они выскажутся, а там и решим, как быть. Пожалуйста, мы вас слушаем.

8. - А что говорить? - сказал, по-видимому, один из судебных исполнителей. – Тут и говорить нечего. Мы не станем исполнять преступные приказы, даже если они носят формально законный характер. 

- Они с ним заодно!  - выкрикнули из зала. - Это сатьянисты!

- Так. Прошу суд сейчас же выяснить, кто это сказал и внести в протокол! - потребовал судебный исполнитель. – Мы не позволим, чтобы нас при исполнении служебных обязанностей еще и оскорбляли. У нас и так работенка – врагу не пожелаешь.

- Вот именно! – подтвердил голос, принадлежащий, вероятно, другому судебному исполнителю. – Если вы там такой умный, можете сами попробовать. Да-да, выходите, я к вам обращаюсь. Я прекрасно видел, кто это сказал: вон тот, в зеленом шарфе. Что вы там прячетесь? А-а, не хотите? То-то же. А мы – не палачи. Мы – судебные исполнители.

- Точно, - сказал первый судебный исполнитель. – Мы -  не Ироды, чтобы живого человека увечить.

- Не слуги Ирода, – поправил второй исполнитель.

- При чем здесь слуги? – возразил первый. -  Слуги только исполняли приказ.

- Вот именно. Чего и от нас сейчас требуют. С ними все точно так же было: пришли, смотрят – голова не отделяется. Что делать? Пойти сказать Ироду? А вдруг еще попадет! А, ничего, мол, что приказано, то и будем делать. Мы – люди маленькие, наше дело – выполнять приказ. Они хотят, чтобы и мы точно так же.

- Ирод и сам прекрасно знал, чем чревато отделение головы, - заметил первый исполнитель.

- Ничего подобного! Ирод не знал, - возразил второй.

- Знал. У меня в Писании черным по белому сказано, что Ирод еще заранее хотел убить Иоанна, но боялся народа.

- А у меня в Писании сказано, что не Ирод, а жена его Иродиада, злобясь на Иоанна пророка, желала убить его, но не могла, - живо процитировал второй исполнитель. -  Ибо Ирод боялся Иоанна, зная, что он муж праведный и святой, и берег его; много делал, слушаясь его, и с удовольствием слушал его[-48] .

В зале снова полнялся шум: одна часть публики поддерживала точку зрения первого исполнителя, другая – второго.

Пришлось прокурору опять вмешаться для наведения порядка, чтобы судебные исполнители смогли продолжить свои прения.

- Ну так и что же, что слушал? – сказал первый судебный исполнитель. - Подсудимый здесь тоже много чего рассказывал, я – так даже заслушался. Но я же его за это не оправдываю!

- Как не оправдываешь? -  воскликнул второй исполнитель. – Ты что, уже передумал? Решил-таки его обезглавить? Ну, так сам этим и занимайся! А я не стану пачкаться.

- Подожди! Ничего я такого не говорил. Обезглавить его невозможно, это факт, мы сами видели. Но нельзя же на этом основании его оправдать.

- Я и не говорю, что его надо оправдать.

- А сам оправдываешь.

- Я оправдываю?! – возмутился второй судебный исполнитель. – Да как его можно оправдывать? Это кем надо быть, чтоб за такое оправдывать? Я вовсе не его оправдываю, а царя Ирода.  Потому что Ирод, отдавая приказ об отделении головы, думал, что это не причинит Иоанну никакого вреда...

Последние его слова потонули в дружном смехе публики.

- Уж конечно! – раздался звонкий женский голос. -  Такой он был наивный!

- Видно, только из Чемоданов вылез, не успел освоиться! – весело подхватил другой женский голос.

- Не успел разобраться, что к чему!

И опять – общий хохот.

9. - Тише! Тише! – добродушно сказал судья, постучав молотком. – Ведь договорились дать слово исполнителям. Пусть уж они выскажутся, когда им еще такая возможность представится? Они ведь у нас всегда молчат, их дело - последнее. А тут – такой случай… Продолжайте, мы вас слушаем.

- При чем здесь Чемоданы?  – сказал второй исполнитель. - Просто я хотел рассказать, как лично я себе это представляю. По-моему, дело было так. Ирод  знал, что Иоанн – святой человек. А раз святой, значит, у него и природа не испорчена. Ну, может, слегка и подпорчена, но все-таки не так, как у других. Вот Ирод и подумал: «Что ему будет от того, что я возьму у него на время голову и отдам ее жене, чтобы она успокоилась?» Должен же был он как-то успокоить свою жену. «А когда, думает, Иродиада успокоится, я заберу голову обратно, а перед пророком извинюсь». Так он планировал, но у него не получилось довести до конца, потому что пришли ученики Иоанна и увели тело своего учителя.

- Не увели, а унесли, - поправил прокурор .

- Степан Сергеевич! Зачем же сам перебиваешь? Ведь договорились: пусть люди выскажутся,  – сказал судья. – И между прочим,  ни в одном писании не сказано, что они его несли.

- В писаниях говорится: «взяли». Но в данном случае это может иметь только один смысл: «унесли», - уверенно сказал прокурор.

- Почему же? – возразил судья. - Возможно, Иоанн не хотел уходить, и им пришлось увести его насильно. В этом случае тоже можно сказать «взяли».

- Ну, вы скажете, Федор Соломонович! – засмеялся прокурор. - Почему же это он не хотел?

- Ну-у… Во-первых, чтобы не обижать Ирода, все-таки тот к нему неплохо относился. В каком-то смысле Ирод тоже был его учеником, ведь он его во всем наставлял.  Может, он ему, как ученик, был даже дороже, чем те, другие ученики. Так сказать, заблудшая овца… Во-вторых, он расчитывал получить обратно свою голову, разве непонятно? Хотя возможно, и другое: возможно, он обиделся на Ирода и нарочно притворился мертвым, чтобы обмануть стражников. Они-то были уверены, что он умер, потому так легко и выдали тело. А Ирод, между прочим, никогда не сомневался в том, что он жив. Как только он услышал молву об Иисусе, первое что подумал: «Да это же Иоанн Креститель!» Есть свидетельства, что он многим это говорил.

- С этим я согласен. Это он действительно многим говорил.

- И заметьте, - увлеченно продолжал судья. - эта мысль ему пришла после того, как он услышал молву. Если бы он увидел Иисуса, то, конечно, не подумал бы, что это Иоанн.

- Само собой! – хохотнул прокурор. - Отличить, думаю, было нетрудно. Но Ирод отнюдь не считал, что Иоанн все это время был жив. Он думал, что Иоанн просто воскрес.

- Что значит «просто воскрес»? – вмешался судебный исполнитель, защищавший Ирода. -  Как вы себе это представляете, Степан Сергеевич? Воскрес без головы?

Слушатели дружно замеялись. Судья постучал молотком.

- Тише! Тише! Я думаю, мы сильно отклонились в сторону. Давайте держаться ближе к нашему делу. И зачем так далеко ходить за примерами? Ведь мы, слава Богу, живем не в библейские времена. Тем более, что вина Ирода пока не доказана.

- Как это не доказана? – снова вмешался прокурор. – А кто собственноручно зарубил мечом апостола Иакова, брата Иоаннова? Кто незаконно задержал апостола Петра и держал его несколько суток под арестом, не предъявляя никакого обвинения? Разве не Ирод?

- А вы уверены, что это был тот самый Ирод? – невинным голосом спросил судья. – Может быть, вы полагаете, что он же и младенцев избивал в Вифлееме?

Последним вопросом судья здорово рассмешил публику. А прокурор, наоборот, обиделся.

- Знаете, Федор Соломонович! Если вы меня решили выставить дураком, то предупредили бы заранее, я бы тогда и не высказывался. Я думал, мы серьезно обсуждаем, а вы...

- А разве мы не серьезно? – неожиданно строго сказал судья. - Это вы, Степан Сергеевич, все время подбрасываете суду какие-то посторонние темы. И сколько я вас знаю, еще со студенческих ваших лет, никак не возьмете в толк, чем отличается суд от ток-шоу. Взять хотя бы того же Ирода. Даже если вообразить, что это был один и тот же человек! Спрашивается: какое это имеет для нас значение? Да ровным счетом никакого. Мы ведь сейчас его судим не за избиение младенцев и не всемирный потоп. Мы исследуем конкретное дело – дело об усекновении главы Иоанна Предтечи. И суд должен дать ответ на единственный вопрос: о наличии преступного умысла в действиях царя Ирода, когда он отдавал приказ об отделении головы. Ведь в том, что он отдал такой приказ, кажется, ни у кого нет сомнений? Впрочем, давайте для полной ясности спросим суд. Итак, перед присяжными ставится вопрос: отдавал ли царь Ирод приказ об отделении головы пророка Иоанна?

- Да что там, Федор Соломонович? С этим и так все ясно! – смущенно запротестовал прокурор.

- Нет уж. Ясно, говорят, бывает в небе, когда туч не видно. Сейчас ясно, а через минуту ветерок подул – вот уж и пасмурно. А в суде существует процедура. Если суд решит, что ясно, значит ясно. Итак, отдавал ли царь Ирод приказ об отделении головы?

10. «Отдавал» – единогласно ответили присяжные.

- Вот видите! – торжествуя, сказал судья. – А теперь можно поставить и следующий вопрос: отдавал ли он при этом себе отчет в том, что отделение головы может иметь для пророка непоправимые последствия? Лично мое мнение – что Ирод отчета себе в этом не отдавал и никоим образом не желал смерти своего учителя. Но это, подчеркиваю, мое личное мнение, я его никоим образом суду не навязываю, а подтверждением ему служит тот засвидетельствованный многими факт то, что, будучи уверенным в том, что Иисус и Иоанн – это одно и то же лицо, Ирод при встрече обошелся с ним доброжелательно, а в начале даже изъявил радость. Кстати, здесь была выдвинута частная версия о том, что после усекновения главы Ирод понимал, что Иоанна нет в живых, а, услыхав молву об Иисусе, решил, что он воскрес. Что ж. Такое вполне возможно, но из этого вовсе не вытекает, что он уже заранее, до усекновения главы, отдавая приказ об ее отделении, знал, что Иоанн в результате этого действия умрет. Наоборот, это даже косвенно подтверждает его невиновность. Если  развить эту версию, то вырисовывается следующая картина. Отдавая приказ об отделении головы, Ирод не желал смерти своего учителя, а собирался только взять у него голову на время, чтобы уладить семейный конфликт. Впоследствии, узнав о своей ошибке, он огорчился и в дальнейшем, считая Иоанна погибшим, страдал от сознания своей невольной (подчеркиваю: невольной) вины. Вот почему, услыхав об Иисусе, а затем встретившись с ним, он, как сказано в Писании, обрадовался. При этом он вполне мог допускать, что Иоанн воскрес с новой головой. А почему бы и нет? Что в этом удивительного? И тем более смешного? Вспомните воскресение Лазаря.  Ведь с ним было куда хуже. Только представьте себе: человек четыре дня пролежал мертвый, в жаре! Даже родная сестра его, Марфа, в последний момент засомневалась, стоит ли его воскрешать, и предложила: мол, не лучше ли оставить все как есть, раз уж так вышло? Конечно, она заботилась о самом Лазаре. Лучше уж, думает, совсем не воскресать, чем жить в таком виде, а главное, с таким запахом. Но, как мы знаем, все обошлось. Правда, ни в Писании, ни в Предании, ни даже в апокрифах ничего не говорится о дальнейшей судьбе этого человека, но как раз это-то и подтверждает, что он жил как все, ничем не выделяясь. Думаю, если бы он ужасал окружающих своим видом или распространял вокруг себя невыносимое зловоние, это как-то дошло бы до нас, хотя бы в виде легенды. Однако мы ни о чем подобном не слышали, ни в Чемоданах, ни даже здесь, на Поверхности. После этого я спрашиваю вас: неужели при таких возможностях могли бы возникнуть какие-то проблемы с восстановлением головы, пускай даже и из ничего? Тем более, кто - Лазарь, а кто - Иоанн! Одно дело  - «некто Лазарь из Вифании», который только тем и был знаменит, что сестра его, даже не эта Марфа, а совсем другая, по имени Мария, как-то раз помазала Господа миром и отерла Его ноги своими волосами. И совсем другое дело – Иоанн Креститель! Да неужели для такого человека у Господа не нашлось бы лишней головы? Потому в Писании и говорится, что «Ирод, увидев Иисуса, очень обрадовался, ибо давно желал видеть Его». Чему бы он, спрашивается, так сильно радовался, и зачем бы так желал Его видеть, если бы не находился в полной уверенности, что это его бывший наставник? Тем более, в Писании прямо говорится, что он «наделся увидеть от него какое-нибудь чудо». О каком же чуде может идти здесь речь, как не об обретении новой головы? Поэтому Ирода ничуть и не смутило, что предполагаемый Иоанн предстал перед ним не только не обезглавленным, но даже помолодевшим и похорошевшим. И лишь задав ему ряд вопросов и не получив на них ни одного вразумительного ответа, Ирод заподозрил, что перед ним все-таки не Иоанн, а какой-то другой человек. Убедившись в своей ошибке, он, разумеется, испытал сильное разочарование, почему и «насмеялся» над Иисусом, впрочем, без всякой злобы, а просто чтобы сорвать досаду. Тем не менее, он ничего плохого Ему не сделал, а, наоборот, одев в светлую одежду, отослал к Пилату. Поэтому, с учетом всех представленных доказательств, а также принимая во внимание принцип презумпции невиновности, я ставлю перед судом один-единственный вопрос: виновен ли царь Ирод в усекновении главы Иоанна предтечи, повлекшей за собой смерть пророка?

«Ну и бестия же этот Застежкин! – подумал Коллекционер. – Вертит судом как хочет, правду говорил Упендра. И приснится же такое!»

Как и следовало ожидать, суд вынес Ироду оправдательный приговор. Но Соломоныч уже оседлал своего конька. Даже суровому прокурору было не под силу остановить поток его судебного красноречия.

- Постойте, постойте!  - азартно зачастил он, не давая Чехлову вставить даже слово. - Во-первых, я еще не кончил. А во-вторых, мы опять ушли в сторону. При чем здесь вообще какой-то Ирод, который жил две тыщи лет назад, когда мы решаем конкретный вопрос: что нам делать с нашим осужденным? Так что давайте вернемся на грешную землю и будем рассуждать по аналогии[-49] . Разве не логично, после такого торжества правосудия, вынести оправдательный приговор и стражникам, которые отрубили голову Иоанну? А? Ведь если даже тот, кто отдавал приказ, оказался невиновным, разве справедливо взваливать всю вину на простых исполнителей, тем более, что они находились от него в личной зависимости? Верно? Но если так, то тогда надо оправдать и Иродиаду. Ведь она была только женщиной, причем красивой! Хотя фактически, как вытекает из обстоятельств дела, она-то и выступила в роли организатора преступления, но все равно, почему бы не оправдать? Не исключено, что у нее как раз в тот день были какие-то смягчающие обстоятельства. Ну, а раз уж так, раз уж мы сегодня всех оправдываем, то, конечно, мы должны оправдать и фарисеев, которые распяли Христа. Заметьте, распяли, а не обезглавили! Но после этого я не удивлюсь, если наш подсудимый сейчас встанет и скажет: «А чем я хуже?» И правда:  что он такого сделал по сравнению с убийцами Христа? Да, в сущности, ничего! Разорил Чемоданы, организовал стихийное бедствие, разрушил пару сотен семей,  погубил несколько сотен чемоданных жителей, о чем сам же заблаговременно всех известил. Ну, кроме того, богохультствовал, походя оскорблял религиозные чувства – только и всего. Разве за такое стоит наказывать? Тем более, что мы сами только что оправдали фарисеев. Давайте, пока мы все в сборе, и суд на местах, проголосуем и изменим приговор. Мы имеем полное право это сделать. Оправдаем его, как Ирода, – и дело с концом. Ах, да! Еще выдадим ему материальную компенсацию, за причиненное беспокойство. И принесем публичные извинения. Пусть продолжает свою практику!

В зале поднялась буря негодования, но, похоже, судья именно этого и добивался.

«И зачем он это делает? – подумал Коллекционер. – Наверное, ему просто нравится играть на чувствах толпы. Впрочем, какая может быть логика во сне?»

11. Дождавшись, когда публика утихнет, судья продолжал:

- Итак, я вижу, что вы все-таки требуете исполнения приговора. Что ж. Это как будто не противоречит закону, - и еще раз повторил, как бы в задумчивости:  -  Как будто не противоречит. Только вот кто будет это делать? Как видите, судебные исполнители отказываются. Хотя, конечно, они не имеют право отказываться. Это их прямая обязанность. В конце концов, они давали присягу. Как быть? Не можем же мы их заставить?

- Заставить! – закричали из публики.

-  Подряжались - пускай выполняют!

- А то ишь, развоображались. А если так каждый будет: «хочу – не хочу»?

- Да, пожалуй, придется-таки заставить, - со вздохом сказал судья. - Ведь в противном случае я вынужден буду их уволить за публичный отказ от исполнения своих служебных обязанностей, а Степану Сергеевичу придется возбудить против них дело об административном правонарушении. Ничего не попишешь, закон есть закон, и приказы надо выполнять, даже они кажутся не совсем приятными… Между прочим, именно так поступили воспитатели сыновей царя Ахава. Об этом те, у кого есть четвертая книга Царств, могли прочесть в этой книге. Когда новый царь Ииуй воцарился в Израиле, он велел этим воспитателям принести головы наследников бывшего царя. Вполне понятное решение. Должен же он был как-то обезопасить себя от их будущих притязаний на престол. Тем более, что наследников этих было ни много ни мало семьдесят человек, и жили они в другой местности, в Самарии. Так что уследить за ними было практически невозможно. Вот он и подумал: не будет ли лучше, если их головы полежат пока у него? А то мало ли что. Иными словами, это было сделано в целях безопасности и порядка. Нетрудно восстановить ход его рассуждений, я думаю, он рассуждал так: «Хорошо еще, если они просто придут и прогонят меня из Изрееля, хотя,  возможно, и убьют. Но все равно, это – только полбеды. Этим дело не кончится. Покончив со мной, они начнут разбираться друг с дружкой, делить престол. Ведь их – семьдесят человек! А это – гражданская война. Народ Израиля и без того достаточно настрадался, так что пусть уж лучше их головы пока что полежат у меня, на всякий случай. Они еще молоды, подрастут, поумнеют, тогда посмотрим». Ну, скажите, разве это не мудрое решение?

«Мудрое!» – единодушно подтвердила публика.

- И, думаю, оно было не только мудрым, но и вполне законным, - продолжал судья. - Хотя я, конечно, глубоко не изучал законов того времени, но думаю, что Ииуй, прежде чем издать этот указ, посоветовался с народом, и народ, безусловно, его поддержал. Но посмотрим, что же сделали воспитатели, получив письмо Ииуя? Они, совсем как наши судебные исполнители, тут же добросовестно приступили к исполнению его распоряжения. Но, придя к своим воспитанникам, обнаружили, что головы не отделяются. Это вполне понятно, поскольку Ахав, еще будучи царем, много грешил, за что весь его род уже заранее был проклят. Что тогда делают эти воспитатели? В отличие от наших строптивых исполнителей, которых мы с вами только что заслушали, эти воспитатели, уж не знаю почему, то ли из страха перед новым властителем, а то ли желая перед ним выслужиться, даже не подумали поставить его в известность о вновь открывшемся обстоятельстве, а, просто-напросто взяли и убили всех царских сыновей – семьдесят человек! – а их головы положили в корзины и отослали в Изреель. Каково?

Ответом ему была гробовая тишина: публика оцепенела от ужаса под впечатлением рассказа о гибели сыновей Ахава.

- По-видимому, уже в самый последний момент эти преступные воспитатели поняли, что перестарались, потому и побоялись явиться лично, - продолжал судья. - Разумеется, это дело не сошло им с рук. Как они ни прятались, но Ииуй впоследствии их разыскал и казнил, всех до единого. В Писании так прямо и говорится: «не осталось ни одного уцелевшего». Но представьте, каково ему было, когда ему принесли головы убитых! Окровавленные, синие, с выпученными глазами! Семьдесят мертвых голов! В корзинах, как какие-нибудь дыни! В первый момент он даже не смог ничего сказать. Он просто велел разложить головы на две груды у входа в ворота, до утра, чтобы  весь народ видел, какое совершено злодейство. Но представляю себе, как он провел эту ночь: ведь головы были отделены по его личному распоряжению. Да и людям, думаю, было не по себе. Вряд ли в эту ночь кто-нибудь и спал в Изрееле. Небось, рвали на себе волосы, обвиняли себя и друг друга. А наутро Ииуй вышел и сказал народу: «Вы невиновны. Вот я восстал против государя моего и умертвил его, а их всех кто убил?» После этого и было принято решение разыскать воспитателей и беспощадно их истребить. Но лично я не хотел бы оказаться на месте этого Ииуя.

Судья сделал паузу, чтобы публика могла еще раз во всех деталях представить себе, что это значит -  отделить голову, которая не отделяется естественным способом, после чего самым будничным и деловым тоном сказал:

- Так вот, я и говорю: раз уж исполнители ни в какую не соглашаются, может, в виде исключения, оставить их в покое? Не заставлять? Все-таки случай неординарный. Может, найдутся добровольцы, которые согласятся привести приговор в исполнение?

Публика продолжала хранить напряженное молчание.

12. И вдруг в тишине отчетливо прозвучал негромкий голос учителя Сатьявады.

- Миямото-ши! – позвал он.

- Я здесь, учитель, - откликнулся из задних рядов Миямото Мусаси.

- Подойди ко мне,  дорогой Миямото. Только не забудь захватить свой самый острый самурайский меч. Тот, который ты называл Душой Воина, помнишь?

- Он всегда при мне, Учитель, - с неожиданной робостью ответил Миямото-ши.

- Очень хорошо! Иди сюда.

- Иду, Учитель.

В полной тишине были слышны только легкие шаги Миямото.

- Ты слышал приговор суда, Миямото? - спросил Учитель, когда Миямото приблизился.

- Слышал, Учитель.

- А приговоры суда надо исполнять. Разве не так?

- Не знаю, Учитель, - неуверенно произнес Миямото.

- Что значит «не знаю»?! – сурово сказал Сатьявада. – Кто твой Гуру? Я или Застежкин?

- Вы, Учитель.

- И я тебя спросил: «Разве не так?» Что ты должен был ответить?

- Так, Учитель, - дрожащим голосом проговорил Миямото.

- Громче!

- Так, Учитель!

- То-то же. А раз так, то, будь добр привести приговор в исполнение.

- Но почему я, Учитель? – взмолился Миямото.

- Потому что я этого хочу!

- Но я не могу...

- Что? – грозно сказал Сатьявада. – Ты мне возражаешь? Может быть, ты раздумал быть самана? Решил выйти из Сангхи и примкнуть к врагам Истины?

- Нет, Учитель! – чуть не плача произнес несчастный Миямото.

- Так в чем же дело? – немного мягче спросил Учитель. - Может быть, ты уже не признаешь меня своим Гуру? Ну, так представь, что я – твой Даймё. Или ты со страху позабыл  даже кодекс Бусидо, о  котором сам же мне столько рассказывал? Помнишь?

- Помню, - еле слышно проговорил Миямото.

- Ну вот, видишь.

Голос Учителя зазвучал ласково и проникновенно, одновременно послышались тихие всхипывания Миямото. И вдруг третий голос, резкий, горячечный, нервно срывающийся, прервал задушевную беседу Учителя с учеником. Это был голос Ананды-сейтайши.

- Я не узнаю тебя, Миямото! – воскликнул Ананда. - Ты позоришь Сангху и бросаешь тень на всю Корпорацию! Ты был одним из лучших самана и твердо стоял на пути к Истине! Что с тобой? Видно, пообщавшись со своей невежественной родней, ты набрался от нее фиксированных идей! Разве ты забыл, что это значит, когда Гуру дает тебе Махамудру? Такой шанс выпадает далеко не каждому из Достигших, а если взять обычных людей, то одному на миллион! Тебе представляется  возможность сразу достичь Окончательного Освобождения. Один взмах меча – и ты в Маха-Нирване, рядом с Гуру! Но если ты этого не понимаешь, видно зря на тебя было потрачено столько усилий! Твой удел – мир животных, выше тебе не подняться. Тысячи и тысячи раз ты будешь перерождаться грязным шакалом, вонючей гиеной, жирной свиньей, тупой черепахой, паршивым псом, сколопендрой, клопом, тараканом, мокрицей, москитом, гнидой! В тебя будут кидать камнями, на тебя будут охотиться, тебя будут резать, жарить, вялить, варить, коптить, консервировать, давить, топтать, выводить, травить ядохимикатами...

- Слышишь, что говорит Достигший? – произнес Учитель странным голосом, по которому невозможно было понять, серьезно он говорит, или шутит.

Всхлипывания стали громче и превратились уже в рыдания.

13. - Слышать-то он слышит, но только уж вряд ли что соображает, - раздался вдруг скрипучий голос Макиавелли-ши. На протяжении всего процесса он молчал и даже ни разу не дал свидетельских показаний, за что на него уже начали коситься и свои и чужие.

- Совсем заморочили парня, - продолжал Макиавелли. – Я, хоть и старик, и жизнь повидал, а и то не сразу вник в ситуацию. Потому и молчал. А теперь хочу сказать. Я, может, и не такой Достигший, как некоторые, зато у меня сознание пока еще более или менее ясное, поскольку я нахожусь в своем нормальном состоянии, не в дьявольском.

- Это вы на кого намекаете? – взвился Ананда-сейтайши.

- Ясно на кого, - спокойно ответил Макиавелли. – На кого намекаю, тот меня понял. Но суть не в этом. Поскольку в ситуацию я уже наконец-то вник, хотя и с большим трудом, то намереваюсь сейчас выступить, чтобы изложить свои соображения, которые всем присутствующим будут интересны. Если, конечно, суд не против.

- Да о чем речь! Выступайте, пожалуйста! – с готовностью разрешил Застежкин, который, как и все, здорово перетрусил и был рад передышке.

- А вы, Григорий Федорович, не возражаете? – спросил Макиавелли-ши, и Учитель, не успев даже удивиться тому, что к нему обратились по имени-отчеству, машинально ответил:

- Не возражаю.

- Вот и спасибо, - сказал Макиавелли-ши и начал пробираться вперед, к кафедре. - Ситуация, надо сказать, сложная, и выступать мне, наверное, придется долго.  Так что ты, сынок, пока сядь, не маячь перед людьми со своей саблей. Да и вообще, лучше отцепи ее и отнеси вон туда, подальше, - и Макиавелли указал на дальний угол стола.

- А это еще зачем? – спросил совершенно сбитый с толку Миямото.

- А затем, что сабля - это холодное оружие, и на его ношение требуется разрешение, а у тебя его нет, - назидательно сказал Макиавелли.

- Какое еще разрешение? Вы о чем? – вмешался прокурор. - Никакого разрешения на это не требуется[-50] .

- Требуется. Я выяснил. По закону Российской Федерации, на ношение холодного оружия требуется специальное разрешение, которое оформляется в соответствующих органах.

- Ну, то – в Российской Федерации... – сказал прокурор.

- А мы сейчас где находимся? – вежливо, но веско спросил Макиавелли-ши.

Наступила мертвая тишина. Никто из присутствующих, включая дипломированных юристов, до сих пор почему-то ни разу даже не задумался о том, до чего своим старым умом дошел Макиавелли, всю жизнь прослуживший почтальоном и не достигший даже Раджа-йоги. А все потому, что он давно выработал для себя одно золотое правило, которому неуклонно следовал всю жизнь: поменьше высказываться, а побольше вникать, анализировать и наматывать на ус[-51] .

14. - Мы сейчас, насколько я понимаю, состоим под юрисдикцией Российской Федерации, - сказал Макиавелли. – Может, я, конечно, и ошибаюсь, я ведь высшего образования не имею, только среднее юридическое. Газеты, журналы, корреспонденция  – вот и все мое образование. Но суть не в этом. Суть в том, что по своему правовому статусу, или, уж не знаю, как это по-научному сказать, мы сейчас кто такие? Да, собственно говоря, никто. Лица без гражданства, или, как их еще называют, апатриды. А тогда что, соответственно, представляет собой наш суд? Вы, конечно, меня извините, Степан Сергеевич, и вы, Федор Соломонович, вы знаете, как мы все уважали вашего папашу, Соломона Кузьмича, я и сам лично неоднократно у него судился. И вы, Маргарита Илларионовна, не думайте, что я хочу сказать что-то худое. Но только, сами понимаете, даже если нам всем дадут российское гражданство...

- Что значит «даже»? – раздался чей-то робкий голос. –  Разве могут не дать?

- А это еще посмотрят, - ответил Макиавелли. – Может, и сразу дадут, а может, придется доказывать.

«А чего там  доказывать?» – забеспокоились чемоданные жители, –   «Разве по нас и так не видно?» – «Мы что, не русские люди?»

- Рано-то или поздно нам его, конечно, дадут, тут и думать нечего, - не спеша продолжал Макиавелли. – Хотя, чтобы так прямо сразу и дали – это, пожалуй, вряд ли. Думаю, придется и походить, и пописать, и походатайствовать. Но ничего. Как-нибудь, с божьей помощью, добьемся. Подключим Дмитрия Васильича, пускай тоже вместе с нами ходатайствует. Да и невеста его, Виолетта Юрьевна, я слышал, девица пробивная и во всяких таких вопросах сведущая. Ее тоже подключим…

«Вот еще! – подумал во сне Коллекционер. – Станем мы в свой медовый месяц ходить по канцеляриям! Как будто нам нечем больше заняться».

- Так что гражданство мы рано или поздно получим, тут и думать нечего, - сказал Макиавелли-ши. -  Вопрос  не в гражданстве.

- А в чем же? – заинтересованно спросил судья.

- Вопрос в том, может ли товарищеский суд выносить смертные приговоры. Я, как по профессии не юрист, может, и не все понимаю...

- Какой еще товарищеский суд? – рыкнул прокурор. – Вы по делу говорите!

- Тише, Чех! Это как раз по делу, - остановил его судья. – Продолжайте, пожалуйста! Ваши соображения…  - он хотел сказать «суду», но осекся, - очень интересны.

- Потому что, как я понимаю, - вкрадчиво продолжал Макиавелли, - до административной единицы мы пока что не дотягиваем, поскольку у нас еще нет своей территории.

- Верно, - согласился судья.

- Субъектом федерации нас тоже не назовешь. Да и нужна ли нам своя государственность?

- Я думаю, это лишнее, - сказал судья. - Мы и раньше безо всех этих органов прекрасно обходились, а теперь и подавно. Но суд, безусловно, надо сохранить, как традиционную форму самоуправления.

- Но, опять же, какого самоуправления? Территории-то нет. Вот в чем загвоздка, - усомнился дотошный почтальон.

- Никакой загвоздки здесь нет, – успокоил его судья. – Российский законодатель о нас уже заранее позаботился. Поскольку у нас нет территории, и местное самоуправление нам не светит, то нам дадут территориальное.

- Территориальное? Без территории? – удивился Макиавелли. – Как же это понимать? 

Судья засмеялся.

- А зачем понимать-то?  Я, между прочим, когда еще преподавал в Академии, то, начиная курс поверхностного права, на первой же лекции предупреждал студентов: Смотрите! когда будете изучать законодательство, ни в коем случае не пытайтесь ничего понимать. Иначе просто свихнетесь. Уйдете в философию права, и нормальных юристов из вас уже никогда не получится. Правда ведь, Илья Ефимович?

- Так и есть, - подтвердил доктор Справкин.

- Это у нас, в суде требуется понимание, - продолжал судья, - а закон – он и есть закон. Его главное – знать. И уметь применить по назначению. В этом смысл правового государства. Ведь законодатель, думаете, сам понимает, что делает? Ничего подобного! Да зачем далеко ходить? Вспомните, как мы Конституцию поправляли. 

- Да уж, - вставил прокурор. – Ее и принимать-было незачем.

- Ну, не скажите! – возразил судья. – Без Конституции нельзя.

- Но ведь жили же как-то. И законы были.

- И что хорошего? Все эти законы были неконституциоными. Их кто угодно при желании мог отменить, просто никто не догадался. Конституция на то была и нужна, чтобы придать им конституционный характер. А совсем без законов нельзя, надо же от чего-то отталкиваться, не судить же на пустом месте. Просто на Поверхности законодательство обширнее и в постоянном развитии, ни минуты не стоит на месте - в чем и вся разница, а совсем не в пятьдесят седьмой статье[-52] . А для законодательства, как я уже сказал,  важно не понимание, а то, чтобы законы вовремя принимались и, главное, работали. А то, бывает, примут закон – все понятно, а не работает. А другой примут  - все  наоборот: ничего не поймешь, а работает! Ну, с этим мы еще столкнемся. Здесь, на Поверхности, много интересного. Раньше мы все это только в теории проходили, а теперь прочувствуем. Что же касается территориального самоуправления, то оно как раз-таки и  предусмотрено специально для таких случаев, как наш, когда нет территории. Что-то типа домкома. И при нем - товарищеский суд. В общем, мысль ясна. Этого и будем добиваться, сразу после того, как получим гражданство. Но это – если мы будем по-прежнему проживать компактно. А может случиться и так, что предложат расселиться. Мало ли что. Работы на всех на хватит, или по каким-то иным соображениям. Государству виднее.

- Вот именно,     согласился прокурор.

- Как же это? Жили, жили, и вдруг – расселяться, – раздался женский испуганный голос.

- А что? Скажут – так и расселимся, ничего страшного, - неуверенно произнес какой-то мужчина.

- Даже интересно, - печально прибавил другой.

- Конечно! Не все ли равно? – с оптимизмом сказал судья. - Это нам ничуть не помешает, мы в любом случае сможем как-то организоваться. Зарегистрируем культурное общество, или, там, землячество, уж не знаю, что-нибудь при­думаем. И при нем – опять же товарищеский суд.

15. - Только уж это, пожалуйста, без нас, - сказал Учитель Сатьявада, выходя из-за барьера.

Его слова были встречены бурной овацией учеников, с топотом устремившихся к нему навстречу.

- Аплодисменты излишни, мы не в суде, - сказал Учитель, когда ученики окружили его. – А что касается этого Синедриона, то нам он, действительно, ни к чему. Я поступлю по примеру одного армянского еврея, который жил в первом веке нашей эры – вы знаете, о ком я говорю. Не хочу называть его имени, чтобы не дразнить гусей.

Ученики загоготали.

- Когда иудеи вздумали его судить своим «товарищеским судом», - продолжал Учитель, - он не растерялся и сам подал на них в суд, только в настоящий, римский.

Ученики одобрительно загудели.

- Но, конечно, ему в этом здорово помогло гражданство, - напомнил Учитель. - Иначе с ним никто бы и разговаривать не стал. Помните, даже в Писании говорится, что за его противоправные деяния его неоднократно задерживали и сажали за решетку, один раз даже пытать хотели. Но стоило ему только заявить, что он – римский гражданин, как его тут же отпускали, да еще с извинениями, и он продолжал невозбранно распространять свое ложное учение, которое представляет собой не более чем варварское искажение учения Христа, которое и само-то по себе было далеким от Истины… Впрочем, к этому мы еще не раз вернемся, а сейчас я хочу, чтобы вы усвоили следующее: чем быстрее мы легализуемся, тем меньше враги Истины смогут нам навредить. Мы должны во что бы то ни стало легализоваться раньше их, и как граждане, и как религиозная организация. Гражданской легализацией займется политический департамент, а департаменту по внешним сношениям надлежит немедленно установить контакты, во-первых, с Далай-Ламой, во-вторых, с самыми почитаемыми и уважаемыми римпочи, в-третьих, с наиболее авторитетными отечественными религиоведами, желательно буддологами, на предмет получения рекомендаций и экспертных заключений. Адреса получите у Макиавелли-сейтайши. Остальным – до ужина медитировать, после ужина практиковать сон. На сегодня все. Завтра в восемь утра – семинар.

С этими словами Учитель, сопровождаемый ликующей толпой учеников, направился к лифту.

- А моему департаменту что делать? – раздался сзади обиженный голос Ананды.

Учитель остановился.

- Разве я непонятно выразился? Практиковать вместе с остальными самана. Департамент по связям с общественностью пока распускается, до реорганизации. А вас, уважаемый Ананда, я попрошу перед ужином зайти ко мне, - и вызвал лифт.

16. Между тем противники Истины столпились вокруг судейского стола.

- … это все – уже после, - разъяснял судья, пытаясь утихомирить взволнованную публику. - Сначала надо как-то легализоваться. А то, действительно, что же получается: собралась группа лиц, без гражданства, без постоянного места жительства, нигде не работающих. Посудили-порядили – и снесли человеку голову. Да за  такое нам не то что гражданства – век воли не видать! Ведь это предумышленное убийство, совершенное организованной группой по предварительному сговору. Шутка ли! А кто главный организатор и подстрекатель? Вы, Степан Сергеевич.

- Я? – испугался прокурор.  - Почему это я?

- А кто же, как не вы? Кто обвинение выдвигал? Кто меру наказания сформулировал? В протоколе все зафиксировано. Да что вы так испугались? Мы же пока ничего не сделали. Подсудимый - вон он, как огурчик, жив-здоров, ручкой вам машет.

- Ничего, он у меня домашется, - сказал прокурор. – Как только  легализуемся, я против него опять возбужу дело, уже в настоящем суде.

Учитель уже садился в лифт.

- А вы уверены, что вас сразу же назначат прокурором? – крикнул он, полуобернувшись на ходу.

- Пусть даже и не сразу. А я все равно возбужу,  в порядке частного обвинения, - упрямо повторил Чехлов.

- Давайте лучше поговорим о главном, - сказал судья. – Как я уже сказал, сейчас для нас главное – это как можно быстрее легализоваться. Поэтому я предлагаю избрать легализационную комиссию…

«Сейчас начнут ко мне приставать, - подумал Коллекционер. – Ну, вот, уже будят».

И вправду, кто-то дергал его за мочку, повторяя:

- Дмитрий Васильевич! Проснитесь! Пора!

Коллекционер открыл глаза и повернул голову. На подушке, прямо перед его глазами, стоял Чемодаса-младший.

- Вставайте! Упендра за вами послал. Говорит, как бы не опоздать к началу. Пойдемте к нам. Марина Сергеевна уже и чай заварила.

- Иду, - сказал Стяжаев.

Книга XXIV (Исход – 2)

 

1. В желтом здании, по улице Вокзальной, номер два, царило праздничное оживление. Парадный зал еще с вечера был украшен гирляндами цветов и китайскими фонариками в форме чемоданчиков.

До начала торжества оставалось всего несколько минут, когда в зал вошел странно одетый незнакомец с небольшим чемоданом в полотняном чехле. Высоко поднятый воротник плаща и низко опущенные поля глубоко надвинутой шляпы полностью скрывали его лицо.

Однако председатель Общества Собирателей Чемоданов, который в парадном костюме стоял у входа, приветствуя входящих гостей и участников выставки, при виде его улыбнулся и подумал: «Какой наивный молодой человек! Он полагает, что этот маскарад делает его неузнаваемым. Да стоит мне хоть раз увидеть чемодан, и я где угодно узнаю его хоть за версту, а вместе с ним – и его владельца».

- Добро пожаловать, – обратился он к незнакомцу. Что-то я вас не припоминаю. Вы, должно быть, гость?

Для гостей была установлена плата за вход.

Незнакомец молча членский билет и, нераскрывая, предъявил его Председателю.

- О, прошу прощения, – сказал Председатель и громко позвал:

- Федор Евстафьич! Здесь новый член. Проводите его, пожалуйста.

2. И навстречу Дмитрию Васильевичу (а он-то и был странным незнакомцем) вышел не кто иной, как его престарелый сосед снизу.

- Узнаешь? – прошептал Упендра, дернув Стяжаева за мочку.

- Еще бы. Вот так сюрприз! – не поворачивая головы, прошептал Коллекционер.

Старичок, конечно, тоже узнал своего соседа. Ведь он уже неоднократно видел его из окна в этом причудливом наряде, громко беседующего с самим собой, а один раз даже наблюдал, как тот гонялся с ножом неизвестно за кем по пустому двору. Но, как и Председатель, он не подал виду, что знаком с новым членом Общества Собирателей Чемоданов, и тоже сказал:

- Добро пожаловать! Пройдемте.

- Вы тоже состоите в Обществе? – спросил Коллекционер.

- Да уж. С чем и вас поздравляю, – самодовольно ответил лицемерный старичок. – Вы уж, раз это дело начали, не бросайте. Чемоданы – занятие благородное. Хотя и дорогостоящее. Сам Дмитрий Иванович Менделеев занимался чемоданами, надеюсь, вам это известно?

- Дмитрий Иванович Менделеев – мой четвероюродный пра-пра-прадед по линии матери, - сухо ответил Стяжаев.

- А-а, – только и сказал завистливый сосед.

Коллекционер почувствовал жгучее желание броситься на негодного старикашку и разделаться с ним на месте. Остановил его только невозмутимый голос Упендры:

- Узнай, где его коллекция.

«Верно! – подумал Коллекционер. – Прикончить старого негодяя нетрудно, это я всегда успею. А пусть он сперва испытает все, что испытал я, пусть помучится!» – и спросил как ни в чем не бывало:

- И давно вы этим занимаетесь?

- Да, уж можно сказать, почти что всю жизнь. Я ведь здесь – старейший член, меня все знают.

И действительно, со всех сторон только и слышалось: «Здравствуйте, Федор Евстафьич!», «Как здоровьице, Федор Евстафьич, как чемоданчики?», «Давно вас что-то не видно, Федор Евстафьич».

- Да уж, последнее время редко бываю на собраниях, – сказал словоохотливый старичок. – Все больше хвораю. Да и живу беспокойно, соседи разные попадаются, не каждому внушишь. Но сегодня, ради такого случая…

- А что? Ожидается что-то особенное? – спросил Коллеционер.

- Ну, как же! Я ведь не каждый раз бываю, я уж сказал. Так что выставка будет богатая. Вам, можно сказать, повезло: не успели вступить, а уж увидите мою коллекцию.

- И которая ваша?

- А вон та, темноватая, – дрогнувшим от умиления голосом произнес Старейший Член Общества Собирателей Чемоданов, – Видите, справа от председательской.

3. Зал был уже полон гостей и участников выставки. Отличить собирателей было нетрудно. Вперемешку с гостями они прогуливались по залу, оживленно беседовали, обменивались приветствиями, но при этом ни на миг не выпускали из рук своих коллекций. Даже дамы предпочитали сгибаться под тяжестью чемоданов, чем доверить их кому бы то ни было.

И только два невероятно огромных чемодана, стоявшие бок о бок, как два брата-богатыря, посреди зала, казалось, самим своим видом заявляли, что не нуждаются в защите и попечительстве. Один из них, солнечно-рыжий гигант, принадлежал самому Председателю. Другой, не уступавший ему по размерам, был черный, как деготь, с четырьмя серебряными пряжками в виде звезд: двух пятиконечных, с переднейстороны, и двух шестиконечных, по бокам. Это и была знаменитая коллекция Старейшего Члена Общества Собирателей Чемоданов.

- Только уж вы станьте вон там, в уголку, – сказал старичок. - И чтоб вы знали на будущее: здесь у каждого - свое место. Коллекция у вас пока что скромная, значит и самому надо держаться поскромнее.

- Делай как он говорит! – вовремя успел шепнуть Упендра, не то Коллекционер на это раз уж точно стер бы в порошок зловредного старикашку.

«Старая ехидна! – думал он, направляясь к месту, указанному Старейшим Членом Общества Собирателей Чемоданов, - Ну, ничего! Ты меня еще вспомнишь! Ты еще сам настоишься в углу».

4. Председатель дал первый звонок к началу выставки и предложил собирателям занимать места согласно достоинствам своих коллекций.

- Уж не знаю, какие там достоинства у их коллекций, - тихо сказал Стяжаев, - но что касается их самих, – он имел в виду Председателя и Старейшего Члена общества, - то единственное их достоинство – это непроходимая глупость. Будь у них ума хоть на копейку, они бы сразу догадались, что у меня в чемодане.

- Поговорим об этом после, – ответил Упендра. – Настоящая глупость – это раньше времени считать себя умнее других, все остальное поправимо.

И Коллеционер прикусил язык.

5. Упендра был, как всегда, прав. На самом деле изощренный в кознях старик прекрасно понял их несложный замысел. Потому-то он и направил Стяжаева подальше от своей коллекции, в тот дальний угол зала, где обычно располагалась группа молодых, но подающих большие надежды коллекционеров. Их ранние успехи давно внушали ему жгучую ревность, он даже начал пропускать очередные собрания, чтобы только не видеть этих самоуверенных юнцов. Конечно, он и не думал сдаваться. Он только ждал, когда представится подходящий случай убрать с дороги незваных соперников, и желательно, всех сразу. И вот, наконец, случай представился, причем совершенно нежданно. Это был настоящий подарок судьбы.

Дело в том, что старик вообще не собирался участвовать в этой выставке и даже нарочно, еще с вечера позвонил Председателю и нескольким активистам, сказал, что непременно будет и чтобы без него не начинали. Он знал, что ожидается много гостей, и хотел, если не сорвать, то хоть чуть-чуть подпортить праздник. Это была самая невинная из его повседневных затей.

Обычно по ночам он не спал, так как ему досаждали насекомые (чем отчасти и объяснялась его обостренная чувствительность к шумам). Но в эту ночь произошло нечто чудесное: старик проспал как сурок с раннего вечера до позднего утра и проснулся бодрый, как школьник, полный сил и снедаемый жаждой немедленной деятельности. Размышляя, с чего бы начать, он подошел к окну – и вдруг внизу, на остановке увидел Стяжаева, в плаще и шляпе, с чемоданом,  садящимся в автобус в сторону вокзала.

Старичок метнулся вдогонку, но понял, что не успеет. «Сегодня воскресенье, следующий автобус – черед полчаса. Пока доеду – а он уж сядет в поезд, и поминай как звали. Да и что уж! Упустил так упустил».

Его взяла тоска. Он никак не мог придумать, чем заполнить долгий воскресный день, и в конце концов не нашел ничего лучшего, как пойти на выставку, рассудив, что там как-никак будет много народу, и за целый день наверняка представится случай хоть кому-нибудь напакостить. Он быстро оделся, собрал коллекцию и вышел из дома.

Автобуса он ждать не стал, решив, что пешком будет быстрее, и не ошибся. Даже более того. Случилось так, что автобус, в котором ехал Коллеционер, по дороге поломался, а потом еще долго простоял в пробке. Таким-то образом бодрый старичок и прибыл на выставку раньше. И какова же была его радость, когда Председатель представил ему того, кого он уже и увидеть-то не надеялся.

Ведь он давно наблюдал за своим соседом. С некоторых пор начал замечать, что тот ведет себя странно. Ничего для него удивительного в этом не было, все шло по его плану. Не имея возможности видеть, что происходит в квартире наверху, он только слушал, считая  доносившиеся оттуда звуки свидетельствами непрерывной и бурной деятельности умалишенного.

Но Федору Евстафьичу хотелось хоть одним глазком заглянуть в комнату соседа сверху, чтобы удостовериться воочию. И вот он наконец заглянул, удостоверился и окончательно укрепился во мнении, что бывший собиратель помешался на почве гибели своей коллекции,  вообразив себя чемоданным жителем.

После этого коварный старик затаился. Он решил копить энергию сумасшедшего про запас, чтобы при случае использовать ее в своих целях, например, натравив его на других соседей, или как-нибудь еще. Он перестал тревожить Стяжаева, но все время держал его под усиленным наблюдением.

Пока Дмитрий Васильевич жил у себя, это было нетрудно, но в последние дни он стал надолго отлучаться, и это внушало тревогу. «И где он бывает? – не переставал ломать себе голову старик. – Надо бы проследить. Эх, старость – не радость!»

И вот, впервые после долгого перерыва, Коллекционер остался на ночь дома. Это внушило старику надежду. «Завтра с утра и прослежу. Лучше уж выставку пропущу, а выслежу. Что выставка? Она, слава богу, не первая и, бог даст, не последняя». С тем он лег спать, а наутро мы уже знаем, что было.

Итак Старейший Член Общества Собирателей Чемоданов все более и более утверждался в своем заблуждении. Он был настолько чужд сомнениям, что, разговаривая с Коллекционером, вполне допускал, что тот его не узнает, как это бывает свойственно безумцам, а указав ему место в углу, уже праздновал двойную победу. Откуда было знать бедному старику, что тот, кого он считал слепым орудием в своих руках, не только пребывает в здравом уме, но и находится под руководством другого ума, еще более здравого и непредвзятого?

- Спасибо, Федор Евстафьич, – сказал Председатель, когда старичок подошел, чтобы занять свое законное место, по правую руку от него.

И Федор Евстафьич даже не спросил, за что. Обычно они играли в паре, не сговариваясь, и только в конце игры говорили друг другу «спасибо», как например в тот день, когда Председатель подарил Коллекционеру чемоданчик, только что изъятый у одного незадачливого собирателя, которому его всучили на барахолке. Вечером того же дня Старейший Член Общества Собирателей Чемоданов позвонил ему домой и сказал «спасибо», а Председатель ответил: «Не стоит благодарности, Федор Евстафьич».

- Не стоит благодарности,  – сказал Федор Евстафьич, занимая свое законное место, по правую руку от Председателя.

6.  - Пора начинать, – сказал Председатель и поднял колокольчик.

Он уже собирался дать второй звонок к началу торжественного собрания, как вдруг в наступившей тишине до него донесся голос, судя по всему, принадлежавший кому-то из гостей:

- Смотрите, таракан.

- Тише! Тише! – зашипели собиратели чемоданов. - Не может такого быть, вам показалось.

Председатель нахмурился.

- Да нет же, – упорствовал тот же неугомонный гость. – Вон он, неужели не видите? Побежал! А теперь за батареей спрятался.

- Ну-ка, посмотрим, – заинтересовались другие гости. – Ай! Ой!

- Что такое?

- Там! За батареей!

- Что?

- Их там тысячи!

Председатель растерянно посмотрел на Старейшего Члена.

- Ничего, – добродушно засмеялся старичок. – Это все посторонние, они и сами-то не знают, зачем пришли. Сейчас вы в колокольчик позвоните, они и угомонятся. Я ведь когда еще говорил, да и после не раз повторял: ни к чему пускать посторонних, от посторонних добра не жди. Да только нас, стариков, теперь уж не слушают.

«Старик как всегда прав. Надо начинать, несмотря ни на что», – подумал Председатель и принялся трясти колокольчиком. Однако, пока он звонил, в другом конце зала происходил следующий разговор:

- Взгляните вверх. Видите, порхает?

- Кто там?

- Моль. Подыскивает местечко для кладки.

- Для чего?

- Для кладки. Ищет, где бы яички отложить.

- Батюшки! А ведь у меня в зеленом чемодане подкладка из чистой шерсти! Пойду-ка я, пожалуй, отсюда. До свидания.

7. Дело принимало серьезный оборот. Беспокойство распространялось среди собирателей, грозя перерасти в панику.

Председатель не мог взять в толк, каким образом в зале вдруг оказалось сразу столько насекомых. Откуда было ему знать, что здесь собрались все шестиногие обитатели дома, в котором проживал Старейший Член его общества, за исключением разве что самых немощных и личинок. Известно, что насекомые, в отличие от пернатых, свободны от высиживания яиц и потому всегда на ходу. К тому же они во всем заодно, и куда направляется один из них, туда же без промедления следуют все остальные. Тем более, что новости среди них распространяются во много раз быстрее, чем в любом другом организованном сообществе. Не наделенные даром красноречия, насекомые, быть может, никогда не выделят из своей среды выдающихся поэтов и ораторов, но зато изобретательная природа наделила их другим, не менее ценным талантом. Стоит только кому-то из них узнать что-нибудь новенькое, как он тут же, причем без каких бы то ни было сознательных усилий со своей стороны, чисто инстинктивно начинает распространять вокруг себя запах, в точности соответствующий полученным сведениям. Когда запах достигает его сородичей, они ведут себя точно таким же образом, и так известие почти мгновенно облетает всех.

Именно это и произошло в доме Коллекционера. Как только запах о предстоящем мероприятии распространился по зданию, никто из насекомых не пожелал остаться дома. Даже бледные квартирные муравьи, которые от недостатка свежего воздуха вечно страдают каким-то недомоганиями, решили раз в жизни проветриться и гуськом приползли на выставку. Клопы явились еще затемно и заняли лучшие места. Тараканы тоже постарались прийти задолго до начала, чтобы не брать билетов, тот же из них, кого обнаружили первым, был опоздавший и искал своих.

8. Председатель беспомощно разводил руками и повторял:

- Ничего не понимаю! Ничего не понимаю! Вчера вечером я лично осматривал помещение. Все было в полном порядке…

Он искал глазами Старейшего Члена или хоть кого-нибудь, кто подсказал бы ему, что делать, между тем как предприимчивый старичок, решив, что щедрая судьба сегодня дает ему еще один шанс, готовился праздновать уже не двойную, а тройную победу. Присоединившись к группе активистов и наиболее влиятельных членов Общества, он втолковывал им:

- Вы слышите? Теперь это называется полным порядком! Да уж, нечего сказать. Дожили, что называется. Развели паразитов. То ли дело, когда я был председателем! У меня ни одна блоха проскочить не могла! Вот где все сидели! – и потрясал своим маленьким сморщенным кулачком.

На самом деле он никогда не был председателем Ощества Собирателей Чемоданов, но об этом никто не знал.

9. Среди насекомых росло беспокойство. «В чем дело? Почему не начинают?» – шуршали тараканы. Клопы от скуки стали прыгать на людей и больно кусаться. Гости начали громко выражать недовольство, а один из собирателей чемоданов, из числа активистов, сказал:

- Придется разойтись. В таких условиях выставку проводить нельзя.

Он взял свой чемодан и направился к выходу, но двое гостей решительно преградили ему дорогу.

- В чем дело? Я – собиратель. Видите, у меня чемоданы, – сказал активист.

- А мы гости, у нас билеты на руках, – резонно ответили ему.

- Пропустите! – потребовал активист. – Вы не имеете права меня задерживать.

- А вы имели право брать деньги ни за что? Иди на все четыре стороны, только сперва покажи чемоданы. Клопов мы и дома увидим.

К собирателю начали присоединяться другие активисты и рядовые члены Общества, но численность противника возрастала еще быстрее. Вскоре у входа образовалась большая толпа, четко разделенная на два враждебных лагеря.

- Верните деньги! – прямо заявил один из гостей.

Но другие, еще более непримиримые, требовали проведения выставки.

- Время – тоже деньги! – кричали они. – мы здесь с семи утра! Очередь отстояли. У нас самх чемоданы на вокзале! Пусть покажут все, что положено!

Тогда самый храбрый из собирателей решился на отчаянный шаг. Он взял разгон и, используя свою коллекцию в качестве тарана, с криком «Поберегись!» врезался в ряды гостей. Ему и еще двоим из тех, кто последовал его примеру, удалось прорваться. Еще двоих задержали, но один сумел вырваться и вернулся к своим. Судьба другого была плачевной. У него силой отняли коллекцию, и пока два дюжих гостя крепко держали его за руки, третий бесцеремонно расстегивал его чемоданы. При виде такого надругательства собирателей охватил трепет. Охотников идти на прорыв больше не нашлось, а многие даже стали возвращаться на свои места.

10. - Тебе не кажется, что давно пора? – спросил Упендра, - Не боишься упустить время?

- Боюсь, но что поделаешь? Председатель не отходит от своего чемодана, да и старик все время вертится поблизости.

- Ну и пусть себе вертится. Кругом полно других чемоданов. В конце концов, что для тебя важнее: личная месть, или то, ради чего мы сюда пришли?

- Лично я пришел сюда ради мести, – упрямо сказал Коллекционер.

- Тогда ты должен был меня предупредить, я бы остался дома, - холодно заметил Упендра. -  Учти: если они все-таки решат проводить выставку, то перед началом обязательно будет проверка. Наш чемодан арестуют и законсервируют. Не хотел бы я оказаться на месте староверов: провести статок дней в летаргическом сне.

- Не понимаю! Недавно ты сам защищал староверов.

- Мало ли, кого я защищаю. Один раз я даже защищал животных. Но из этого не следует, что я мечтал оказаться вместе с ними за решеткой. Вот что: поставь-ка меня на подоконник, попробую их отвлечь.

- Но это рискованно!

- Ты сам меня вынуждаешь.

11. Тем временем гости, воодушевленные успехом, перешли в наступление. Смело пользуясь своим явным преимуществом - свободными руками, они одерживали победу за победой. Единственная их слабость заключалась в том, что они плохо знали друг друга в лицо, из-за чего даже несли некоторые потери. Так, среди захваченных и разоренных коллекций оказался чемодан с личными вещами одного транзитного пассажира. Впрочем, пострадавший стал жертвой своей же собственной хитрости. Что мешало ему, подобно другим посетителям выставки, сдать багаж в камеру хранения? Но он рассчитывал, благодаря своему чемодану, сойти за члена Общества и пройти бесплатно. Разумеется, его тут же разоблачили, и взять билет ему таки пришлось, а теперь, соглано известной пословице, он платил второй раз.

- Похоже, они решили перетряхнуть все чемоданы, сейчас доберутся и до нашего, – сказал Упендра.

Чего только не видало на своем веку желтое здание с колоннами по улице Вокзальной, номер два. Оно было свидетелем двух мировых войн и целого ряда революций. Но еще ни разу в его старых стенах не бывало столь бурного собрания. Поруганные чемоданы скрипели под ногами наступавших; рыдания, исступленные вопли и проклятия собирателей заглушали победные крики гостей. И вдруг над этим хаосом прозвучал чей-то негромкий, но необычайно ясный и твердый голос:

- Прошу внимания.

12. Этот голос не принадлежал ни Председателю, ни Старейшему Члену Общества Собирателей Чемоданов. Он принадлежал вообще неизвестно кому, но тем не менее заставил прислушаться всех, ибо это был голос разума, спокойствия и порядка.

- Прошу внимания.

«Кто это? Где он? Вы его видите?» – спрашивали друг друга гости и хозяева, казалось, забыв свою недавнюю вражду. Все повернулись лицом туда, откуда доносился незнакомый голос, но никто все еще не видел его обладателя.

Однако собирателям чемоданов на этот раз повезло немного больше: все они стояли теперь впереди, за исключением Председателя и Старейшего Члена Общества, которые оказались позади всех, не считая разве что пострадавшего гостя, который, пользуясь перемирием, спешил собрать свои разбросанные по полу вещи.

- Пропустите! Мне ничего не видно! – закричал оскорбленный старичок и, забыв о своем черном чемодане, с которого до сих пор не спускал глаз, стал искать брешь между плотно сдвинутыми спинами гостей.

- Прошу внимания! – в третий раз провозгласил Упендра (ибо, разумеется,  голос разума и порядка не мог принадлежать никому другому в этом зале) и, не дожидаясь полной тишины, начал свое выступление.

- Я не представляюсь, так как считаю это излишним. Предлагая следующую программу: сначал я вам немного расскажу о своем последнем фильме, потом, возможно, что-нибудь сыграю, или даже спою, если буду в голосе. А в заключение, если останется время, отвечу на ваши вопросы.

Гости и собиратели дружно зааплодировали.

- Вот это я понимаю! – сказал один из гостей в самом последнем ряду.

Моментально вокруг него образовался кружок.

- Что? Что вы понимаете?

В толпе произошло перемещение, и в одном месте появился просвет, чем немедленно воспользовался Старейший Член Общества Собирателей Чемоданов. Следом за ним в просвет устремился и Председатель.

- Так и положено, – объяснял тем временем понятливый гость. – Людей собрали, билеты продали – значит, должна быть программа. Увидели, что мы не сдаемся, сразу позвонили и вызвали артиста. А если бы мы не настояли, так бы ни с чем и разошлись.

- Правильно!

- Добились! Так и надо, добиваться!

- На то и рассчитано: люди культурные, связываться не захотят.

- Конечно. Сейчас все культурные, а жуликам это и на руку, они этим пользуются.

Тем временем собиратели чемоданов, узнав, как называется последний фильм Упендры, устроили ему бурную овацию. Правда, его пока еще никто не разглядел, но из задних рядов уже дошло, что перед ними выдающийся режиссер-постановщик и одновременно - владелец богатейшего собрания чемоданов конца серебряного века, только что вернувшийся в Россию из эмиграции вместе со своей коллекцией.

- Пропустите! Мне ничего не слышно! – вопил Старейший Член Общества Собирателей Чемоданов. Первое время он успешно продвигался вперед, прокладывая путь не отстававшему от него Председателю. Но известно, что двигаться в подвижной толпе во сто крат легче, чем в неподвижной. Среди гостей, в которых победа пробудила потребность высказываться и переходить с места на место, юркий старичок лавировал, словно форель между струями горного ручья. Но дойдя до плотного скопления собирателей, застывших в своем устоявшемся единодушии и молча внимавших слову Упендры (а большинство из них к тому же были с чемоданами в руках), он забуксовал и решил применить особую тактику. Пустив в ход сразу и руки и ноги, он стал одновременно пинать собирателей по лодыжкам и больно щипать за незаметные места. Этим способом он быстро добился  желаемого: толпа пришла в движение.

- Ай! Ой-ой-ой! Кто там щиплется? – взвизгивали собиратели.

- Прекратите щипаться! – громче всех заорал сам Старейший Член Общества Собирателей Чемоданов и изо всех сил заработал своими острыми локотками.

Между тем Коллекционер, о котором все забыли, двигался в противоположном направлении. Он уже преодолел самый трудный участок и теперь, пользуясь попутными течениями, уверенно шел к цели. Шляпой и пуговицами пришлось пожертвовать, но чемоданчик находился при нем. Победители гости больше не интересовались коллекциями.

- Что за безобразие! – доносился возмущенный голос Старейшего Члена Общества собирателей Чемоданов. – Пускают на выставку посторонних!

13. Колекционер выбрался на свободное пространство. Цель находилась прямо перед ним. Два раздувшихся от гордости великана с тупой надменностью блестели замками и пряжками ремней. Коллекционер уверенно приблизился к ним. Немалых усилий стоило ему оттащить черный чемодан от рыжего. Наконец он вдвинул свой чемоданчик между ними, так, что крышка его вплотную соприкаснулась с коллекцией Председателя, а дно не менее плотно прилегло к чемодану Старейшего Члена. Проделав все это, Коллекционер быстро отступил и смешался с толпой.

Это произошло как раз в тот момент, когда Старейший Член Общества Собирателей Чемоданов, наконец пробившись в первый ряд, громко сказал:

- Нашли кого слушать! Да это же переодетый чемоданный житель.

Он сказал это вовсе не потому, что распознал в Упендре чемоданного жителя – его-то он и вовсе не заметил – а просто так, из своей природной зловредности и естественной тяги к скандалам. Но после его слов среди собирателей поднялась настоящая паника.

- Спасайся кто может! Чемоданные жители! – послышалось из середины толпы.

- Караул! – голосом, похожим на вой сирены, прокричал сам Старейший Член Общества Собирателей Чемоданов и как торпеда пронесся сквозь толпу к своим чемоданам.

Наблюдавший за ним со стороны Коллекционер не верил собственным глазам. Оказалось, что этого с виду такого хилого и невзрачного старичка своенравная природа неизвестно с какой целью одарила, помимо сверхъестественного слуха, еще и неимоверной физической силой. Легко, как пушинку, подхватив свою, прежде  пудовую, а теперь двухпудовую коллекцию, он рысью промчался через весь зал и скрылся за дверью.

Председатель последовал его примеру.

Впрочем, это была только видимость, ибо никто здесь уже не следовал ничьим примерам,  авторитетам, советам и установлениям. Каждый собиратель видел только свою коллекцию – и спасительный выход, а больше ничего вокруг. Но дверь оказалась слишком узкой, чтобы пропустить одновременно всех желающих, и обезумевшие владельцы коллеций, сбивая с ног ничего не понимающих гостей, устремились к окнам. Они ломали старые дубовые рамы, выдавливали стекла и вместе с чемоданами выбрасывались наружу.

Тараканы из своих укрытий жадно наблюдали за происходящим. Клопы улюлюкали и запускали вслед бегущим тухлыми муравьиными яйцами. Бабочки моли в экстазе кружились под самым потолком. И только муравьи, которым достались самые неудобные места, вытягивали шеи и спрашивали друг и друга: «Ну, что там? Скоро начнется?»

14. После того, как собиратели исчезли, до гостей постепенно дошло, что, хотят они этого или нет, но выставка окончена, и через какое-то время в огромном зале, не считая насекомых, остались только Стяжаев с Упендрой, да еще чемоданчик в сером чехле.

Сам не зная зачем, Дмитрий Васильевич снял с чемоданчика чехол, отпер замок и поднял крышку. Чемоданчик был пуст, подкладка нигде не повреждена.

«Ну, вот, - подумал он. – Можно начинать с начала».

В это время Упендра стоял на подоконнике в окружении восторженной толпы.

- Я очень рад, что вы меня видели, - отвечал он усталым голосом. – Нет, я вас, к сожалению, не видел. У меня была другая задача… Да, мы сейчас домой, куда же еще?.. И чемодан берем, не здесь же его бросать… Нет. Очень жаль, но ничего не получится. Чемодан коллекционный, в нем ездить нельзя. К тому же мы еще должны зайти в магазин за продуктами, нам поручили кое-что купить. Так что, вполне возможно, вы еще раньше нас доберетесь. Счастливого пути.

Коллекционер защелкнул клипс, и они вышли на улицу.

- Я что-то не понял насчет продуктов, – сказал он. Разве нам Марина что-то поручала? Я, честно говоря, не собирался у вас засиживаться. Думал, тебя подброшу – и сразу к себе.

- Да какие продукты! Дома все есть, – сказал Упендра. – Просто я терпеть не могу тех, которые норовят прокатиться на чужом горбу. Сам подумай: неужели мы с тобой не заслужили полчаса покоя после такой работы?

- Еще как заслужили.

- Вот именно. А этот чемодан – может быть, для меня – последнее напоминание… - голос его дрогнул. -  Не хочу, чтобы его топтали грязными лапами! К тому же я их вчера специально предупреждал, что путь не близкий. Они меня не послушали. А теперь, небось, обидятся, что не подвезли. Ну, и черт с ними! Давно мечтал распрощаться. Небось, ждут, что приду мириться. Не дождутся! Вот увидишь, не пройдет и трех дней, как сами явятся. Они без меня ни шагу, особенно когда надо что-нибудь организовать… Постой! Ведь мы так и не решили! Поворачивай обратно.

- Зачем? – удивился Стяжаев.

- Ну как же! Мы ведь вчера как раз начали договариваться. Хотим напоследок устроить мальчишник - сегодя у Марины ночная смена. Надо же, все забыли кроме меня! Пойдем поскорее, пока они не ушли. Кстати, все хотел тебя спросить: что ты ей такое вчера сказал?

- Когда? Не помню.

- Когда она швырнула поднос.

- А-а, – сказал Коллекционер. – Да так, ничего особенного.

- А все же?

- Сейчас припомню... Ну, да! Я ей сказал, что ничего бы страшного не случилось, если бы ты напоследок еще разок повеселился.

- Это ты зря, – огорчился Упендра.  – Ты просто не представляешь, до чего болезненно она относится к таким вещам. Теперь даже и не знаю, как быть. Наверняка она уже что-то заподозрила.

- Да чего там! Даже если и узнает – ну, не убъет же она тебя.

- Как знать, - серьезно сказал Упендра. – Между прочим, знаешь, что мне в ней больше всего нравится? Именно вот эта ее непредсказуемость… Ну, да ладно! Все равно, не отменять же теперь. Семь бед – один ответ.

15. Вернувшись в Общество, они застали там почти всех насекомых за обсуждением утренних событий. Не было лишь муравьев: они поспешили уйти, чтобы поспеть домой до захода солнца.

- А, вы еще здесь? – сказал Упендра. – Кстати, мы можем вас подбросить... Нет, не в магазин. Домой. Магазин закрылся…

Не успел он закончить, как насекомые бросились занимать места. Через две секунды Коллекционер был с ног до головы облеплен клопами, а у ног его, молча оттирая друг дружку, толпились тараканы. Видя, что ничего другого не остается, он открыл чемоданчик, и насекомые хлынули туда сплошным потоком. Кого-то придавили, и он испустил сигнал бедствия. Стяжаев зажал нос, а Упендра сказал:

- Надо вынуть второе дно, тогда всем хватит места.

- В этом чемодане нет двойного дна, - сказал Стяжаев.

- Есть.

  - Да я точно знаю, что нет. Когда я его покупал...

- Не спорь, - сказал Упендра. - Раз наши там побывали, значит, теперь есть. Так всегда делается во время переселений. Не веришь - убедись.

Дмитрию Васильевичу было уже все равно. Он достал из кармана отвертку и, бесцеремонно вытряхнув насекомых,  подцепил ею дно чемоданчика и одним сильным рывком выломал его.

Упендра был, как всегда, прав.

16. Под верхним дном скрывалось потайное отделение, общие размеры которого во много раз превосходили длину, ширину и высоту самого чемоданчика, трижды помноженные друг на друга. Это отделение представляло собой невероятно запутанный и опасный лабиринт, практически без выхода, но зато с невообразимым множеством разветвлений, боковых ходов, подъемов, спусков, колодцев, улиткообразных заворотов. Даже на то, чтобы составить самый приблизительный план такого лабиринта, ушли бы многие годы. Выйти же из него и вовсе не представлялось никакой возможности. Провалы, тупики и ловушки подстерегали на каждом шагу. Некоторые проходы были настолько узкими, что пробираться в них приходилось ползком. Другие же, напротив, были до того широкими, что невозможно было решить, как по ним двигаться: вдоль или поперек. Оказавшись в таком проходе, путник, терзаемый сомнениями, должен был кружиться на одном месте до тех пор, пока совсем не выбивался из сил, после чего под ним проваливался пол, он кувырком летел на самый нижний этаж и был вынужден начинать все сначала. В некоторых помещениях были установлены телефоны, но тому, кто решился бы ими воспользоваться, лишь казалось бы, что он разговаривает с внешним миром, на самом же деле он говорил бы сам с собой, только из другой комнаты.

Мрачная картина лабиринта дополнялась странной, замогильной музыкой, состоящей из монотонного чередования двух звуков в интервале малой секунды, на фоне глухого бормотания на непонятном языке.

Но каково же было изумление Упендры и Коллекционера, когда в самом узком и глухом тупике лабиринта они заметили маленькую скорчившуюся фигурку. 

- Чемодаса! – воскликнул Упендра.

Вот уж кого они не ожидали здесь увидеть.

17. Чемодаса встрепенулся и открыл глаза. Увидев свет и родные лица, он не мог найти слов, чтобы выразить благодарность своим спасителям.

- Что же вы? – проговорил он слабым, жалобным голосом. -  Я уж только на вас и надеялся! А вы -  пропали.

- Не бойся, это - обман зрения, - успокоил его Упендра. - Так бывает после долгого пребывания в темноте. Посмотри внимательно сюда. Кто это сейчас перед тобой, разве не мы?

- Сейчас-то да! А где вы раньше были? Недели две скитаюсь по этому проклятому чемодану! А такое ощущение, как будто все десять лет. Оголодал, обносился. Уже и надежду потерял, думал, не выберусь. Ножницы сломались…

- Лучше ответь, как ты здесь оказался? – вдруг спросил Упендра, - Разве ты должен был сопровождать староверов? Если мне не изменяет память, мы совсем не так договаривались.

- Я не обязан перед тобой отчитываться! – резко переменив настроение, отрезал Чемодаса.

- Как это не обязан? Я, между прочим, за тебя поручился!

- Спасибо.

- Что значит «спасибо»? – возмутился Упендра. – Я несу ответственность перед судом! Ты меня уже однажды подставил. А теперь хотел опять сбежать, чтобы меня снова судили? Как тогда?

- Да что ты ко мне привязался! – взорвался Чемодаса. – Можно подумать, я только о тебе и думаю. Больше мне делать нечего, как только тебя подставлять!

18. Ему хотелось на ком-то сорвать зло, но досадовал он только на себя самого. Кто же, кроме него, был виноват, что так получилось?

Причем сначала все как будто складывалось как нельзя лучше: смешавшись с толпой староверов, он беспрепятственно перебрался во временный чемодан. Успел даже поучаствовать в обустройстве подподкладочного пространства и заработать себе солидный авторитет. «Это хорошо! – радовался он, - Чем выше они меня ценят как незаменимого работника, тем скорее примут и в качестве Бодхисаттвы». И вот, когда катакомбные работы подошли к концу, и настал самый подходящий момент, чтобы приступить к Спасению, чемоданные жители вдруг начали засыпать один за другим, где попало, как осенние мухи. Чего только он ни делал, чтобы пробудить их сознание! Тряс, чекотал, щипал, дергал за уши и за носы. Карма этих людей была такова, что природный инстинкт в них пока еще перевешивал стремление к Истине. Тогда он решил, раз уж их сознание пока для него недоступно, попробовать воздействовать на подсознание, которое продолжает работать и в сонном состоянии. Обшарив несколько голов, он раздобыл плейер, усилитель и пару колонок.  Кассеты с мантрами и лекциями Учителя у него были с собой уже заранее. Он и прежде приносил их в Чемоданы, но тогда все никак не представлялось случая устроить прослушивание.  «А теперь-то уж вы у меня, голубчики, никуда не денетесь. Будете слушать как миленькие, - приговаривал он. - Может, это и к лучшему, что спят. Проснутся уже Пробудившимися».

Он наладил систему, вставил кассету с мантрой и включил на полную громкость, с автореверсом.

А когда проснулся, мантра по-прежнему звучала, но вокруг никого уже не было.

Он остался один в пустом лабиринте…

19. «Ну, вот, опять все сначала! – подумал Стяжаев. – Сейчас они начнут, как всегда, выяснять отношения, а я должен все выслушивать и при этом еще таскать их на себе, как вьючное животное. Господи! И за что мне это наказание? Сколько мне еще возиться с этим народом?» 

- Перестаньте! - сказал он. – Во-первых, ручался я, а не Упендра. А мне ваш суд не указ. А во-вторых, он вообще  незаконный.

- Как это - незаконный? – в один голос переспросили Упендра и Чемодаса.

- Очень просто. Чемоданов больше нет, мы все состоим под юрисдикцией Российской Федерации, так что кому хочется судиться, пусть судятся в законном порядке.

- Гениально! – воскликнул Чемодаса. – Ты сам до этого додумался?

- А кто же еще? Между прочим, мне эта мысль пришла во сне.

- Надо же! Как Менделееву, - заметил Упендра.

- Тогда - скорее домой! -  потребовал Чемодаса. – Может, еще успеем освободить Учителя, пока они его там не засудили.  Сейчас придем и сразу потребуем роспуска суда. А если они не согласятся, вызовем милицию. И как только никто до сих пор не догадался? Это же сразу все меняет! Нет, ты действительно второй Менделеев!

  «Только милиции мне и не хватало», - подумал Дмитрий Васильевич и, чтобы сменить тему, спросил:

- А как же чемоданные жители? Каким образом они находят дорогу в лабиринте?

- В лабиринте? В лабиринте-то и я тебя куда угодно проведу, - засмеялся Чемодаса. - А вот как из него выйти наружу? Это уже совсем другая задача. Тем более с пустыми руками.

20. - Не знаю, – глубокомысленно произнес Упендра. – Просто не  знаю, как бы я себя повел, если бы вдруг оказался на твоем месте. Не исключаю даже, что позвал бы на помощь. Гордость, конечно, вещь хорошая, но когда речь идет о свободе, то начинается совсем другой счет.

При чем здесь свобода! Ты забыл, что такое Чемоданы? Там кричи – не кричи, а вот если бы я догадался подумать заранее и взял у кого-нибудь топор или ломик, то было бы совсем другое дело. И кричать бы не пришлось.

Упендре стало жаль Чемодасу. «Бедняга! – подумал он, - Вероятно, страдает из-за того, что испортил мои ножницы», – и сказал:

- Да, это нехорошо, что ножницы сломались. Я ведь как раз собирался тебе их подарить. Что ж. Будем считать, что я это сделал давно.

Сердце Чемодасы переполнилось горечью. «Если бы он подарил мне их когда следовало, - подумал он, - может быть, и даже не может, а наверняка, они бы сейчас были целы. А теперь он хочет представить дело так, будто я сломал его подарок. Нет уж, спасибо!», - а вслух сказал:

- Зачем? Будем считать как есть. Что ты подарил их мне сейчас.

- Но тогда получается, что я дарю тебе никуда не годную вещь. Нет, лучше я подарю тебе что-нибудь другое, и забудем об этом разговоре.

- Ножницы можно починить, я вам это сделаю за минуту, – вмешался Стяжаев.

- Тем лучше, – сказал Упендра. – Я всегда был уверен, что рано или поздно найду им какое-нибудь применение.

21. Вдруг Стяжаев непроизвольно дернул плечом и вскрикнул. Это насекомые напомнали о своем существовании. Они явно заждались. Клопы, со всех сторон обступив чемоданчик, насупившись молчали. Тараканы, на этот раз оказавшиеся сзади, активно переговаривались между собой, мол, знали бы – не связывались, пешком давным-давно бы добрались. Бессловесные бабочки моли нетерпеливо перепархивали с места на место.

Стяжаев вынул Чемодасу из лабиринта, и  насекомые с молниеносной быстротой заполнили чемодан. Убедившись, что никто не остался за бортом, он осторожно опустил крышку, защелкнул замок. Поднял чемоданчик, и, ощутив знакомую тяжесть, невесело усмехнулся.

- Как бы они там не задохнулись с непривычки, – сказал Чемодаса. – Я-то – Достигший, мне даже полезно, вроде подземного Самадхи. А впрочем, и им тоже полезно. Мантру послушают.

- Да ну их. Надоели, – отмахнулся Упендра. – Представляешь, чуть не сорвали всю операцию. Ума не приложу, откуда только им стало известно?  Подозреваю, что Марина проговорилась.

- Ты так думаешь? – сказал Стяжаев. – Вспомни-ка хорошенько, а не сам ли ты в этом виноват?

- Конечно, сам, – ответил Упендра. – Потому и не собираюсь ее упрекнуть ни единым намеком,  надеюсь, что и вы этого  не сделаете. Что ни говори, а женская природа берет свое, и мы, мужчины, должны это учитывать. Больше никогда не стану вовлекать ее в подобные авантюры. Для ее же спокойствия.

Приложения

Приложение 1.
К ВОПРОСУ О ЧИСЛЕ ЧЕМОДАНОВ

В КОЛЛЕКЦИИ ДМИТРИЯ СТЯЖАЕВА

<...> В ряде исследований последних лет предпринимались попытки  с большей или меньшей точностью определить число чемоданов на основании различных косвенных  данных.  Так, автор анонимной статьи под названием «Деньги в «Собирателе чемоданов» попытался установить  его путем сложных экономических выкладок, которые, однако, представляются сомнительными  в силу ненадежности исходных данных. Если покупательная способность Дмитрия Стяжаева еще поддается хотя бы приблизительной оценке, то остальные  величины, используемые в рассчетах, представляются взятыми с потолка. Прежде всего, автор не учитывает того, что речь идет не о простых чемоданах, а о предметах коллекционирования, по отношению к которым такие понятия, как периодичность совершения покупки, средняя цена одной товарной единицы и пр., неприменимы. Отдельные экземпляры могли достаться Стяжаеву даром, а то и с приплатой, иные же составляли предмет его вожделений долгие месяцы, на протяжении которых он отказывал себе в необходимом, чтобы скопить требуемую сумму. К тому же неизвестно, сколь долго он занимался коллекционированием. Автор сам признает, что в своем рассчете он исходил из «условной величины» в семь лет, признавая тем самым, что при замене ее другой константой и результат будет иным.

В другой работе предпринимается не менее оригинальная, но и не более обнадеживающая попытка вывести число чемоданов из таких величин, как площадь комнаты Коллекционера, средняя толщина стенок чемодана и т.п.

Если обе названные концепции могут служить характерными образцами попыток определить размеры коллекции исходя из «наружных» данных, то концепции, авторы которых в основу своих вычислений кладут те или иные факторы внутренней жизни в чемоданах, выступают как противоположные им в этом отношении, но не в отношении  бесспорности <...>

<…>

Весьма любопытные суждения и данные содержатся в материалах последней научно-практической конференции, организованной Обществом Собирателей Чемоданов по случаю ежегодной Большой Весенней выставки. Перед участниками Круглого стола, проводившегося, как обычно, в день окончания выставки, был поставлен единственный вопрос: «Сколько нужно иметь чемоданов, чтобы в них не завелись чемоданные жители?» В результате бурных дебатов, которые продолжались три дня (вместо запланированных двух с половиной часов) все участники дискуссии пришли к единодушному выводу: «Ни одного[-53] »  <…>

(Быт, бытие, бытийственность. Сб. ст.  Б.м., б.г. С. 87 – 89).

 

 

Приложение 2.
Комментарий Э.Гранатова к СЧ:1
1

Предварительные замечания составителя.

На вопрос одного корреспондента о том, почему в «Гранате» всегда так много опечаток, председатель Российской национал-гуманистической партии (РНГП) признался, что сам лично уже давно не участвует в выпуске своей газеты, поскольку последние два года был занят теоретической работой. «С 1914 по 1916 год Ленин писал свои «Философские тетради». Вождь мирового пролетариата не пожалел двух лет на то, чтобы составить правильный, большевистский комментарий ко всей буржуазной философии, начиная от отца идеализма – Аристотеля. Вооруженный  таким комментарием, уже ни один большевик не мог попасться на удочку кантианцев, гегельянцев и прочих буржуазных мистиков. И как только Ильич завершил этот научный труд, а все товарищи с ним ознакомились (на это ушло еще около года), свершилась пролетарская Революция, о которой еще до этого так долго говорили большевики. Этот исторический пример говорит о важности революционного мировоззрения. Нам тоже нужен правильный комментарий. Комментарий к чемоданной философии. Чтобы уж никакие сказки о планетарном мышлении, о демократии, о мультикультурализме и политкорректности, не могли сбить с толку наших ребят. Поэтому и я решил потратить два года на то, чтобы внимательно прочитать «Собирателя чемоданов» и составить к нему подробный, постраничный комментарий. Мне было значительно легче, чем Ильичу, не пришлось переворачивать горы макулатуры, торчать в РГБ, среди лысых профессоров и прыщавых аспиранток. Противник оказал нам огромную услугу, собрав всю свою философию в одном томе. «Собиратель чемоданов» – это энциклопедия современного оппортунизма, круто замешанного на религиозном мракобесии. И теперь, когда на теоретическом уровне с ним уже покончено, осталось только доконать его практически».

Когда же мы обратились к Э.Гранатову с предложением опубликовать его труд в настоящем издании, он передал нам только нижеследующий текст, сказав при этом, что остальные комментарии во-первых,  пока еще не дописаны, а во-вторых, мы все равно их  целиком не напечатаем, поскольку в них наверняка встретится ненормативная лексика. «А видеть свой текст искромсанным до неузнаваемости я не хочу. Поэтому предпочитаю публиковать  его в «Гранате», по частям, по мере завершения». Что касается полученного от Э.Гранатова текста, то мы публикуем его полностью и без каких-либо изменений, позволив себе только заменить отточиями отдельные лексемы, восстановить которые для русскоязычного читателя не составит труда.

 

Этот до сального блеска перецензуренный диалог коллекционера с чемоданами, способный довести до рвоты всякого нормального читателя, обнажает всю похабную подноготную сусальной сказочки про закомплексованного собирателя чемоданов. Могу спорить, что этот анонимный опус, претендующий на роль новой мифологии XXI века, с большим напрягом, в коротких промежутках между генеральными стирками и приготовлением комплексных обедов, выдавливала из себя недоучившаяся в консерватории домохозяйка, томимая духовной жаждой по причине полного отсутствия интеллектуального дискурса в общении с мужем–держателем торговой точки и его «компаньонами»-братками, периодически разряжающими домашний вакуум своими непродолжительными визитами. 

Мадам, проснитесь!

Вы еще не стары, рано себя хоронить. Поворошите свой гардероб, найдите то, что вы носили, пока не сделали себя подстилкой, смело наденьте и выйдите в этом на улицу.

Послушайте, что говорят живые люди. Обязательно купите газету – нашу газету!

Что? Муж не разрешает тратиться на прессу? Войдите в русский Интернет. Воспользуйтесь услугой МТУ – они предоставляют месячный кредит. Потом можно не платить. Или подсунете ему вместе со счетами «Службы – 907». Он не заметит, он дебил. Ну, в самом деле, не мне же вас учить. А главное – найдите и раздавите эту гниду, которая присосалась к вашему затылку, этого персонального цензора, которого еще в младенчестве приставила к вам ваша любимая мамочка, пошлите его на х...й – и правьте смело ваш текст. Боитесь? Я вам помогу. Давайте вместе.

Смотрите. Вместо «иди сюда, мой маленький» пишем: «иди сюда, мой п...деныш». Или подумайте сами, как еще можно выразить глубокую нежность, которую этот онанирующий шизофреник-фетишист испытывает к чемоданам. Однако, как вы пишете дальше,  чемоданчик оказался не таким уж п...денышем. Увидев это, Коллекционер, конечно, удивился, но не присвистнул, а, скорее всего, тихонько выругался:

- Ни х... себе! Вот так подарочек! Что же мне с тобой делать?

Читаем дальше. Глядя на чемоданчик, Коллекционер не верит своим глазам и впадает в полный транс.

- Б...ь, что за х...ня? Это какой-то обман зрения! – бормочет он. Затем, не желая полагаться на ощущения, берет сантиметр  и обмеряет  оба чемодана, свой старый - изнутри, а новый - снаружи.

- Ни х...я не понимаю!

Действительно, если верить прибору, чемоданчик должен войти без проблем. Тем не менее у Коллекционера опять ничего не получается.

Тогда он начинает понимать, что все дело в его коллекции. Иными словами, у него окончательно поехала крыша и ему кажется, будто чемоданы нарочно сжимаются, чтобы не впускать новичка (Пардон, мадам! Если у вас имеются проблемы… Ах, это личное? Ну, не будем, еще раз извините. Хотя я мог бы дать совет… Ну, ладно, не буду. Вернемся к тексту).

Итак, хозяину, конечно, не нравится такой расклад, тем более, что раньше никаких проблем у него с этим не было, он привык совать в свою коллекцию когда и что ему только вздумается. Поэтому он начинает злиться. Любовь к чемоданам не мешает ему, как всякому самцу, проявлять когда надо крутость. Сначала он по-хорошему просит их расслабиться:

- Ну-ка, без финтов! Это ваш новый друг, прошу любить и не вые...ваться! Сантиметр врать не будет. Вечером поговорим, а сейчас мне некогда с вами е...аться! - и пытается осторожненько просунуть  чемоданчик.

Но чемоданы продолжают капризничать, чем доводят хозяина до полного остервенения.

- Ах, суки! - говорит он. – Вы что, б...ь, ох...ели, русского языка не понимаете? Ну, держитесь! Посмотрим, кто кого вые...ет! – и начинает грубо насиловать чемоданы. За этим занятием его и застает сосед.

Теперь вы  видите, мадам, как ожила и заиграла ваша вещь? Похоже, я был не прав, у вас все-таки есть литературный дар, вам не хватает только смелости и правды. А правда творчества, как это ни банально, идет от правды жизни. Кто сам живет фальшиво, тот порвет себе кишки, но не высрет ни слова правды.

Да, да, конечно, вы писали для дочурки. Я понимаю. Но только пока вы это сочиняли, ваша дочурка подросла и уже е...тся по подъездам...  Да, видел,  в розовых колготках. Так что, мадам, пишите для себя. Пошлите всех на х… – дочурку, мужа, маму, а если надо, и читателей – и вот увидите, у вас получится.

Желаю творческих успехов,

                                              Э.Гранатов.

 

Стоп! Перечел все и вижу: этого мало, многие не поймут. Подумают, Гранат дошел до полного п...ца, ушел в чистое искусство, зациклился на мате, больше ничего ему не и требуется.

Нет, требуется, товарищи. Многое требуется. Сегодня на одном мате и сам далеко не уедешь, и страну из жопы не вытащишь. Тем более, что «новые граждане» со свойственной им чемоданной сноровкой, похоже, уже и в этом, исконном нас обошли: мат у них звучит куда бойчее и смачнее, чем у самого автора этих строк. Значит, сегодня, чтобы быть честным, мата уже далеко не достаточно.

А возможно, мат даже и вреден.

Чтобы быть честным сегодня, надо, для начала, научиться честно отвечать на вопрос: КТО ТЫ? - не заслоняясь ни гнилыми рассуждениями о гражданстве и политкорректности, ни кургузым  словосочетаньицем со скользким смыслом: «разумное существо», - ни дешевыми эвфемизмами типа «индивид», «личность», «персонэлити». Сегодня честен только тот, кто способен, насрав на ООН, на Красный Крест, на все поправки  к Конституции, просто и грубо сказать: «Я – человек».

И я это говорю.

Я, старый педераст, Эразм Гранатов, – ЧЕЛОВЕК. С мозгами в голове, с говном в кишках, с кровью в жилах, с потертой рожей, которая намертво приросла к моей лысой башке, а потому не снимается и не сдается в чистку, в вонючих носках, которые некому стирать, с потом под мышками и с грязью под ногтями. Я медленно передвигаюсь, тяжело дышу, с натугой думаю, много и зловонно сру, не поддаюсь обучению, а потому не способен к приобретению новых навыков и освоению перспективных профессий, потребляю до х...я ресурсов и еще более до х...я занимаю места на этой покатой земле.

К тому же я косен и подозрителен. Я испытываю недоверие  к авторам  статеек, расписывающих прелести подземных стоянок и городов, я не в восторге от того, что осуществилась бредовая идея господина Церетели (или его заушных советчиков?) прорыть подкоп под Манежной (спасибо, что не под Кремлем!), чтобы исподволь приучать людей к длительному пребыванию в замкнутом пространстве. Я горжусь тем, что не сожрал ни одной сосиски в этом чемоданном раю[-54] .

Я никогда не жил в чемоданах или в чем-либо хотя бы отдаленно подобном. Посему намерен продолжать жить и умереть на Поверхности[-55] . Я не боюсь поскользнуться или уйти в бесконечность[-56] . У меня есть мой старый компас, который всегда укажет мне верное направление. У меня есть мои старые ботинки «d-r Martens», на толстой рифленой подошве, которые никогда не скользят и которыми так славно топтать путающихся под ногами неразумных и разумных паразитов. И у меня есть только один старый чемодан, который я и мои товарищи по национал-гуманистической партии используем для переноски наших прокламаций. А поскольку наши прокламации расходятся быстро, этот чемодан мы открываем по многу раз в день, так что нет никакой опасности, что в нем заведется какая-нибудь дрянь.

У нас навалом работы. В нашей партии пока недостаточно действующих членов, хотя у нее очень много сочувствующих (фактически нам сочувствуют все – я хочу сказать все люди, прочих в расчет не принимаю). Если бы мы согласились принять в наши ряды хотя бы пару «новых граждан» (Хотите – верьте, хотите – нет, но заявления от них уже поступали! Они пытаются пролезть даже сюда!), годовые завалы накопившихся текущих дел были бы раскиданы в считанные часы. Но мы, люди, не нуждаемся в их участии. Со своими проблемами мы уж как-нибудь справимся сами.

Идиллия кончилась. Сегодня пора каждому честно сказать, чего он ждет от Истории, от человеческой Истории. Продолжения – или конца. Победы гуманизма хотя бы в одной, отдельно взятой стране, с сильной и суверенной (по-настоящему суверенной!), властью людей (лучших или худших[-57]  - теперь уже не столь важно) – или господства «интернационального» мирового правительства, состоящего из разноязычных дебилов с пристроившимся у каждого за ухом бесплатным переводчиком.

История повторяется, и иногда это бывает смешно. Сегодня гуманизм под запретом. Как и пятьсот лет назад, во времена моего великого тезки[-58] . Нас называют расистами, хотя это не верно. Гуманизм – это не расизм. Расисты настаивают на превосходстве своей расы. Мы ни на чем подобном не настаиваем. Наоборот, мы признаем свое  несовершенство, фундаментальное несовершенство расы людей. И с наглой тупостью несовершенных тварей орем только одно слово: «Занято!»

Занято. Все занято. Можете становиться в очередь, господа, но знайте: ваша очередь никогда не подойдет, ибо вы - опоздали. Билеты проданы, цирк – наш, и представление давно идет. А если в нем что и не так – не страшно, мы досмотрим. Нам – нравится. Мы не нуждаемся в шустрых помощничках, рвущихся подмечать чужие ошибки и переписывать чужие сценарии. Уж как-нибудь сообща пораскинем своими рыхлыми мозгами – и все допишем сами. Пусть медленно, пусть криво – но допишем.

История повторяется – и иногда это бывает здорово. Пятьсот лет назад гуманисты открыли новую страницу истории. Сегодня настала пора ее закрыть, ибо она прочитана, и далеко не все в ней верно. Старые гуманисты во главу угла поставили разум. В этом была их ошибка. Ибо выясняется, что в царстве разума царят совсем другие, а человек достоен только мыть сортиры.

Но ничего. За Эразмом придет Лютер. Будет кровь. Будет новая Реформация. Будет новая вера. Вера в Человека. К черту «святую троицу» – Свободу, Равенство, Братство! Нам не нужна свобода, которой нам предлагают поделиться! Мы не хотим равняться на лилипутов! И уж тем более – с ними брататься!

Все – во имя Человека! Все – во благо Человека! Человек – превыше всего!

Но ближе к делу. Сегодня Россия – единственная страна в мире (кроме отдельных жарких стран, жители которых слыхом не слыхивали о чемоданах, ибо им просто нечего в них хранить), где еще действует старый избирательный закон. Поэтому главная политическая задача сегодняшнего дня – это бороться за его сохранение, не допустить  внесения пресловутых  поправок о «новых гражданах». Задача завтрашнего дня (при условии успешного решения первой)  - бороться за неукоснительное соблюдение этого закона. Требовать личного досмотра всех внушающих подозрение (а лучше – поголовно) депутатов, членов правительства и в первую очередь  Президента (ибо он – уже под подозрением[-59] !) непосредственно перед каждой процедурой принятия государственных решений, на предмет выявления наушников, публично разоблачать и лишать полномочий тех, кто подпал под влияние своих легальных или нелегальных постояльцев.

Кстати, о постояльцах. Пока еще правительство Москвы продожает занимать непреклонную позицию, из последних сил выдерживая атаки тех, кто добивается внесения изменений в положение о регистрации[-60] . Браво, товарищ Лужков! Держитесь. Мы - с вами.

Отступать некуда! За нами -  Москва.

Жители столицы! Свято охраняйте чистоту своих жилищ! Срочно перетряхните свои старые чемоданы, а лучше – не открывая, отнесите их прямо на свалку.

Да здравствует человечество!

Да здравствует гуманизм!

Да здравствует национализм!

Да здравствует российская бюрократия!

С партийным приветом,

Эразм Гранатов,

ЧЕЛОВЕК,

Председатель Российской национал-гуманистической партии.

Приложение 3.
 Из литературно-философского альманаха «СНАРУЖИ…»

***

Когда они вышли Наружу…

 

Когда они вышли Наружу,

Они увидели  Землю

Круглой и гладкой, как глобус.

А может, она такой и была

Уже заранее?

 

 

 

***

Суждения о Поверхности

По Конституции, каждый имеет право на собственное суждение. Суждения же бывают следующих видов: мысль; возражение; вопрос; молчание; рассуждение; предположение и др. Вот тому примеры.

Возражение

Некоторые представляют себе Поверхность как навсегда закрытый чемодан. Это не так. Все гораздо сложнее.

***

Мысль

Поверхность одна и ни на что не делится. Это не чемоданы. Это совсем   другая бесконечность.

***

 

Рассуждение

Где опаснее внутри или снаружи?

Внутри можно заблудиться и проблуждать до самой смерти, все углубляясь и углубляясь.

Зато, находясь снаружи, можно уйти далеко-далеко и никогда не вернуться, затерявшись в незамкнутом пространстве. А можно просто поскользнуться на гладкой поверхности, упасть и  расшибиться вдребезги, а то и просто скатиться вниз.

Взгляните на жителей Луны, которые некогда населяли ее красивую и гладкую поверхность. Где они?..

***

 

Предположение

Если бы Господь жил вместе с нами в Чемоданах, то ничего бы этого не случилось. Свобода – это то, что совершается в Его отсутствие. Пока Он отдыхает

***

 

***

 

Cоветы  и афоризмы

 

Чемоданов бесконечно много, а Поверхность - одна.

<…>

Если вы оказались на Поверхности, не углубляйтесь.

<…>

Если вы оказались на Поверхности, старайтесь удержаться на ногах.

<…>

 

 

Стихи

***

Из цикла «В музее»I

***

I

(Перед картиной)

Руки за спину! Прочь инструменты! Теперь объясняю:

Перед вами картина, и ей уже больше ста лет.

В ней никто ничего не менял, хоть она не шедевр, и все это знают.

Каждый видит, что можно улучшить и раму, и холст,

Только здесь, на Поверхности, все это запрещено...

II

(Перед скульптурой)

Не ищи!

Ты же видишь, здесь нет ни замков, ни отверстий.

Убери

Инструменты,  ключи и отмычки.

Это только поверхность, сказать, что за ней ничего, ничего не сказать. За нее не проникнешь.

Просто стой и смотри. Если хочешь сиди, если можешь, не трогай  руками.

И не смейся! Ты слышал, сказали,

Что это красиво?

 

***

 

Снаружи…

Сегодня выпал снег, а мог не выпадать.

Но выпал только для того, чтоб временно покрыть Поверхность.

А может, просто низачем.

Ты знаешь,

Как многое здесь делается просто так,

А не зачем-то? Даже

Не делается, а как будто  выпадает

И  вскоре тает,

Оставляя слякоть

И грязь,

Которую заносят на подошвах

В прихожую,

А после в комнату,

А после даже к нам.

Как я хотел бы вместе с этой грязью,

Попасть туда, к тебе, хотя бы ненадолго,

Пока не выме[-61] тут...

 

Поверхность – это то…

 

***

Поверхность это то, что только видится.

Поверхность это только то, что видят все.

А взгляды на Поверхность очень разные:

Кому-то скользко, а кому-то нравится.

 

***

Чтобы жить…

 

Никуда не проникая,

Никуда не выходя,

Я по садику гуляю,

Ты бери пример с меня.

(Частушка)

 

Чтобы жить,  никуда и ни зачем  не проникая,

Чтобы жить, ниоткуда никуда не выходя,

Надо было мне просто родиться здесь, снаружи,

А ты ведь знаешь, я родился там, и даже вырос,

И уже взрослым вышел изнутри.

 

Покаянно-еретическое

Господи! Это все из-за нас!

Даже язык  изменил свои предлоги.

Раньше говорили: на Руси, а теперь в России.

Раньше говорили на Москве, а теперь в Москве.

Люди жили на Поверхности и ничего не трогали,

Покуда не появились мы.

Господи! Это же все из-за нас!

Лучше б Ты наказал нас заранее, Боже. А лучше бы просто напомнил

Ты забыл о нас, Боже?

А может, Ты просто не знал?

 

 

Приложение 4.
МИР НА РАСПУТЬЕ: БУДУТ ЛИ ПОДПИСАНЫ ЖЕНЕВСКИЕ ПРОТОКОЛЫ?

<...> Как и всякая разумная деятельность, деятельность чемоданных жителей с самого начала включает в себя момент корректировки, то есть частичного переделывания сделанного. Ведь ошибается только тот, кто ничего не делает. <...>

А ведь следует еще учесть, что чемоданные жители в силу врожденной им повышенной самокритичности и развитой творческой жилки менее, чем кто бы то ни было из разумных существ, способны действовать по раз и навсегда утвержденному плану. Вся жизнедеятельность среднего обитателя Чемоданов  есть непрестанное переделывание того, что было сделано раньше, кем бы то ни было, от самой Природы до лично него включительно.

Как же в таком случае оценить это непрестанное переделывание:  как улучшение или как ухудшение?

Это зависит от принятых критериев оценки, иными словами, от того, что считать пользой, а что – вредом, что злом,  а что – благом, что честностью, а что  - коварством. Как гласит народная мудрость, «что в Чемоданах здорово, для собирателя – смерть». В связи с этим приходит на ум и известное изречение великого собирателя и знатока чемоданов Дмитрия Ивановича Менделеева. Как-то раз, отдыхая в своем имении Боблово, Дмитрий Иванович  совершенно случайно оказался  на кухне, где местные крестьяне перебирали собранные в лесу грибы. Вдруг одна маленькая девочка, увидев среди грибов мухомор, закричала: «Смотрите: поганый гриб! Поганый гриб!». Тогда Дмитрий Иванович наклонился к ней и сказал: «Запомни: Природа не рождает ничего поганого. Только несъедобное, да и то не для всех».

Но, как бы то ни было, даже в отсутствии твердых критериев, можно руководствоваться следующими бесспорными соображениями.

Во-первых, маловероятно, чтобы какое-нибудь разумное существо, а уж тем более целое разумное сообщество стало бы в своей деятельности сознательно и целенаправленно стремиться к ухудшениям. Во-вторых, столь же маловероятно, что это собщество так же сознательно и целенаправленно тратило бы собственные силы и природные ресурсы на совершенно нерезультивную деятельность, так сказать, на переливание из пустого в порожнее. Таким образом, и то и другое исключено. Что же остается? Очевидно, что остается лишь один из трех возможных путей – путь последовательных и несомненных улучшений, каковой, соответственно, и следует считать основным направлением жизнедеятельности чемоданных жителей.

При всей прозрачности и самоочевидности всех приведенных аргументов приходится только удивляться тому, что они до сих пор остаются недоступными пониманию противников принятия и ратификации Дополнительных протоколов к Нью-Йоркской Конвенции о сокращении безгражданства от 30 августа 1961 г.  (см.: Протокол I «О порядке предоставления гражданских прав чемоданным жителям, вынужденно покинувшим естественную среду их обитания» и Протокол II «О порядке предоставления и гарантиях защиты гражданских прав чемоданных жителей, добровольно покинувших естественную среду их обитания».

Как известно, еще в ходе  Гаагской дипломатической конференции 28 октября – 1 ноября 2000 г. развернулась острая полемика по ряду вопросов, касающихся обеспечения необходимых условий для жизнедеятельности чемоданных жителей вне естественной среды их обитания. Эта конференция,  открывшаяся в Гааге 28 октября 2000 г.,   в тот же день была прекращена и возобновилась в Берне, затем (в ночь с 28 на 29 октября) перебазировалась в Мюнхен, оттуда в Стокгольм (30 октября); следующие четыре заседания проходили в Йоганнесбурге. Завершилась конференция в Гааге 1 ноября 2000 года подписанием Конвенции «О допустимых и недопустимых способах сохранения природной среды обитания чемоданных жителей», известной как Гаагская конвенция 2000 г. Как видно уже из названия документа, поблемы бывших чемоданных жителей, решивших (добровольно или вынужденно)  обосноваться на Поверхности,  так и не получили  в нем отражения.

Между тем, как справедливо заметил на заключительном заседаний Гаагской конференции глава делегации Японии, «проблема чемоданов – это в сущности не проблема чемоданов. И это даже не проблема чемоданных жителей, которые живут в чемоданах. Проблема чемоданов касается  в основном тех, кто находится  снаружи, то есть нас с вами. Когда я оказался снаружи, я встретился с многими проблемами, которых нет в чемоданах. Поэтому я прибыл сюда, чтобы решать эти проблемы, и как можно быстрее».

Главной причиной неудач Гаагской конференции оказалась крайне непримиримая позиция, которую заняла делегация Всемирной Ассоциации Национальных Обществ Собирателей Чемоданов (ВАНОСЧ). Пользуясь не только своим численным преимуществом, но и явным физическим превосходством, члены делегации ВАНОСЧ неоднократно срывали заседания конференции. К концу октября среди них выделилась группа так называемых «консерваторов», которые стали применять недозволенные методы убеждения, а в конце концов покинули зал заседаний и открыто встали на путь международного терроризма. Именно по этой причине организаторы конференции были вынуждены периодически менять место ее проведения. Некоторые заседания проходили в полулегальных условиях: о месте и времени их проведения участников извещали  персонально, непосредственно перед началом заседания.

Тем не менее участники первого международного форума, посвященного проблеме чемоданов, мужественно продолжали поиски разумного компромисса. В процессе этих поисков многие положения проекта, вызывавшие наибольшее число возражений, были из него исключены или заменены другими. В результате всех изменений Гаагская конвенция была наконец подписана и ратифицирована всеми странами и организациями-участницами, в том числе ООН и МККК, за исключением лишь ВАНОСЧ, делегация которой не принимала участия в двух последних заседаниях.

Как и следовало ожидать, нормы принятого в результате всех возможных компромиссов документа носили расплывчатый и декларативный характер, поэтому он не удовлетворил ни одну из  заинтересованных сторон. С выходом на политическую арену  новых субъектов международных отношений стал все чаще подниматься вопрос о необходимости либо внести существенные дополнения в соглашения, выработанные Гаагой, либо попытаться подойти к проблеме чемоданов с принципиально иной стороны.

В декабре 2000 года инициативная группа, образованная Всероссийским Комитетом по защите гражданских прав лиц, имеющих право на получение гражданства и ожидающих его получения, открыла научную конференцию в Рыбинске, предложив на обсуждение тексты проектов двух Дополнительных протоколов к Нью-Йоркской Конвенции о сокращении безгражданства от 30 августа 1961 г. Между прочим, критикуя результаты Гаагской конференции, инициаторы тверского форума заявили: «То, что столь долго обсуждавшиеся положения конвенции о запрещении консервации, рано или поздно должны были быть приняты, всем было ясно уже заранее. Но точно так же было заранее ясно, что эти положения мало что дадут как собственно чемоданным жителям, так и тем, кто заинтересован в защите своих прав снаружи. Гаагская конвенция серьезно затронула лишь интересы собирателей, чего, быть может, и вовсе не следовало делать, ибо теперь у нас появились непримиримые враги, опасные не только своим фанатизмом, но и тем, что не гнушаются никаким средствами в политике. До Гааги собиратели тоже не любили чемоданных жителей, но не за то, что они жили или хотели бы жить на Поверхности, а за то, что они портили их чемоданы. В качестве средства против расселения чемоданных жителей они придумали консервацию, хотя консервация – теоретически не единственный, да и не самый радикальный способ спасти чемоданы. Например, используя свои политическую смекалку и влияние в обществе, собиратели могли бы существенно поспособствовать переселению всех чемоданных жителей на Поверхность. Но они выбрали консервацию, как самое простое и дешевое (и к тому же – справедливость требует это добавить – самое безвредное для последних) средство. Теперь консервация запрещена, и собиратели уже не просто не любят, они ненавидят нас, причем опять-таки не за то, что мы живем или хотели бы жить на Поверхности (на это им, в сущности, наплевать), а за то, что мы, сами не зная зачем, приложили руку к ее запрещению.

Кроме того, у нас сложилось впечатление, что активисты Гааги  ломились в открытую дверь, требуя наделить бывших чемоданных жителями правами, которыми они, в соответствии как с международным правом, так и с внутренним  законодательством  большинства стран, уже и без того давным-давно обладают. Реальная проблема состоит лишь в том, как нам реализовать свои личные права, и в первую очередь – самое важное из них, право на гражданство, закрепленное статьей ст. 15 Всеобщей декларации прав человека, принятой Генеральной Ассамблеей Организации Объединенных Наций 10 декабря 1948 г. Ведь только благодаря своему гражданству отдельные лица могут в нормальном по­рядке требовать реализации и всех остальных своих личных прав, которые в большинстве цивилизованных государств закреплены  в конституциях».

Рыбинская конференция, начавшаяся по инициативе ученых, быстро переросла рамки научного форума. Государства и другие субъекты международного права, обеспокоившись происходящим, начали срочно присылать своих представителей, наделенных соответствующими полномочиями. Спор разгорелся с новой силой, уже на дипломатическом уровне.

Обсуждение Дополнительных протоколов продолжается по сей день, и конца ему в обозримом будущем не предвидится. На сегодняшнем этапе переговоров одним из главных камней преткновения стала терминология. Сначала противники протоколов навязали конференции схоластическую дискуссию об определении человека. Тем самым они фактически начали ревизию всего современного международного права, в котором, пожалуй, нет такого акта, который не содержал бы этого понятия или не подразумевал его. Еще одной излюбленной мишенью так называемых нео-гуманистов стал термин «улучшения», употребленный в пункте 5 проекта Протокола I, содержащем характеристику деятельности чемоданных жителей вне природной среды их обитания <…>

<…>

Что же касается ратификации Протоколов хотя бы одной из стран-участниц, то об этом пока не приходится и мечтать.

                                    (Из дайджеста «Международная жизнь – 2000» С. 55 – 69).

 

Приложение 5.
Еще раз к вопросу о черепных коробках

<…> Истинная мотивация столь нетипичного для чемоданных жителей поведения до сих пор не ясна, о чем свидетельствует  обширная научная литература, отражающая, к сожалению, пока неудачные попытки с самых разных строн подойти к этому вопросу. Живой интерес к нему проявляют не только этопсихологи, психолингвисты,  культурологи, но и представители богословской науки. В частности, в специально организованной  в сентябре прошлогогода беседе одного видного немецкого теолога, священника Общины Христиан из Штудтгарта д-ра Р.Ш. с представителями научной и творческой интеллигенции одной частной коллекции, местонахождение которой ее жители пожелали оставить неизвестным, вопрос о черепных коробках занял одно из центральных мест. Собственно, только жгучий интерес к этому вопросу и побудил д-ра Р.Ш. приложить максимум усилий к организации телемоста. Прежде всего, многих трудов ему и его помощникам стоило разыскать подходящие чемоданы: при помощи специальных методов этнолингвистики среди нескольких тысяч пользователей ICQ были выявлены предполагаемые чемоданные жители, после чего начались долгие переговоры с каждым из них лично. «Чем более скрытным оказывался респондент, - вспоминает д-р Р.Ш., - тем больший оптимизм он нам внушал: ведь нам нужны были настоящие чемоданные жители. Мы искали такую коллекцию, в которой никогда не принимались законы о выходе из Чемоданов и никто из жителей которой не только ни разу не бывал снаружи, но и не предпринимал никаких попыток заочно натурализоваться в стране нахождения коллекции[-62] . Наконец долгие поиски увенчались успехом: мы нашли именно такие Чемоданы.  Еще несколько месяцев ушло на то, чтобы добиться согласия на встречу: одной из характерных особенностей чемоданных жителей является то, что они готовы обсуждать что угодно, с кем угодно и сколь угодно долгое время, но – без процедуры и протокола. Любое предложение как-то зафиксировать результаты обсуждения вызывает у них настороженность и решительный отказ, как правило, ничем не мотивированный, если не принимать в расчет ничего не значащие отговорки, либо, за недостатком даже таковых, знаменитое чисто чемоданное «мало ли что».

Не буду утомлять читателя скучными подробностями, но в конце концов, ценой неимоверных усилий, нам удалось-таки уломать наших друзей из Чемоданов (надо сказать, что за время неофициальных переговоров мы успели с ними крепко подружиться и до сих пор сохраняем самые теплые и доверительные отношения). Дальше все прошло как по маслу: техническую сторону они полностью взяли на себя, и через два дня (!) встреча, о которой мы уже перестали и мечтать, состоялась».

Однако, как признается далее сам д-р Р.Ш., именно тот вопрос, который больше всего и интересовал ученого, так и остался для него «тайной за семью печатями». «При том, что на все остальные интересовавшие меня вопросы я получил совершенно четкие и однозначные ответы, стоило мне только завести речь о головах предков, беседа сразу же заходила в тупик. Мои собеседники начисто утрачивали способность к ясному и непредвзятому мышлению, которой так славятся чемоданные жители. Их ответы становились иррациональными и расплывчатыми (чтобы не назвать их уклончивыми). В некоторые моменты у меня даже складывалось впечатление, будто эти существа кем-то загипнотизированы, причем действие гипноза распространяется исключительно на их способность к ясному осознанию этого единственного, и, возможно,  не столь уж существенного для их повседневной жизни, пункта. Но только кому и зачем понадобилось это делать?

Во всем остальном, повторяю, они были на высоте.

<...>

Однако вопрос о черепных коробках не давал мне покоя, и, несмотря на то, что встреча явно затягивалась, о чем настойчиво напоминали мои секретари, я дал себе слово, что не сдвинусь с места, пока не разрешу эту загадку. Сначала я попытался завести разговор издалека и заговорил о том, как прекрасно, когда в народе развито бережное отношение к святыням. Они, как казалось, с готовностью похватили тему, начали поочередно высказываться о пользе бережливости и сошлись на том, что именно бережливость является одной из главных святынь, после Конституции, права востребования и всеобщего юридического образования.

<…>

Тогда я решил задать вопрос что называется «в лоб» и спросил:  «Верите ли вы в воскресение мертвых?». Они пришли в легкое замешательство, а затем  признались, что затрудняются вести разговор в религиозных терминах. «К сожалению, - сказал профессор X,  -  у нас не было возможности приобрести опыт оперирования такими понятиями,  поскольку в чемоданах нет религии в вашем понимании». 

Я сформулировал вопрос по-другому: «Хотели бы вы, чтобы все ваши умершие предки ожили?» Это породило еще больше недоразумений. Мне зачем-то стали объяснять, чем отличается процедура кремации от христианского погребения <…>.  Я понял, что, в принципе, мои собеседники готовы допустить возможность воскрешения, но только при наличии тела, ибо в процессе обсуждения одним из них было сказано: «Неужели вы думаете, что они могут просто взять и ожить сами, тем более, что от них остались одни головы? Конечно же, сами они этого сделать не могут». «А кто, по-вашему,  может  это сделать?» – спросил я. Этот, столь простой для христианина вопрос, привел моих собеседников в еще большее замешательство. Мне даже показалось, что они усмотрели в нем скрытый упрек себе, причем упрек не столько в том, что до сих пор не удосужились заняться оживлением своих покойников, сколько в злонамеренном уничтожении их тел, с тем чтобы еще более затруднить возможное  решение этой задачи в будущем. Они в буквальном смысле оправдывались передо мной, доказывая, что в чемоданах совершенно невозможно отвести место под кладбище. «Вы даже представить себе не можете нашей тесноты!» – говорили они. «К тому же у нас постоянно все перестраивается. – сказал г-н Y, архитектор. - Нам пришлось бы непрерывно заниматься перезахоронениями, и в результате от тел вообще ничего бы не осталось».  «Осталась бы одна труха» – уточнил другой участник встречи.  «Головы – и те доставляют массу проблем, - доверительно признался третий, - их постоянно приходится перетаскивать с места на место». «Зачем же вы это делаете?» - спросил я.  - «Чтобы не мешать строительству». -  «Нет, я хочу сказать, зачем вы вообще храните головы?» - «На всякий случай» - ответил г-н Y. Остальные полностью его поддержали, а кто-то добавил: «Мало ли что». Итак, я снова уперся в непреодолимую стену. <…>

Мне давно пора было ехать на встречу со своей паствой для вечерней проповеди, о чем в очередной раз напомнили мне мои секретари. Но я все-таки хотел во что бы то ни стало добиться ответа на мучивший меня вопрос.

«Хорошо, – сказал я. -  Вы, конечно, допускаете, что со временем станет возможным (неважно, естественным, или сверхъестественным способом, быть может, с использованием информации, содержащейся в черепах) полностью воссоздать всех, кто когда-либо жил в чемоданах, так, как будто они и не умирали. Что вы на это скажете?» - «К чему загадывать наперед?» – невозмутимо произнес д-р Z. Остальные при этом загадочно молчали. «Согласитесь, ведь это может произойти когда угодно, - продолжал я. -  Быть может, уже завтра, а быть может, и через тысячу  лет?»  Возражений не последовало, и это внушило мне надежду. Мне казалось, что я наконец-то ухватился за какую-то ниточку.  «Но, когда бы это ни произошло, пусть даже сегодя, а лучше все-таки завтра – назовем этот момент днем X, - что мешает, несмотря на это, попытаться дать этим черепам хотя бы еще одну, вторую  жизнь, а если удастся успеть  - то и третью, четвертую?».

«Поверьте, что в этом нет никакой необходимости, – ответил д-р Z, хирург-травматолог. -  Черепами нас природа не обделила. Известны единичные случаи рождения младенцев с пустой головой, но чтобы совсем без головы – такого не случалось. И даже в случае травмы, все равно, кто же согласится носить голову покойника! Уж лучше искусственную». 

Я поспешил заверить своих собеседников, что имел в виду совсем другое, а именно, использование этих предметов в хозяйстве. Но и это не вызвало у них энтузиазма. <…> 

«Я слышал, что в чемоданах превыше всего ценят время, разве не так?»  - сказал я, и тут же осознал, что попал впросак. Чемоданные жители поняли мой вопрос как напоминание о том, что встреча затянулась, и начали деловито собирать свои бумаги, окончательно утратив интерес к происходящему. Поэтому последняя моя тирада прозвучала как глас вопиющего в пустыне: меня уже почти никто не слушал. «Но столь высоко ценя время, - говорил я, -  не задумывались ли вы о том, что и время умерших, время их ожидания дня Х, должно быть наполнено каким-то рациональным смыслом? Ведь наверняка можно придумать какое-нибудь совершенно безвредное для них применение, так чтобы в любой момент, как только они будут востребованы, они cмогли предстать в полной сохранности. Но чтобы до этого момента Время, этот бесценный дар,  не проходило для них впустую…»

«Вы уж нас простите, коллега, но для нас время действительно имеет очень большое значение. А для них уже все совсем иначе», - сказал профессор X, после чего  чемоданные жители дружно откланялись и покинули студию <…>».

(Этнокультурные исследования. Сб.ст. М., 2000. №3. С. 55 – 69).

Приложение 6.
О СУДЕ

«<...> Принцип равноправия и состязательности сторон в суде получил самое полное выражение в Чемоданах, как в гражданском, так и в уголовном судопроизводстве. Даже во время обвинительной речи прокурора и оглашения приговора суда как сам обвиняемый, так и его родственники, знакомые и все желающие, не говоря уж о защитнике и членах суда, имеют полное право перебивать выступающего, возражать ему, задавать какие угодно вопросы, в том числе каверзные и не имеющие никакого отношения к делу, рассказывать истории и т.п. Лишены этого права только присяжные заседатели[-63] .

Пользуясь указанной особенностью судопроизводства, а также тем, что для большинства правонарушений в чемоданах установлены очень короткие сроки давности, подсудимые нередко ухитряются избегнуть наказания, всемерно затягивая судебное разбирательство.  Разумеется,  это им удается  не всегда. В конечном счете, все зависит от того, какую позицию займет публика. Если подсудимый ей не симпатичен, то, сколь бы занимательные истории ни рассказывали он, его друзья и знакомые либо специально нанятые им лица, их просто освищут и заставят выслушать приговор».

                                                           (Хрестоматия по истории уголовного процесса. М,
                                                             2000. С. 55 – 69)

«<...>Cудебные слушания для чемоданных жителей являются одним из любимейших способов времяпрепровождения, а здание суда – самым посещаемым общественным местом <...>

Однако нельзя на основании этого согласиться с распространившимся в последнее время мнением о том, что, дескать,  суд в чемоданах занял место театра, «вытеснив его наружу». 

Как и во всяком увлечении, в увлечении чемоданами не стоит доходить до крайностей, думая, что все самое интересное в нашей собственной культуре обязательно пришло оттуда, или, как любят теперь выражаться, «вышло изнутри».  Тем более, что такой подход плохо согласуется с историческими данными. 

В частности, достоверно известно, что театральное искусство в чемоданах, в противоположность суду, никогда и не получало особого развития.

Связано это, по-видимому, с тремя  природными  качествами чемоданных жителей: впечатлительностью, активностью и честностью.

<...> Природная впечатлительность чемоданных жителей выражается в том, что страх, сострадание и другие подобные аффекты, вызываемые театральными постановками,  для большинства из них чреваты нервными срывами и различными физическими недугами, а в некоторых случаях даже еще более серьезными последствиями. Поэтому посещать театр могут весьма немногие из них <...>.

<...> В силу своей природной активности   чемоданные жители  не способны долгое время оставаться в роли пассивных наблюдателей <...>

Наконец, их природная честность не позволяет им мириться с мыслью, что все, происходящее на сцене, является вымыслом <...>

Во всех этих трех отношениях суд представляет собой полную противоположность театру.

Во-первых, в суде, в отличие от театра, всегда заранее известно, что все окончится хорошо, поскольку в любом случае восторжествует либо справедливость, либо милосердие, так что можно ни о чем не волноваться.

Во-вторых, каждый из присутствующих может принять активное участие в судебном процессе и существенно повлиять на его исход, как обычно и случается.

В-третьих, ни у кого не возникает сомнения, что все, что происходит в зале суда, происходит на самом деле <...>»

                                                                       (Хрестоматия по истории театра. М., 2000.
                                                                         С. 55 – 69).

Приложение 7.
ОБ УМЕ
(из сочинения неизвестного автора ХХ века)

<...> В основе западной кейсологии лежит представление о том, что ум чемоданного жителя представляет собой не сущность, а свойство, или способность, в равной степени присущее как телу, так и голове, или же, что по своим следствиям значит почти то же самое, некоторое отношение, или связь между головой и телом. В основе этого представления лежит догмат о том, что (вероятно, по аналогии с жителями поверхности) у чемоданного жителя  источником ума является не тело (или не только тело), но (и) голова.

Позиция восточной чемологии, на первый взгляд, кажется более экзотичной и трудной для понимания, почему и не разделяется большинством, хотя и стоит гораздо ближе к истине <...> Напомним, что родина чемоданов – не Запад, а Восток, само слово чемодан (zamedan) пришло к нам из персидского.  Изучение чемоданов также началось на Востоке и до известного момента проходило в рамках единой традиции.

<...> Именно вопрос об исхождении ума стал причиной расхождения между Востоком и Западом, которое теперь, к сожалению стало уже непреодолимым (разве что Запад согласится признать свои заблуждения, но на это надеяться не приходится[-64] ).

Восточные чемологи стоят на том, что ум, будучи одной природы с головой и телом, представляет собой не свойство и не  отношение, но сущность того же порядка, что и тело, и голова. Однако, во избежание смешения понятий, по отношению к таким сущностям, как тело, голова и ум, отцы-основатели учения о чемоданах решили использовать греческое слово  ипостась, которое, хотя и означает тоже «сущность», но может использоваться в и несколько ином смысле, благодаря тому, что это другое слово. Благодаря этому появилась возможность говорить, что ум чемоданного жителя, будучи по сущности тем же самым, что и  голова и тело, представляет собой, наряду с ними, одну из трех ипостасей чемоданного жителя[-65] . Если бы не опасность недоразумения, связанная с тем, что слово лицо уже используется для обозначения определенной части головы[-66] , можно было бы сказать, что чемоданный житель, будучи единым по своей сущности, существует и может выступать в трех лицах: в виде тела, головы и ума. Именно этот смысл и призвано выражать слово ипостась.

В целом же отношение между телом, головой и умом таково, что, как  и у всех иных живых существ, голова порождается телом, а ум от него исходит. Это ни в коем случае не следует понимать в том смысле, что на каком-то этапе онтогенеза тело существует без головы и без ума. Оба процесса происходят одновременно и одномоментно, а точнее сказать, даже вне всякого времени. Если мы рассмотрим чемоданного жителя в момент рождения,  а еще лучше  в момент зачатия, то увидим, что он уже заранее наделен и телом, и головой, и умом, хотя и то, и другое, и третье находятся  в зачаточном состоянии. Более того, ум известным образом участвует в порождении головы, определяя состав ее содержимого, а исхождение ума, в свою очередь, невозможно себе представить без существования последней, так как в этом случае мы не могли бы сказать, что это «ум чемоданного жителя», а должны были бы вместо этого говорить: «ум тела чемоданного жителя».

С другой стороны, ум ни в коем случае не может исходить от одной лишь головы, как считает некоторая часть кейсологов. Приняв это допущение, мы, вместо безобидного упрощения, получили бы ложную теорию, которая неизбежно привела бы нас к дуализму головы и тела. В самом деле, приняв, что ум исходит только от головы, мы вынуждены были бы, вслед за этой частью кейсологов, допустить, что тело чемоданного жителя  является не более чем атавизмом, который отомрет с развитием техники, став ненужной обузой, напрасно потребляющей продовольственные ресурсы. К тому же мы не смогли бы объяснить несомненных фактов, состоящих в том, что временное отсутствие головы не мешает чемоданному жителю узнавать о происходящем, принимать осмысленные решения и  даже иногда приводить их в исполнение, а именно в тех случаях, когда это не требует использования находящихся в голове инструменов и участия других лиц. 

К не менее абсурдным следствиям приводит допущение исхождения ума равным образом от головы и от тела. Тогда мы либо получаем два различных ума, чего, как мы видим, на самом деле нет, поскольку поведение чемоданного жителя, независимо от того, какой из своих физических частей он представлен, отличается завидной последовательностью, либо приходим к тем же затруднениям, которые вытекает из предыдущего допущения, а именно, если ум с тем же успехом, что и от тела, может исходить из головы, то функции тела легко сводятся к рутинному труду и  собственным отправлениям.

Согласно учению чемологии, будучи едиными по своей природе, тело, голова и ум имеют единую волю, источником которой является тело. Голова не может высказывать ничего, что противоречило бы желаниям тела и умному промыслу. Схематизируя истину, можно сказать, что тело принимает решения; голова, используя речь и убеждение, дает им понятийное оформление и тем самым приобретает соделателей, а также предоставляет средства для практической реализации задуманного в виде необходимых инструментов (недаром отцы-основатели, говоря о голове, любили употреблять философское понятие Логос[-67] );  ум же промышляет на всех этапах этого процесса, от принятия решения до его претворения в жизнь, участвуя во всех действиях, совершаемых чемоданным жителем.

Конечно, это тоже упрощение, но более безобидное, чем то, к которому прибегают западные специалисты. По крайней мере, оно не вступает в явное противоречие с данными о том, как относятся к затронутому нами вопросу в самих чемоданах.   Например, известно, что во все времена и при любых законодателях тело и голова чемоданного жителя обладали равной правоспособностью[-68] . Если бы голова могла иметь особое мнение или говорить что-то от себя, никто не разрешил бы ей, например, самостоятельно заключать сделки или свидетельствовать в суде. С другой стороны, в случаях, когда использование головы, в силу объективных обстоятельств, невозможно (например, гражданин является инвалидом или имеет незакрытую судимость), нотариус может исходить из его письменного волеизъявления, а  суд - использовать письменные  показания, которые имеют такую же силу, как и устные. Что же касается требования персонального (то есть целостного) присутствия для подсудимого и членов суда в уголовном процессе, то такое требование существовало не всегда и появилось в процессуальном законодательстве сравнительно недавно, как ответ на участившиеся случаи уклонения от справедливого наказания со стороны осужденных. Поскольку  судебные и правоохранительные органы не вправе ни под каким предлогом удерживать колпачок подсудимого, преступнику ничего не стоило  сразу же после суда, посредством своих дружков, беспрепятственно получать его и жить припевающи вплоть до истечения срока давности.

Иногда приходится слышать, что норма о персональном присутствии все-таки введена неспроста и «что-нибудь да значит», недаром же ее предпочли, когда существует, казалось бы, такая, более естественная и легко осуществимая альтернатива, как заблаговременное отъятие и удержание головы.  Под этим «что-нибудь да значит» подразумевается обычно следующее:  поскольку правонарушения совершаются, как правило, не от большого ума, а решение суда выносится в строгом соответствии с законом, то есть в каком-то смысле формально, и значит, тоже особой умственной активности не требует, персональное присутствие пытаются использовать в качестве примера того, что между головой и телом существует более тесная и необходимая связь, чем между ними обоими, с одной стороны, и умом, с другой. 

Но те, кто так говорит, исходят из собственных представлений о правосудии. Если бы кто-нибудь в чемоданах и предложил ввести такую меру, как предварительное лишение головы, так сказать «на всякий случай»  (дескать, пока там суд да дело, а приговор фактически уже приведен в исполнение),  это предложение  было бы единодушно и с негодованием отвергнуто как противоречащее принципу презумпции невиновности, который в чемоданном угловном праве играет чрезвычайную роль, наряду с еще некоторыми другими принципами, дающими определенные преимущества обвиняемому. Так, исключительно из благорасположения к подсудимому[-69] , требование персонального присутствия распространили и на  членов суда.

Таково, вкратце, учение восточной чемологии и таковы ее основные расхождения с воззрениями кейсологов, то есть представителей западной традиции описания и изучения чемоданов.

В последнее время в кейсологии все больший вес начинает приобретать направление, представители которого описывают ум в виде какой-то чуть ли мистической силы,  при помощи которой чемоданные жители сообщают друг другу свои мысли, а также воздействуют на людей, либо в виде особого эфирного вещества с высокой проникающей способностью, которое при желании может заполнить собой все пространство, как внутреннее, так и внешнее по отношению к чемоданам.

С этими заблуждениями тем труднее бороться, что для их обоснования используются, наряду с очевидным вымыслом, и истинные факты.

То, что ум не имеет физической формы и определенного местоприбывания, столь же верно, как и то, что чемоданные жители способны к безмолвному общению между собой и обладают несомненным талантом привлекать на свою сторону всех, с кем вступают в контакт. Все это, безусловно, так и есть. Вымыслом  является лишь то, что чемоданные жители, якобы, могут влиять на нас, не прибегая к помощи речи, на каком угодно расстоянии и даже сквозь чемоданы.

Если бы это было так, то они, прежде всего, не имели бы сейчас стольких врагов и ненавистников.

На самом деле та легкость, с которой они оказывают влияние на людей и приобретают себе друзей, объясняется в первую очередь их энергией, затем - личным обаянием, дружелюбием и способностью убедительно излагать свои мысли, то есть качествами, которые и мы легко могли бы у них перенять, если бы только постарались. Но это не имеет ничего общего с передачей ума в виде какого-то подозрительного вещества, насильственно вливаемого в голову человека (как правило, во время сна), после чего такой человек уже не принадлежит самому себе и слепо выполняет волю Чемоданов[-70] .  Что касается безмолвного общения между собой, то, если бы оно осуществлялось путем непосредственного обмена частями ума, или умами (по типу того, как происходит в чемоданах обмен инструментами), то чемоданные жители в результате такого обмена утрачивали бы свою индивидуальность,  чего на самом деле не происходит (на что, кстати, и указывает Чемодаса, говоря, что ум – это не вещь и обмену не подлежит). Сколько бы они ни обменивались между собой суждениями или информацией, каждый из них после такого обмена остается самим собой, полностью сохраняя свою личность и свое гражданское состояние.

Таким образом, при всех описываемых явлениях происходит не переход ума как такового от одного физического субстрата к другому, будь то тело или голова (кому бы она ни принадлежала), но действие ума, который, сам оставаясь неизменным как по своей природе, так и по принадлежности определенному субъекту, осуществляет это действие при помощи энергии, присущей чемоданному жителю в целом. 

Иными словами, по отношению к уму должен применяться тот же способ рассуждений, что и по отношению к двум другим ипостасям чемоданного жителя. Когда мы наблюдаем тело за работой, мы не говорим, что работа и есть само тело. Когда мы наблюдаем лицо, произносящее слова, мы не говорим, что произносимые слова и произносящее их лицо – это одно и то же. Равным образом и содержимое головы, которое может не раз меняться на протяжении жизни, никому не придет в голову отождествлять с самой головой. Точно так же несомненные проявления ума, обнаруживаемые чемоданными жителями  и в работе, и в суждениях, и в подборе инструментов, и во всей прочей своей деятельности, следует причислять не к самому уму, но к его действиям.

Некоторые уроженцы Поверхности, которым довелось встречаться с чемоданными жителями и завести среди них друзей, рассказывают, что нередко при одной мысли об определенном чемоданном жителе у них возникает «эффект присутствия», то есть ощущение, что этот чемоданный житель находится где-то рядом и даже беседует с ними, отчего они, как правило, испытывают радость.  Безусловно, этот эффект следует приписать действию ума, который поистине, как верно и совсем не метафорично выразился Упендра, «витает где желает». Но было бы неверным говорить, по примеру западных мистиков, что в этих случаях ум чемоданного жителя проникает в нас и сливается с нашим собственным умом. Этого не может быть хотя бы уже потому, что наш ум имеет совсем иную природу, поскольку мы – не чемоданные жители.

Из сказанного ясно, что чемоданные жители, точно так же, как и мы, разве что, быть может,  несколько позднее и с иной целью, которой нам знать не дано, созданы по образу и подобию Божию, и нет никаких оснований наделять их какими-то сверхъестественными способностями, а уж тем более обвинять в связи с потусторонним миром.

(Источник: не приводится по просьбе автора, пожелавшего остаться неизвестным)

 

Приложение 8.
О ВЕЩАХ

<…> Вообще, замечено, что технические и культурные новинки появляются в Чемоданах примерно в то же время, что и на Поверхности, но пока точно не установлено, происходит ли это чуть раньше, или чуть позже. Те, кто считает это принципиальным (а таких большинство), разделены в настоящее время на два противостоящих и весьма воинственно настроенных  лагеря. 

Представители первого лагеря старательно  подбирают факты, которые, по их мнению, доказывают, что внутри Чемоданов наука и техника развиваются с отставанием. На основании этого они  заключают, что чемоданные жители не способны изобрести ничего нового, а только механически копируют природные вещи, и даже более того, что сама природа Чемоданов вторична, поскольку она лишь  воспроизводит то, чего мы достигаем благодаря собственным усилиям и свободной воле, которой обитатели чемоданов, в отличие от нас, лишены. Это так называемая «центростремительная» модель взаимодействия двух культур – внутренней и наружной.

Второй лагерь составляют те, кто убежден, что культура чемоданов развивается с опережением. Как и их противники, они аппелируют к достоверным фактам. На основании  своих наблюдений они приходят к выводу о вторичности нашей собственной культуры.  Но, когда дело доходит до объяснения того, каким образом культурные явления переходят из «внутреннего плана» в «наружный план» (согласно их собственной терминологии), сторонники «центробежной» модели не могут обойтись без привлечения мистических сил.

Обе точки зрения представляются одинаково ошибочными, хотя бы уже потому, что  их защитники в своих доказательствах ссылаются на две совершенно различные группы фактов: те, кто защищает «центростремительную» модель, старательно игнорируют факты духовной культуры, а их противники, похоже, не знакомы с историей технической мысли. 

Наша собственная позиция состоит в том, что две культуры, наружная и внутренняя, развиваются параллельно и совершенно независимо друг от друга, хотя, возможно (по крайней мере, в обозримой исторической перспективе), в одном и том же направлении. Пытаться объяснять наблюдаемые соответствия с точки зрения физической или иной причинности представляется, по меньшей мере бессмысленным, поскольку настоящее взаимодействие этих двух культур началось только в современную эпоху, благодаря изобретению современных средств связи <…>

(Философия и социология науки и техники. Сб.ст. М., 2000. С. 126 – 129)

 

Приложение 9.
 Э.Гранатов. УРОК ИСТОРИИ: КРЫМСКАЯ ВОЙНА И
ТАБЛИЦА МЕНДЕЛЕЕВА[-71] 

На днях, разбирая годовые завалы на своем рабочем столе, наткнулся на «Собирателя Чемоданов». Открыл на случайной странице – и прочел  о Менделееве.

Все-таки спасибо тому, кто собрал все это дерьмо под одной обложкой: по прочтении многое становится ясным.

Что же мне, председателю РНГП, стало ясным по прочтении книги о Д.И.?

Расскажу по порядку.

Первое. Как ни темнит ее автор, сколько он ни вертится, как уж на сковородке, страстно желая, и в то же время смертельно боясь вслух сказать правду (такое раздвоение личности – типичная черта каждого чемофила), сквозь напускаемый им туман словоблудия со всей очевидностью проглядывает важный для нас исторический факт.

Факт этот состоит в том, что любимец школьных химичек дедуша Менделеев, оказывается, не только собирал чемоданы (читай: «коллекционировал и/или собственноручно изготовлял»), но еще и разводил чемоданных жителей. В этом «невинном» занятии ему активно помогала любимая женушка – Анна Ивановна. Что касается первой жены, то она, как всякая нормальная женщина, узнав об этом извращении, не задумываясь дала развод.

 

(В скобках замечу, что семейка Менделеевых, построившая свой чемоданный рай на руинах первой, настоящей семьи – насколько мне известно, даже продажная РПЦ своего же попа лишила сана за то, что он освятил  второй брак Дмитрия Ивановича, -  пустила цепкие побеги, которые вот уже на протяжении целого века, разрастаясь вширь и ввысь, глушат все по-настоящему ценное в русской культуре.

Ахтунг:

Прошу товарищей взять на заметку: все потомки и свойственники Менделеева, особенно по линии  Анны Иоановны, являются идеальными моральными объектами для больших и малых акций РНГП.

К сведению организаторов акций: Как отличить этих типов? Очень просто. Для них характерны следующие фамильные черты:

а) сиплый и/или писклявый голос;

б) как правило, хороший цвет лица и ухоженный вид;

в) врожденная склонность к долгожительству;

г) вообще повышенная живучесть и приспособляемость к любым властям;

д) плюс к этому особый талант заводить дружбу с власть имущими, причем неважно,  кто это: «гений русской бюрократии» С.Ю. Витте или палач Назарбаев).

 

Второе, что не вызывает у меня сомнений: чемоданные жители завелись у Менделеева не где-нибудь, а именно в Крыму.

Во-первых, на это прозрачно намекает сам автор, говоря, что именно там Менделеев «впервые приобщился к чемоданам».

Как понимать это «приобщился»? Неужели нельзя было прямо написать, как было на самом деле: «впервые вступил в контакт с паразитами»?

Но оставим все недомолвки на совести автора. Как известно, среди так называемых химиков (другое название чемофилов), бытует непонятно на чем основанное предание: у кого, дескать заводятся чемоданные жители, тот автоматически вместе с ними приобретает что-то вроде благодати, или божьего благословения, а правильнее сказать, как бы невидимую охранную грамоту, вроде каиновой печати. Такой человек, якобы, никогда не будет болеть и не умрет насильственной смертью, станет сильным, смелым, решительным, во всех делах ему будет сопутствовать удача и т.д. и т.п. Кто заинтересован в том, чтобы эти юродивые верили в подобные сказки, думаю, объяснять излишне. Тем не менее, в случае с Менделеевым (и его потомками от Анны Иоанновны) мы видим, что это действительно так.

Иначе чем объяснить удивительную метаморфозу, происшедшую с ним в Симферополе? Чахоточный студент-недоучка, который, стоя одной ногой в могиле, все никак не решался подойти к Пирогову, из страха, что тот ему невзначай что-нибудь отрежет, вдруг ни с того ни с сего, во-первых, осмелел до наглости, во-вторых, непонятно каким образом выздоровел. Как такое могло произойти? До Симферополя он отдавал концы и харкал кровью. А после Симферополя – уже больше ни разу в жизни не только не харкнул, но и не чихнул, даже после полета на шаре под проливным дождем. Более того, начал делать бешеные успехи во всех областях науки и техники!

Может, на него так благотворно подействовал крымский климат? Да нет, непохоже. Наши ребята, которые провели эту зиму в симферопольском централе, говорят, что климат там на протяжении большей части года гнилой и скверный. В таком климате не только больной не выздоровеет, но и здоровый отбросит копыта. Недаром до революции туда отправляли всех безнадежно больных, чтоб уж больше с ними не возиться. Классический  пример – Чехов. Но надо учесть, что Чехова отправили в Ялту. А Ялта и Симферополь – это как Клондайк и Кулунда, хотя и близко.

 

Кстати, еще о Симферополе. Если Севастополь – это город-герой, город русской славы, то Симферополь всегда был городом-паразитом, городом-подлецом, городом-штрейкбрехером и городом русского позора. Так было во все времена, вплоть до последней войны: Севастополь держал оборону до последнего, а Симферополь первым выбросил белый флаг и сдался немцам.

(Между прочим, слово «Севастополь» по-гречески означает Город славы, а слово  «Симферополь» -  Город-собиратель. Странно, не правда ли?)

 

Думаю, дело было так. После визита к лейб-медику Менделеев, тогда еще никакой не коллекционер, и уж тем более  не ученый, а просто заморенный студентишка, который половину учебного времени провалялся на больничной койке, собрал свои монатки и отправился в Симфи. Само собой, чемоданов у него было не один и не два. Во-первых, вряд ли он надеялся, что вернется живым, поэтому забрал с собой все что имел. Во-вторых, поскольку он был все-таки, хоть и не доучившийся, но химик, при нем, конечно, были всякие колбы, банки и прочая химическая дрянь. Понятно, что без чемоданов он бы всего этого не довез.

По прибытии в город-собиратель он распаковал чемоданы и сложил их один в другой, чтоб сэкономить жилплощадь. Понятно, что остановился он либо в дешевейшей гостинице, либо у дальних знакомых, но уж никак не в трехэтажных хоромах, хотя бы уже потому, что первый трехэтажный дом в Симферополе появился только после революции. Потом, как мы знаем, ему долго было не до чемоданов. А когда в Симферополе делать стало больше нечего, и пришла пора собираться в путь,  выяснилось, что чемодан у Мити остался только один, так называемый «последний», да и тот еще неизвестно, в каком состоянии. Денег на новые чемоданы у него, естественно, не было, и ему ничего не оставалось, как научиться делать их своими руками.

Что было в промежутке между распаковыванием чемоданов по  приезде в Симферополь и их упаковыванием для отъезда в Одессу, - почему и от чего завелись чемоданные жители, как произошел первый контакт,  как развивались дальнейшие отношения, и т.д., - обо всем этом мы никогда не узнаем.

Могу предположить, что, может и не сразу, но они поладили. Дмитрий Иванович быстро смекнул, что теперь от него в жизни требуется только одно – своевременно обеспечивать своих новых друзей «естественной средой обитания». Выросший в многодетной семье, он не был белоручкой и быстро освоил новое ремесло.

Дальше, как мы уже знаем, все пошло как по маслу.

Третье, что лично для меня ясно как день, к тому же вытекает из вышесказанного: так называемый «ученый», а на самом деле проходимец и авантюрист Дмитрий Иванович Менделеев лично не сделал ни одного из приписываемых ему открытий.

Всю свою так называемую «творческую жизнь» он делал только чемоданы и ничего кроме чемоданов. А сведения, которые сообщал научной общественности под видом собственных результатов, получал в готовом виде от чемоданных жителей.

Короче, не он предсказал галлий. Может, француз и обсчитался, но зато он сам, лично, рискуя жизнью, лазил по Пиренеям, ободрал себе все локти и коленки, пока разыскал эту цинковую обманку. Потом двое суток не вылезал из лаборатории. А Дмитрий Иванович в это время удил воблу в своем поместье, рассылал повсюду телеграммы или катался на воздушном шаре.

Не он открыл периодический закон. Да и что там оставалось открывать, после того, как все уже было просчитано заранее другими? Оставалось только расположить элементы в порядке возрастания. Но думаю, и в этом ему помогли. Говорят, в Чемоданах химия на высоте. По сравнению с их веществами наш «коктейль Золотова» - это просто молочная смесь для грудничков.

Не он изобрел «Московскую особенную», чтобы вместе со своим приятелем Витте спаивать русский народ.

Кстати, кто видел портрет Витте, тому не могло не броситься в глаза поразительное сходство в прикиде обоих друзей: у Витте – тот же седой косматый хаер до плеч плюс борода, усы и бакенбарды! Представляю, сколько под ними можно было напрятать чемоданных жителей[-72] !

Вот откуда  и пошел развал и бардак на Руси. Как ни бился потом Столыпин, а уже ничего не успел исправить. Кстати, во всех покушениях на Столыпина использовались взрывные устройства, и погиб Петр Аркадьевич, как мы хорошо знаем, от взрыва, а убийца его, некто Богров, был таким же «волосатиком», как Витте и Менделеев, только значительно моложе и зеленее. Действовал он как простой зомби и даже на суде не смог дать толковых показаний.

К сведению тех, кто не в курсе: Столыпин стригся коротко, так же,  как Гитлер,  я и Мао.

Те, кто не изучили как следует нашей платформы, могут мне возразить: ведь и Карл Маркс был «волосатиком».

Верно! Вот почему мы никогда и не называли себя марксистами.

Мы – ленинцы. А Ленин, как известно, был лысым. Мы провели уже несколько «чисток» в нашей партии: тех, у кого волосы отрастают ниже ушей, заставляем либо стричься, либо вязать хвосты. Что же касается товарища Че Гевары[-73] , то с ним еще надо разобраться. Его имя и прическа внушают лично мне серьезные подозрения.

В заключение добавлю пару слов лично о себе. Когда я учился в школе, у меня всегда была двойка по химии. Я ненавидел этот предмет за дурные запахи из пробирок и изо рта старой девы - училки, за подозрительную символику, а больше всего - за тяжелый портрет самодовольного старика, который однажды, когда я стоял у доски,  вдруг ни с того ни с сего свалился прямо на меня и ударил углом по голове.

Выйдя из больницы, я, вместе с двумя друзьями, ночью тайно пробрался в кабинет химии. Сначала мы нанесли свое граффити на портрет этого мудака, который как ни в чем не бывало опять красовался на старом месте, рядом с пресловутой  таблицей. Потом начали сливать на пол реактивы. Мы собирались просто перебить посуду и мирно разойтись по домам, чтобы не нарушать законов Российской Федерации (тогда - РСФСР). Довершить задуманное нам помешал невероятной силы взрыв, от которого повылетали все стекла не только в кабинете химии, но и в доме напротив. Одному моему другу оторвало ухо, другой до сих пор ходит со вставным глазом. Я же в тот раз отделался контузией.

Так из-за Менделеева я дважды попадал в больницу и остался на второй год.

С партийным приветом,

Э.Гранатов

 

Высказаться?

© Ольга Ляшенко
HTML-верстка - программой Text2HTML


 [-1]А именно в одном из Приложений к Л-1, озаглавленном «Еще раз к вопросу о черепных коробках». – сост.

 [-2]Вещные книги – книги, имеющие естественное происхожение, как и прочие вещи, в отличие от книг искусственных, произведенных и изготовленных человеком. – сост.

 [-3]Чем, возможно, и объясняется отсутствие у этого народа каких бы то ни было этнических амбиций. – сост.

 [-4]Религии в Чемоданах возникли  между принятием первых поправок к Конституции, разрешающих нарушение целостности Последнего Чемодана в случае крайней необходимости и только по решению суда  (3 Чем.: 13 – 14), и принятием Закона «О свободном выходе из Чемоданов» (Исх.: 3), незадолго до потопа (БС-1: 8). - сост.

 [-5]Вообще говоря, в чемоданах представлена вся таблица Менделеева, они содержат все вещества и  элементы, какие только есть в природе: кожу, дерево, картон, ткань, металлы и т.д. То, что не содержится в чистом виде, можно выделить химическим путем. Понятно, что это касается только натуральных, фибровых чемоданов. Излишне напоминать о том, что в  синтетических чемоданах чемоданные жители не заводятся, хотя бы уже потому, что такие чемоданы, собственно говоря, никто и не коллекционирует. – сост.

 [-6]О потопе говорится в 2Л:20; 1И: 8, 10; 2С: 10; 3С:10; БС-3:7; 5С:1. – сост.

 [-7]О наличии у чемоданных жителей таких способностей сообщается в комментарии к 1П:7. – сост.

 [-8]Идеалистами младофилософы называли всех своих оппонентов вместе взятых, независимо от их философских и прочих воззрений. – сост.

 [-9]У чемоданных жителей напряженная умственная деятельность сопровождается сильным повышением температуры на поверхности черепной коробки. Под влиянием творческого подъема голова раскаляется настолько, что может послужить источником пожара. Среди прочих противопожарных мер, которые подробно описаны в 2Ч:17, в Чемоданах практикуется бесплатное предоставление представителям творческих профессий  холодильных камер в специально оборудованных зданиях. Как сообщается в комментарии к 1П:7, эти здания официально называются центрами безопасного творчества. В народе же их зовут просто холодильниками. – сост.

 [-10]Клавдий – краткое  имя Г.Ф.Подкладкина (см. наш комментарий к 2С:11). – сост.

 [-11]Сангха (санскр.) – община верующих; здесь, вероятно, имеются в виду просто ближайшие, самые первые  ученики Г.Ф.Подкладкина, поскольку понятно, что в то время, о котором идет речь в этом месте, Сангха в собственном смысле еще не существовала. – сост.

 [-12]О том, как в это время Чемоданы выглядели снаружи, см.: 1П:22;  1Л11; 2Л:12-13. – сост.

 [-13]«Учитель» – партийная кличка Г.Ф.Подкладкина. – сост.

 [-14]Речь идет об уже упоминавшихся первых поправках к Конституции, разрешивших в исключительных случаях и не иначе, как по решению суда, вскрывать Последний Чемодан (3 Чем.: 13 – 14). – сост.

 [-15]Имеются в виду люди, не получившие никакого образования, кроме среднего юридического, которое в Чемоданах  является всеобщим и обязательным. – сост.

 [-16]В Чемоданах испокон веков и вплоть до Потопа не существовало даже подобия сельского хозяйства, а продукты питания вырабатывались исключительно химическим путем. - сост.

 [-17]Г.Ф.Подкладкин имеет в виду логистику,  а точнее, логистическую статистику. – сост. – См.: ЛЛ-в; Лст.  сост.

 [-18]Бездарями в Чемоданах назвают тех, у кого в голове при рождении не находят ничего, кроме какой-нибудь из библейских книг. В чемоданном языке это слово не имеет негативной коннотации, поскольку степень природной одаренности никак не отражается на умственных и прочих способностях, а врожденная бездарность легко компенсируется благодаря вещевому обороту. – сост.

 [-19]Сатьявада- в переводе с санскрита означает «Знающий Истину» (см.: 3С:16) – сост.

 [-20]Как говорится в Приложении 5, относимом к 3Ч:15, «судебные слушания для чемоданных жителей являются одним из любимейших способов времяпрепровождения, а здание суда – самым посещаемым общественным местом». – сост.

 [-21]Свами – самая нижняя ступень в иерархии Достигших той или иной Йоги в общине учителя Сатьявады (см: 3С:11). – сост.

 [-22]Обычно воду в Чемоданах выделяют химическим путем из других веществ. – сост.

 [-23]В Индии, Тибете, Непале и других местах, где исповедуют буддизм, Татхагатами издревле называют тех, кто достиг и Просветления, и Освобождения. – сост.

 [-24][1] См.: 2С:16. – сост.

 [-25]Комитет защитников молодежи от тоталитарных сект. – сост.

 [-26]Ассоциация родственников, друзей и просто знакомых душевнобольных «Вера, Надежда, Любовь». – сост.

 [-27]Мф. 24: 37 – 39. - сост.

 [-28]Данное место допускает двоякое толкование: с одной стороны, это ни к чему не обязывающая парафраза на известное изречение Иоанна Предтечи (Мф. 3: 11-12), но с другой стороны, огонь и лопата в Чемоданах испокон веков служили символом смерти. Это огонь крематория и погребальная лопатка, при помощи которой пепел усопшего ссыпают в его же черепную коробку. Не удивительно, что именно на это место чаще всего ссылалось впоследствии обвинение в процессе по делу о Потопе.– сост.

 [-29]Это предсказание исполнилось в точности: около трети жителей Чемоданов погибло во время Потопа, затем две трети оставшихся покинулиЧемоданы после принтия Закона «О свободном выходе». – сост.  

 [-30]Это место также использовалось впоследствии обвинением против Учителя Сатьявады.- сост.

 [-31]Чистый Свет означает переход сознания из физического тела в астральное, попросту уход в Астральный мир. – сост.

 [-32]Перепечатано без изменений из «Вестника Святых Небес». №3. С. 1 – 3. – сост.

 [-33]Грихастха в переводе с санскрита означает «домохозяин». Так обычно называли крестьян-вайшьев. – сост.

 [-34]Имеется в виду Маргарита Илларионовна Подкладкина, бывшая жена Г.Ф.Подкладкина,  секретарь суда (1С:6 и далее). – сост.

 [-35]Этот культ просуществовал недолго. Очень скоро он был осужден как ересь, а на художника, писавшего «Спасение на водах», как выяснилось, по собственному своему вдохновению, наложена суровая эпитимия. – сост.

 [-36]Макиавелли-ши, старейший член Корпорации Истины, один из ближайших помощников учителя Сатьявады, в одной из прошлых жизней активист городского совета Флоренции, автор ряда книг об искусстве управления. – сост.

 [-37]Ананда-ши (впоследствии Ананда-сейтайши) один из самых молодых членов Корпорации Истины, любимый ученик учителя Сатьявады; в одной из прошлых жизни - Ананда-Майтрейя, любимый ученик Будды Шакьямуни, особенно прославился тем, что, случайно войдя в дьявольское состояние, посоветовал своему учителю уйти в Маха-Нирвану, что тот, следуя его совету, и исполнил. Впоследствии, выйдя из дьявольского состояния, Ананда-Майтрейя пожалел о случившемся, но было поздно. - сост.

 [-38]Морнар-сейтайши, член Корпорации Истины, заместитель главы Департамента Юстиции, член Коллегии адвокатов, в одной из прошлых жизней - известный французский юрист, адвокат, особенно прославился, блестяще выступая в качестве защитника в известном процессе по делу Дрейфуса. – сост.

 [-39]Право востребования составляет один из основополагающих институтов вещного права. См.: Лст., Аппендикс 3. – сост.

 [-40]Федор Соломонович Застежкин – потомственный судья, сын известного Соломона Застежкина (см.: 2С: 13; 3С:10). – сост.

 [-41]Гаджа-каранья –одна из йогических очистительных техник, попросту – добровольное промывание желудка. – сост.

 [-42]Текст этой речи дошел до нас совершенно случайно, благодаря одному практикующему, который постоянно носил с собой на лекции диктофон, задумав записывать все, что ни скажет Учитель, чтобы потом распространять среди верующих и самана. По счастливой случайности, именно эта речь у него и записалась, благодаря чему мы имеем возможность привести ее целиком. – сост.

 [-43]БС-1: 1.

 [-44]Это отнюдь не означает, как полагают некоторые сочинители, будто в Чемоданах все едят в буквальном смысле «из общего котла», трижды в день строем направляясь в общественную столовую, где каждому наливают по миске бесплатной баланды. – сост.

 [-45]Пенал  (от лат. penal – голова) – черепная коробка (см. сноску к Л-1). – сост.

 [-46]Упендра называет Марину хозяйкой не потому, что живет в ее комнате, а по чемоданному обычаю: в Чемоданах хозяйкой дома всегда считается жена, независимо от того, кто из супругов формально является его владельцем. Поэтому в домашних вопросах воля женщины непререкаема. -  сост.

 [-47]По-видимому, прибор Марины здесь в счет не идет, речь идет о специальных приборах, соответствующего размера. - сост.

 [-48]Первый судебный исполнитель ссылается на Евангелие от Матфея, а второй – на Евангелие от Марка. – сост.

 [-49]Данное место иногда ошибочно толкуют в смысле допустимости аналогии во внутреннем уголовном праве. Между тем совершенно очевидно, что Ф.С.Застежкин здесь говорит не о правоприменении, а об обычном рассуждении в рамках судебных прений. – Сост

 [-50]В Чемоданах нет закона «Об оружии». – сост.

 [-51]Надо заметить, что профессия почтальона в Чемоданах считается одной из самых почетных и благородных, хотя и малооплачиваемых. За день пропуская через свои руки десятки частных писем и официальных бумаг, работники почты находятся в курсе множества важных дел, как личных, так и общественных, и при этом свято соблюдают тайну переписки. Каждый почтовый служащий, поступая на работу, принимает присягу о неразглашении сведений, содержащихся в корреспонденции. От этой присяги его не может освободить даже суд. В то же время многие почтальоны считают своим моральным долгом в тех случаях, когда это представляется им необходимым, в строго конфиденциальном порядке, в виде специальных почтовых заметок на полях корреспонденции, поделиться с адресатом своими личными соображениями по поводу ее содержания, дать мудрый совет, предостеречь от ошибки. Поэтому почтальона в Чемоданах еще называют Добрым Пастырем. Случается, что одинокие люди, которым не с кем вступить в переписку, пишут письма, адресуя их такому-то отделению связи, или просто «Почтальону» - и неизменно получают самый дружеский и сердечный ответ. – сост.

 [-52]Статья 57 Конституции Чемоданов гласит:

«1. Каждый имеет право законно востребовать любую нужную ему вещь, в чьем бы владении она ни находилась.

2. Каждый обязан отдавать законно востребуемые вещи. Востребование обратной силы не имеет. Законы, устанавливающие новый порядок востребования, если они ухудшают положение последнего держателя вещи, обратной силы не имеют.

3. Любые налоги и сборы запрещены. Законы, устанавливающие налоги или сборы, силы не имеют».

Согласно же пятьдесят седьмой статье Конституции Российской Федерации «каждый обязан платить законно установленные налоги и сборы. Законы, устанавливающие новые налоги или ухудшающие положение налогоплательщиков,обратной силы не имеют». Именно на принципиальные различия в содержании пятьдесят седьмой статьи чаще всего ссылаются противники предоставления гражданства бывшим чемоданным жителям. – сост.

 [-53]См.: Чемоданы России: Большая Весенняя выставка – 00 (Каталог выставки и материалы научно-практической конференции) / Общество Собирателей Чемоданов. -  М.: Изд-во ВОСЧ., 2000. С. 12.

 [-54][1] Один раз мне там даже предложили бесплатную сигарету, но я не взял. – Э.Г.

 [-55]Только после этого позволю себя закопать, ибо тогда мне будет все равно. Но ни минутой раньше! – Э.Г.

 [-56]См.: ПРИЛОЖЕНИЕ 3. - сост.

 [-57]Ср.: «К государственной власти должны восходить лучшие люди» (И.Ильин). - сост

 [-58]Здесь Э.Гранатов допускает историческую неточность. Во времена Эразма Роттердамского гуманизм не был под запретом. В большинстве своем гуманисты были уважаемыми и преуспевающими людьми, многие из них занимали высокое положение в церковной иерархии, как, например,  итальянский гуманист Эней Сильвио Пикколомини (1405 – 1464), который  в 1458 г. стал папой Пием II. - сост.

 [-59]Смотри мою заметку в последнем номере «Гранаты»: «К вопросу о президентском чемоданчике»- Э.Г.

 [-60]Как известно, по действующим (пока еще действующим!) инструкциям, не менее восьми квадратных метров свободной жилой площади требуется для регистрации постоянного и даже временного проживания в городе Москва, независимо от физических размеров жильца и согласия ответственного квартиросъемщика. И это – только одно из многих трудновыполнимых условий. В свою очередь, без постоянной регистрации невозможно получить гражданства. Таким образом, значительная часть чемоданных жителей обречена пока на нелегальное существование в нашем городе. Им это, конечно, не нравится. Поэтому они, через зомбированных подставных лиц, внедренных в Конституционный суд и аппарат Уполномоченного по правам человека, пытаются давить на Московскую городскую думу, и, надо сказать, небезуспешно. Сколько еще продержатся московские власти, неизвестно. Похоже, дни их сочтены. Но пока старый закон еще действует, надо его использовать с максимальной пользой: выявляя подозрительные квартиры, незамедлительно обращаться в правоохранительные органы, попросту – наводить ментов. Прочь брезгливость! В данном вопросе милиция – наш  союзник. – Э.Г.

 [-61]После выхода на Поверхность в организме чемоданного жителя происходят необратимые изменения, вследствие которых возвращение в чемоданы для него равносильно самоубийству (см.: 5С:8) . – сост.

 [-62]С тем, чтобы приобрести гражданство этой страны. В настоящее время, по законодательству ряда европейских государств, такое возможно. - сост.

 [-63]В Чемоданах существует даже идиома: «молчать, как присяжный». - сост.

 [-64]Кейсологи скорее согласятся публично покаяться в пособничестве неогуманистам, чем признают свою неправоту в принципах. - сост.

 [-65]Ср.: « <...> по моему разумению, грань наук, <...> за которою начинается уже не научная область,<...> сводится <...>  к принятию исходной троицы несливаемых, друг с другом сочетающихся, вечных <...>  и все определяющих: вещества (или материи), силы (или энергии) и духа (или психоза). <...> потому что одинаково немыслимы в реальных проявлениях ни вещество без силы, ни сила (или движение) без вещества, ни дух без плоти и крови, без сил и материи» (Д.И.Менделеев. Заветные мысли). – курсив наш. -  сост.

 [-66]И не только. Чемоданный житель и сам по себе, в юридическом смысле, является лицом, а именно, физическим лицом. - сост.

 [-67]Откуда, вероятно, и пошло неправильное словоупотребление, на которое мы уже указывали в примечаниях к книге III (Основы логики и логистики). На самом деле, как уже говорилось,  логос – это только логос, и ничего больше. А голова – это, соответственно, голова, хоть с логосом, хоть без логоса, хоть с умом, хоть без ума.

 [-68]Мысль, которую хочет выразить автор, ясна и, по сути дела, верна, даже тривиальна, но выражена неверно. Равной правоспособностью могут обладать (или не обладать) физические или юридические лица, но не испостаси (по собственному  же выражению автора) одного и того же лица. – сост.

 [-69]«...чтобы ему было не так обидно», как сказано в мотивировочной части соответствующей статьи нового  процессуального кодекса. - сост.

 [-70]Историями таких «чемоданных зомби» щедро потчует нас бульварная пресса. - сост.

 [-71]Перепечатано без изменений из последнего номера «Гранаты». – сост.

 [-72]Здесь допущена фактическая неточность: С.Ю.Витте носил короткие волосы. Вероятно, Э.Гранатов перепутал его с Г.Е. Распутиным. - сост.

 [-73]Э. Гранатов имеет в виду Эрнесто Гевару де ля Серна. – сост.