Вечерний Гондольер | Библиотека

Вирджиния Вульф

ОСЯЗАЕМЫЕ ОБЪЕКТЫ

                                                        (Перевод Алексея Глухова)

 

Единственным, что двигалось по широкому полукругу пляжа, было небольшое черное пятнышко. Когда оно подобралось ближе к ребрам и остову засевшей в песок рыбацкой лодки, то по некотором вглядывании в его черноту делалось ясным, что у пятнышка имеются четыре ноги; с течением же времени становилось все более несомненным, что пятнышко состоит из фигурок двух молодых людей. Те оставались пока что лишь силуэтами на фоне песка, но какая-то безошибочная витальность присутствовала уже в них: неописуемая живость движений тел, то смыкавшихся, то расходившихся в стороны, которая, сколь бы небрежными ни были телодвижения, возвещала о страстности тех речей, что произносились миниатюрными ртами маленьких круглых лиц. С более близкого расстояния это впечатление подкреплялось ритмичными выпадами прогулочной трости справа. "Ты хочешь сказать... Ты действительно полагаешь..." — прогулочная трость справа, со стороны моря, вычерчивала длинные линии на песке, и казалось, будто та развивает мысль.

"Политику к черту," — раздалось вдруг отчетливо слева, а вслед за словами стало возможным разобрать уже сами рты, носы, подбородки, небольшие усы, твидовые кепи, дорожные башмаки, охотничьи куртки и пестрые гетры собеседников. Дым от их трубок носился в воздухе. На всем пляже на многие-многие мили морской поверхности и песчанных холмов не было ничего более осязаемого, живого, крепкого, раскрасневшегося, косматого и мужского, чем две эти фигуры.

Они бросились на песок рядом с остовом и шестью ребрами черной рыбацкой лодки. Известно, как тело словно бы стряхивает с себя наговоренное, оправдывается за мгновения экзальтации: оно бросается на земь и нестесненностью позы выражает готовность заняться чем-нибудь новым — чем угодно, первым, что попадется под руку. Так Чарьз — тот, чья трость исчирикала пляж на протяжении почти половины мили, — принялся швырять по воде плоские куски сланца; Джон же — тот, который вскричал "Политику к черту!", — принялся зарываться пальцами в толщу песка. Когда рука его забралась далеко вниз, пониже запястья, так что пришлось посильней закатать рукав, его взгляд рассеялся, или, вернее, слой мысли и опыта, придающий непостижимую глубину глазам взрослого человека, растворился, и сохранилась лишь прозрачная ясная оболочка, не выражающая ничего, сверх того удивления, что виднеется в глазах у маленького ребенка. Рытье вне сомнения было как-то связано с этим. Джон вспомнил, что если закопаться немного, кончики пальцев зальет водой; тогда углубление станет рвом, колодцем, источником, секретным проходом в море. И, пока он, гадая, какую из этих штуковин соорудить, продолжал шевелить пальцами среди жижи, те нащупали нечто плотное — полновесный, осязаемый сгусток материи, постепенно высвободили крупный неправильной формы ком и извлекли его на поверхность.

Когда песчанная оболочка была снята, проявился зеленый цвет. Это был слиток стекла, такой толстый, что едва пропускал луч света. Купание в море почти полностью смыло с него все края и грани, так что невозможно стало определить, был ли он частью бутылки, стакана или окна. Он был стеклышком и больше ничем. Он был почти драгоценным камнем. Достаточно лишь заключить его в золотой ободок, насадить на нить, и он превращается в украшение: в деталь колье, в темнозеленый светляк на пальце. В конце концов, может быть, он действительно драгоценность: нечто, принадлежавшее смуглой Принцессе, когда та, обмакнув ладонь в воду, сидела на корме лодки и слушала песни рабов, переправляющих ее через бухту. Или, может, распался дубовый бок Елизаветинского ларца, и его изумруды, перекатываемые дальше и дальше, дальше и дальше, достигли, наконец, побережья. Джон вертел слиток в руках, выставлял его против света. Он держал его так, что неправильный ком заслонял собой тело и вытянутую руку друга. Зелень бледнела и насыщалась, когда слиток рассматривали то на небо, то на поверхность. Слиток нравился Джону. Он интриговал его. Он был таким крепким, таким собранным, таким безусловно — объектом — по сравнению с бесформенным морем и непостоянным пляжем.

Вздох отвлек Джона — глубокий, решительный вздох, оповещавший о том, что его друг Чарльз перешвырял все плоские камешки в области досягаемости или же пришел к выводу, что не стоит более заниматься этим. Усевшись бок о бок, они принялись за свои сэндвичи. Когда покончили с ними, встряхнулись, поднялись на ноги, Джон подобрал слиток и уставился на него в молчании. Чарльз также заинтересовался им. Но тут же увидел, что тот не плоский, и, набив трубку, произнес с пафосом, отсекающим дурацкую поросль мысли:

"Возвращаясь к тому, о чем я говорил..."

Он не увидел, а если увидел, то не отметил, как Джон, поглядев еще миг на слиток, будто в недоумении, сунул его затем себе тихонько в карман. Это могло быть чем-то сродни порыву, что заставляет ребенка подобрать один камешек на гравиевой тропинке и посулить ему жизнь среди тепла и покоя на каминной полочке в детской. Ощущение власти и собственного великодушия сопровождает такого рода поступки, ребенок упивается им и верит, что сердце камня затрепещет от радости, когда тот обнаружит себя избранником среди миллиона себе подобных. Вместо прозябания на большой дороге в холоде и ненастье ему даровано испытать такое блаженство! "Легче легкого могло повезти иному из миллионов камней, но это Я, Я, Я!"

Так размышлял Джон или нет, но слиток занял свое место на полке камина. Он придавливал там небольшую кипу бюллетеней и писем, служа при этом не только отличным спудом, но и естественным прибежещем взгляду, когда тот отвлекался от книги. Однако, любой предмет, если поглядывать на него полусознательно во время раздумий, необратимо вмешивается в материю мысли, и та, теряя изначальную форму, перестраивает себя по-иному, в некий идеальный прообраз, который внезапно пленяет разум, когда менее всего ждешь. Так Джон заметил, что во время прогулок его притягивают к себе витрины антикварных лавок просто потому, что там мерещится нечто, напоминающее о слитке. Все, что угодно, покуда оно являлось объектом особого рода: более или менее круглым, с неким, пожалуй, едва различимым сиянием в глубине — фарфор, стекло, янтарь, камень, мрамор, даже гладкое приплюснутое яйцо доисторической птицы — все, что угодно, могло сыграть роль приманки. Он пристрастился теперь к изучению того, что валяется на земле, особенно в местах, соседствовавших с пустырями, на которые сносят домашний мусор. Объекты такого рода часто встречались здесь — брошенные, ненужные, бесформенные, списанные со счета. За пару месяцев коллекция на каминной полке пополнилась четырьмя-пятью экземплярами. Они также были весьма полезны, ведь у человека, стоящего в начале славной карьеры парламентария, имеется достаточно документов, которые требуется держать в порядке, — обращения к избирателям, политические программы, бланки для членских взносов, приглашения на обед и тому подобное.

Однажды он торопился на поезд из своего офиса в Temple, он намеревался попасть на собрание выборщиков, и тут на глаза ему попался примечательный объект, полускрыто лежавший в одной из тех маленьких лент газона, что окаймляют основания крупных учереждений. Через решетку едва удавалось задеть предмет концом трости, но Джон мог видеть, что это — кусок фарфора с совершенно необычными очертаниями, более всего походивший на морскую звезду, — с пятью неправильными, но ясно опознаваемыми концами, возникшими то ли случайно, то ли по замыслу. Окраска большей частью оставалась синей, но зеленые полосы и всевозможные пятна перекрывали синь, а линии кармазина придавали целому вид необыкновенно захватывающей роскоши и великолепия. Джон решил во что бы то ни стало завладеть этим чудом, но, чем больше он толкал предмет палкой, тем сильнее тот удалялся. В результате пришлось вернуться в контору, приделать наспех проволочную петельку к окончанию трости, и лишь тогда, да и то ценой великой ловкости и терпения, удалось ему выудить осколок на расстояние вытянутой руки. Схватив его, Джон не смог удержаться от победного возгласа. В тот же миг пробили куранты. Нечего было и думать о том, чтобы поспеть к сроку. Собрание обошлось теперь без него. Но как фарфор мог разбиться столь причудливым образом? Тщательное обследование с достоверностью показало, что звездчатая форма была делом случая, но это лишь усиливало необычайность: казалось невероятным, что в природе может иметься еще нечто подобное. Располагаясь на противоположном от стеклянного слитка крае каминной полки, предмет этот походил на существо из иного мира — сумасбродное, фантастическое, как арлекин. Он словно выписывал пируэты в пространстве, мерцал светом, как переменчивая звезда. Несходство между фарфором, таким живым, беспокойным, и стеклом, таким статичным, медитативным, завораживало Джона. В недоумении и восторге спрашивал он себя, как случилось, что два столь различных объекта могут существовать в пределах одного и того же мира, не говоря уж о том, чтобы лежать на одной и той же узкой полоске мрамора внутри единого помещения. Вопрос этот пребывал без ответа.

Он начал теперь посещать места, особенно богатые битой керамикой, такие, как пустоши меж железнодорожных линий, площадки из-под снесенных зданий и муниципальные территории в окрестностях Лондона. Однако фарфор нечасто кидают с больших высот — это, пожалуй, одно из редчайших человеческих действий. Ведь здесь потребовалось бы встретить сочетание крупного здания с женщиной, столь безрассудной в своих порывах, столь необузданной в своих предпочтениях, что она запросто швыряет прямо в окно кувшин или чайник, не задумываясь о тех, кто снизу. Разбитый фарфор имеется в изобилии, но виной тому — пустяковые домашние казусы, лишенные преднамеренности и стиля. Тем не менее, подступившись к делу серьезнее, Джон не редко бывал удивлен бесконечным разнообразием форм, обнаруживаемых в одном лишь Лондоне. Еще больше поводов к изумлению доставляли различия в материале и внешнем виде. Самые изысканные образцы он сносил домой и складывал на каминной полке, где, однако, их служба становилась все более декоративной, поскольку бумаг, нуждавшихся в давлении сверху, становилось с каждым днем меньше.

Возможно, он пренебрегал своими обязанностями или исполнял их рассеянно, или выборщики, посещая его, оставались неприятно поражены тем, что видели на камине. В любом случае, он не был избран от них в парламент, однако друг Чарльз, принимая свершившееся близко к сердцу и спеша засвидетельствовать сочувствие, нашел его мало затронутым катастрофой. Оставалось предполагать, что удар оказался чересчур тяжким, чтобы за раз осознать последствия.

На самом-то деле, Джон побывал в тот день в Barnes Common, где под кустом утесника обнаружил весьма примечательный образец железа. Своими формами — массивными, сферическими — тот напоминал слиток, но был столь холодным, увесистым, столь черным и металлическим, что, очевидно, чувствовал себя совершенно чужим на Земле и вел свою родословную от одной из потухших звезд, либо был частью лунного шлака. Он оттягивал карман Джона. Он грозил сокрушить каминную полку. Он излучал холод. И все-таки метеорит находился теперь на одном ложе со слитком стекла и звездообразным фарфором.

Когда взгляд Джона скользил меж ними, то желание завладеть предметами, превосходящими даже эти, не давало ему покоя. Он посвящал себя делу все безогляднее. Если бы не был он одержим амбициями, не был уверен, что однажды какая-нибудь свежеоткрытая куча мусора вознаградит его за труды, то разочарования, им испытанные, не говоря уже об усталости и насмешках, заставили бы его отказаться от поисков. Вооружившись сумкой и длинной палкой с подходящим крючком, он обшаривал все залежи на земле: ворошил под сплетенными зарослями кустарника, обыскивал все аллеи и межстеночные пространства, где, по его наблюдениям, можно было надеяться встретить заброшенные объекты такого рода. Чем выше ставились требования и чем строже делался его вкус, тем большее количество разочарований его поджидало. Но всякий раз малейший проблеск надежды — какой-нибудь фрагментик фарфора или стекла, забавно окрашенный или сбитый, — вновь искушал его. Дни проходили. Он был уже не так молод. Его карьера — его политическая карьера — осталась в прошлом. Люди переставали наведываться к нему. Не было смысла приглашать его на обед: слишком молчаливым он стал. Никому не рассказывал он о серьезных своих амбициях: поведение окружающих очевидно показывало, что им не достает понимания.

Он сидел теперь откинувшись в кресле, наблюдая за тем, как Чарльз, разглагольствуя о мерах правительства, в эмоциональном порыве вновь и вновь хватает камни с каминной полки и возращает на место, так и не замечая того, что те существует.

— В чем правда, Джон? — Спросил вдруг Чарльз, оборачиваясь и присматриваясь к нему. — Что заставило тебя бросить все это в один момент?

— Я не бросил это, — ответил Джон.

— Но ведь теперь у тебя нет даже призрачных шансов, — констатировал Чарльз безжалостно.

— Здесь не согласен я с тобой, — с уверенностью возразил Джон.

Чарльз посмотрел на него и почувствовал себя совсем худо; самые чудовищные подозрения взбрели ему в голову; он имел странное ощущение, будто они толкуют о разном. Он огляделся по сторонам, желая хоть как-то развеять свою депрессию, но захламленный вид комнаты угнетал его только больше. К чему это палка? К чему эта старая дорожная сумка, висящая на стене? К чему, наконец, все эти камни? Он взглянул на Джона, и нечто застывшее и отстраненное в облике друга насторожило Чарльза. Но он понял лишь с окончательной ясностью, что ни о каком появлении этого человека на подиуме не могло быть и речи.

— Милые камешки, — проговорил Чарльз как можно непринужденнее. Затем, сославшись на то, что у него назначена встреча, он расстался с Джоном — навеки.


---------------


"Solid Objects" in:

"The Complete Shorter Fiction of Virginia Woolf"
by Susan Dick (Editor): Harvest Books; 1989
pp. 102–107

 

 

 

Высказаться?

© Вирджиния Вульф
HTML-верстка - программой Text2HTML