Вечерний Гондольер | Библиотека


Юрий Гуралюк

http://www.livejournal.com/users/guralyuk/  


Рассказы

 

Ложечка для Бзжезинского


Ехал как-то в Краков через Варшаву. Месяц в замке Пшегожале на окраине города в еврейско-американо-польской интеллектуальной компании. Очень дорогой отель с рестораном, откуда изумительный вид на Вислу и предгорья Карпат. Соблазнили ожиданием среди прочих Збигнева Бзжезинского, с которым мне тогда хотелось пообщаться.

Вагон был купейный и соседями оказались мужчина лет 50, который ехал до Варшавы и женщина средних лет, ехавшая до Бреста. Сразу после отправления поезда из Минска в купе ввалились два крепко подвыпивших человека: светлый коротко стриженный и хорошо одетый парень лет 20, невысокого роста, гибкий и сильный, и мужчина лет 45. С собою у них было две или три бутылки водки. Выяснилось, что встретились на перроне и уже 2 пузыря приняли.

Тот, который старше, театральный режисер, возвращался из воинской части, где проведывал сына по случаю принятия тем воинской присяги. Молодой парень из Бреста ехал из тюрьмы, где проведывал старшего брата. Сам парень был на поселении. Оба ехали до Бреста.

Каждый из них говорил о своем. Парень о злобных ментах. Которые твари продажные и жизнь ему и брату сломали. Режиссер, было видно, искал типаж и просто оттягивался, счастливый, в общем-то по жизни. Кто-то из них был из другого купе, но им было хорошо вместе...

Постепенно парень обозлялся, вспоминая о поселении и брате и заводился, пьянея. «Менты – козлы и только на зоне есть настоящие люди». Впервые видел у нас столь чистый уголовный типаж. Обычно наши уголовники менее идеологизирвоанны. Это в России – законники... Мне стало интересно. Я молча слушал, коротко отказавшись от водки.

Женщина, почуяв ситуацию, исчезла. Тогда парень переключился на своего собутыльника. Тот проговорился, что едет от сына из армии и парень стал озлобляться, пьянея: «Твой сын мент? Людей стережет? Не людей? Армеец? Танкист? Танком ментов стережет? УбьюОн вытащил тонкий нож с гладкой рукояткой, но стопором и раскрыл его. Сидел парень слева от меня и нож был в правой руке. Я сидел за столиком у окна. Было очень неудобно. Он успевал ударить меня или в бедро сверху, или быстро повернувшись в бок (почку, живот). Перехватить удар было невозможно. Но меня он еще побаивался, как молчавшего и еще непонятого.

Говорю парню: «Дай нож. Пусть полежит у меня. Отдам потом» Он не дал.

В купе заглянул проводник и предложил чаю. Проводник был ниже среднего роста, но очень ширкий, видимо, бывший борец. Парень успел спрятать нож. Поставив чай проводник вышел. К чаю полагается чайная ложечка. Я положил ее справа от правой руки. прикинув, что успею плеснуть парню кипяток в лицо и вогнать зажатую между средними пальцами черенок ложечки ему в глаз. «Пятка ладони» ложечку удержит. Он просто не успеет ударить ножом.

Надо было убрать из купе пожилого мужчину, ехавшего до Варшавы и, желательно, собутыльника-режиссера, уже испуганного.

Они выпили еще и парень начал переключаться на пожилого человека: сидел ли тот и где, а если нет, то почему не сидел, если он себя человеком считает. Кипяток стыл.

Я сказал пожилому человеку пойти к проводнику принести стакан. Парень не успел сообразить, что тот выходит и задержать. Я был уверен, тот сообразит и не вернется. Сам прикидывал плеснуть ли кипяток или чуть подождать, пока водка ударит парню в голову сильнее. В нем было уже не меньше литра.

И тут пожилой интеллигентный мужчина вернулся со стаканом и сел на свое место. Я понял, что мне тут делать нечего. Встал и вышел. Парень был не готов реагировать быстро и я вышел спокойно.

Постоял в коридоре, прикидывая вызывать ментов или самому. Было жаль костюма и главное – следствия, не выпустили бы ведь за границу, пока суть да дело.

Парень уже наехал на собутыльника и ударил несколько раз ножом по верхней койке. распоров обивку. Потом наехал на пожилого человека, тот вжался в уголок, задрав ноги и прикрываясь портфелем, крича, какую-то интеллигентную муть («Положи нож» и «Я не служил в армии»). Парень ударил два раза ножом по столику и приложился к водке еще. Его собутыльник стал предлагать тому еще и еще, боясь выскочить из купе и надеясь напоить парня, но водка не действовала.

Я постоял в дверях купе. Посмотрел. Опять отошел к окну в коридоре. Это все уже было безопасно. Сдавать или портить костюм и задерживаться на границе...

Потом подошел к проводнику и сказал: «Зовите ментов. Похоже, сейчас у вас убийство будет». Проводник подошел к купе. Посмотрел и, явно, пожалев парня и загоревшись внутренней памятью о чем-то своем молодом и не очень давнем, сел к парню примерно на мое место, но не за столик, т.е. сохранив свободу маневра для тела, и взял парня за руку с ножом, уговаривая отдать нож. Тот оттолкнул проводника, но заговорил, допивая пузырь. Я стоял в дверях и наблюдал, все молча, чем по-прежнему пугал парня и тот, несмотря на выпитое, на меня пока не задирался. Парень посмотрел на меня. На проводника. На вжавшегося с ногами в уголок попутчика. На своего собутыльника. Выползавшего с ужасом в пьяных глазах из купе в коридор мимо меня, и вдруг сказал «Что за жизнь», - и резанул дважды себя по вене левой руки.

Кровь пырскнула фантаном сантиметров в 10 высотою. Я такого не видел никогда. Он смотрел на фонтан, не отдавая из правой руки нож. Проводник явно ждал, когда парень ослабеет от водки и потери крови. Кровь била долго. Фонтан, конечно, быстро превратился в пульсирующий темно-красный «родник». Проводник стал предлагать парню полотенце. Тот не давался. Кровь залила пол купе. Он смотрел на свою руку и этот родник, извлекавший кровь из него. Проводник постепенно взял кисть его правой руки в свою одну руку, потом взялся и второй рукою. Парень оттягивал руку с ножом все ниже. Проводник наклонялся за этой рукою, профессионально прислоняясь головою и горлом к телу парня. Они нагибались все ниже. Проводник что-то говорил и говорил, неагрессивное, но уверенное. Парень не слабел, но и не дергался, время от времени поглядывая на меня. Мне было жаль костюм и жаль парня и казалось, я про это читал в русской классике и слышал в русских песнях. Потом мы с проводником забрали у парня нож и перетянули тому руку полотенцем.

Вскоре были Барановичи. В вагон ворвались 3 или 4 очень крепких омоновца, быстро, способные сшибить все на пути, но не сшибая испуганных никого, прошли к купе. На их фоне парень выглядел подростком. Мгновенно скрутили его. Выглянули в коридор. Увидали сидевшего на боком сиденье в сторонке уже окосевшего собутыльника парня, спросили: «Этот был с ним?» И сразу схватили и того. На все у них ушло 3-4 секунды.

***
Проводник отвел мне и пожилому глупому интеллигенту, ехавшему до Варшавы, другое купе, ибо наше было залито кровью. Я спросил пожилого человека: «Чего Вы вернулись?» Он ответил: «Ну, Вы же сказали принести стакан».

***
В Бресте следователь в купе проводника снял со всех свидетелей показания. Я сказал то же, что и не сговариваясь все: парень выпил, махал ножом, порезал себя сам. На людей не бросался, переводить с поселения в зону не надо. И добавил один на один следователю «от себя»: «Еще чуть-чуть и я бы его убил». Следователь, мужчина средних лет ответил: «Я понял. Вы правильно сделали, что вызвали нас».

***
Чайную ложечку я тогда машинально положил в карман. Потом хотел подарить Бзжезинскому, но он не приехал. Хотя все остальные: Адам Михник, Чеслав Милош, Кшижевский, проф. Голдфарб и т.п. были. Мы съездили, помню,  в Освенцим...

Адепты.


Мне исполнилось 18 лет в достаточно тяжелой археологической экспедиции. Обычно нас было двое - я и начальник, человек лет 50, пришедший в археологию около 40 лет. Ему не светили никакие конъюнктурные темы, да и защищаться он не стремился, будучи довольным тем, что более полугода в году проводил в поле, занимаясь раскопками, о чем мечтал всю предшествующую жизнь. Его экспедиции досталось самое тяжелое: раскопки в зонах новостроек и разных хозяйственных работ. Колхозы или разные ПМК проплачивали археологам деньги и те (мы) должны были очень быстро раскопать занесенный в каталог курган, могильник, поселение... Реально в одном месте стояли дней 10, работали весь световой день при любой жаре. Это была очень тяжелая в физическом отношении экспедиция. Для диссертации набрать там материал тоже было невозможно и потому ее избегали. Но для познания археологии молодым человеком - идеал: за сезон мы копали едва ли ни все возможные типы памятников. Только людей я сам раскопал 82 человека.

Где-то под осень мы стояли в горах и быстро вскрывали в недождливые дни мезолитическую стоянку у входа в очень длинную пещеру. лагерь располагался на небольшом козырьке метров 50 на 100, над которым нависала где-то 40-метровая почти отвесная поросшая кое-где кустарником длинная скала. В тот момент нас было за счет каких-то бродяг и прикомандированных четверо или пятеро. Как среди них появился бывший начальник иной экспедиции из этой же области, не помню. Он был какой-то очень занудливый и я бы сказал грязноватый. Это дебильное хихиканье у костра крупного человека с рыхлым телом вместо смеха. Видимо, он сильно переживал, что сняли с должности и отправили к нам в ссылку в подчинение человеку, которого всерьез не воспринимал и недолюбливал. В замкнутом пространстве конфликты происходят быстро и потому в партии нельзя быть занудливым и непростым. Но я избегал мараться мыслями о нем. Это добавляло усталости и гарантировало конфликт с обязательно резкими результатами. 17 лет - достаточный возраст, чтобы понимать бессмысленную причину такого конфликта и избегать его.

Потом кто-то из прикомандированных проговорился, что этого человека сняли с должности за некачественную работу, т.е. за то, что он фактически уничтожил очень важное и интересное городище. Это - принципиально для археолога - качество работы. Мой начальник сказал однажды, когда мы прятались в палатке от сильного дождя в степи: все, что раскапывают археологи, исчезает. Оно стояло тысячи лет до нас. Оно бы стояло и дальше, если бы не мы. Потому если уж мы уничтожаем историю ради человеческого знания, надо максимально качественно это сделать, очень тщательно все зафиксировать, ибо больше этого, скажем, кургана не будет. Раскопав же людей и забрав наиболее ценные кости и черепа, мы всегда закапывали остальные кости посредине площадки бывшего кургана. И никогда-никогда нельзя было играть с костями.

Я решил, что разжалованный придурок жить не должен, и начал его выслеживать, по обыкновению считая излишним пространные объяснения. Лишь сказал ему наедине, что убью, чтобы быть честным. До сих пор недолюбливаю любые формы "манифестализма". Он в общем-то быстро понял, что его действительно выслеживают, как и начальник. Начальник не мешал, а тот стал остерегаться и нервничать. Он ухитрился даже пошутить как-то на это тему и подзуживать работать "не так качественно".

Потом я отравился чем-то и не мог встать трое суток, валяясь в палатке с очень высокой температурой. Мне носили воду. Но я не брал у него, сказали, даже в бреду. Он был в общем смелым человеком и его самолюбие было очень уязвлено.

В конце концов, он упал со скалы, но остался жив. Он не знал, что будет дальше. Я сейчас понимаю, что только мы трое понимали причины "напряженности в коллективе" Остальные думали, что мы просто не любим друг друга. Начальник не мешал мне. А тот стал сходить с ума так, как это бывает в узком социальном пространстве. Он стал даже стараться не оставаться наедине со мною, хотя это и так было сложно на карнизе-то. Скорее всего, ему нужен был открытый скандал с криками и визгами, а сам начинать его он в силу миллиона причин не решался.

В общем, жизнь моя, как и всякого молодого человека, не сводилась к одной страсти. Мне очень нравились еще и рассветы в это месте. Я даже просыпался пораньше, чтобы увидать розовые скалы напротив в свете встающего солнца. Рассвет до нас доходил минут на 30-40 позже, чем до этих скал. Солнце вставало у нас как бы за спиной, за нашей горою. Помню, решил, подняться на плато наверх, чтобы увидать солнце одновременно с теми скалами. Полез, цепляясь за какие-то ветки и корни вдоль оживающего в дождь русла ручья. Оно было сухим. Поднялся почти до верха и тут сорвался. летел вниз, вертясь и цепляясь за все, что только можно. Вжимался в скалу спиною, растопыривал ноги и руки, тормозил пятками. Главное, было не оторваться от скалы. До сих пор недолюбливаю мелкие некрепко сидящие камешки на любой стене. Поцарапался, но тоже остался жив. Приземлился практически у могилы "пьяного альпиниста" (так тоже бывает).

Начальник, видимо, решил, что это тот "придурок" пытался отомстить или как это назвать? Выкрутиться, что ли? И сказал: "Ты работаешь хорошо. Приезжай на следующий год". Он свел меня с соседями гляциологами, у которых гостили друзья геофизики, чья экспедиция стояла обычно в Забайкалье именно на той реке, куда я мечтал тогда поехать помыть золото (была юношеская мечта). Они также пригласили к себе на будущий год весною. Был выбор на будущий год. Но эту экспедицию надо было оставить.

Я встречался с ним потом раз пять. Специально приезжал. Может, спасал он меня. А, может, и нет. Не понял.

 

Молли-Джейн


В Ирландии мне надо было соблюдать разные правила пребывания за границей особенно тщательно. Я числился в штате политического департамента одного из крупных университетов (нечто отдаленно напоминающее московский МГИМО), прибывшим туда по линии "Брюсселя". И как раз началась война Югославии, в ходе которой наше государство заняло резко проюгославскую позицию. Не скажу, что у меня были проблемы, но о каких-то вопросах лишний раз приходилось задумываться и за своим поведением следить тщательнее обычного. Конкретно, я привычно опасался попасть по любому поводу в полицию, дабы не прикрыли визу или не начали какую-нибудь "разработку", передав профи из близких по духу серьезных стран.

В университете достаточно быстро выдали ключ от корпуса моего департамента, дабы мог работать там вечерами и ночами, и часов до 11 вечера я там обычно и возился, потрясая стереотипы коллег относительно трудовой культуры "русских". Нашлась возможность посетить заводы крупных ай-ти корпораций, осевших в Ирландии, почувствовать какие-то аспекты роли этнического радикализма в местном обществе и разъезджать по окрестностям и urbi и orbi. В целом, все шло хорошо.

Дублин - город безумно, потрясающе, невообразимо безопасный. Воздух в городе, особенно вечерами напоминает то благоухающее покрывало, которое лежит на городках и поселках Южного берега Крыма летом. Но автобусы ходят только часов до 12 ночи, не поздже. В один из вечеров автобуса не было минут сорок. На остановке собралось человек 6: я, молодая девушка с большими серыми глазами, одетая в стиле, в котором проскальзывало что-то аристократическое, на уровне симпатии к английской аристократичности, не принадлежности к ней, парень-студент лет 20, высокий, в очках, уже начинавший полнеть, но еще неразбухший, явно, домашний ребенок из хорошей интеллигентной семьи, и какие-то женщины средних лет.

Я машинально отметил про себя девушку, прикидывая, чем вызвана ее симпатия к аристократическому стилю. В рабочем порядке решил, что - начитавшаяся классических романов девушка из неблагополучной семьи, по соседству с которой живут какие-нибудь алкоголики. В общем, я мерял шагами освещенную остановку и ее ближайшие окрестности, девушка боязливо стояла под столбом-фонарем, студент сидел на лавочки остановки, тетки жались общим фоном уж не помню где. Было тепло и тихо.

Вдруг прямо из дороги, из ее проезжей части и темноты классически пошатываясь вышел сильно подвыпивший мужчина лет 35-40. Он постоял, осматриваясь на краю тротуара. Осмотрел всех. И прохаживался на другой стороне остановки, в принципе, он мог меня и не увидеть сначала, и не откладывая дел в долгий ящик направился к девушке под столб, который был фонарь и самое освещенное место на остановке, не обращая внимания на свидетелей. Ситуация стандартная. Думаю, девушка еще и раздражила его своим аристократическим видом. Ирландские культурные представления аристократизм часто связывают с англичанами, и это создает самые неожиданные коллизии.

Приставать он к ней не приставал, но говорил нечто обидное, резкое и пьяное. Она очень жалобно смотрела вокруг. Пыталась отойти от него. Он двигался за нею. Было видно, что она боится убегать, ибо запаздывавший автобус был последним. Мне было ее очень жаль, но попадать в полицию трудами всех присутствовавших на остановке лиц-свидетелей я, разумеется, не собирался. Девушка все более жалобно смотрела по сторонам - видимо, пьяный перешел на мат. Все сидели молча. Я, не меняя траектории своего маршрута и скорости, приблизился к столбу. Она, понятно, смотрела на меня с особенной надеждой. Пьяный хмырь оглядывался на меня, но не задирался. Хотя видно было, за какой чертой он кинется без лишних слов (мне нравилась его понятность). Тетки вжались в стекло остановки.

Я прикидывал, стандартная оперативная разработка вся ситуация или стандартная бытовуха. Постоял на краю тротуара. Посмотрел на проходящие машины и вдаль в сторону, откуда должен был прийти этот проклятый двухэтажный автобус. Прошелся назад. Потом опять вернулся по уже обычному маршруту. Посмотрел невидящим не провоцирующим пьяного взглядом на парочку. Прикинул, вмешается ли кто. Было очень противно, ибо с детства всерьез привык относиться к женщинам "с пиететом", как бы им самим это на самом деле ни было ненужно. Обозлился на проигранную холодную войну, из-за которой приходится так осторожничать и по сути сдавать эту романтичную явно неудачливую в личной жизни девушку. И где-то в этих размышлениях встал между остановкой и столбом-фонарем, где происходило это противное зрелище. Позади меня было что-то вроде тумбы, кажется мусорка, но, может, и что-то иное. Точно не помню. Я, разумеется, не переходил "черту" пьяного, но, честно сказать, и отступать, я уже себя понял, не собирался. Мне, явно, нужен был какой-то новый момент.

Момент пришел. Нервы студента не выдержали. Вероятно, его спровоцировало то, что я приблизился к парочке. Он в темноте, видимо, не понял, что я "просто хожу". Это понимал лишь пьяный, который видел мое лицо и следил за моими движениями. Студент подскочил к столбу и закричал пьяному какую-то абсолютно интеллигентную муть, смешно подымая руки в стороны и вверх, размахивая ими словно крыльями. Девушка кинулась к нему едва ли ни на грудь. Он с девушкой встали ко мне фактически спиной. Моего лица он не видали. Тетки-свидетельницы были у меня за спиной изначально. Они б увидали только "акт нападения". Но главное прямо за мною была та "мусорка".

Пьяный глядел на меня, отслеживая каждое движение. И тогда я, пользуясь моментом, что никто из свидетелей не видит, с максимально возможной ненавистью, злорадством и победоносностью улыбнулся ему, глядя в глаза соответствующим взглядом. Было ясно, что если кинется, сначала должен будет оттолкнуть или свалить студента, и, может, девушку, а потом все тетки и студент с девушкой дадут море эмоциональных показаний против него и в мою пользу. Из этой ситуации я т.е. выйду, даже если загребут в полицию...

Мне надо было, чтобы он бросился. Я стопроцентно успевал, даже если он не был пьян, отскочить в сторону и он налетал тогда на эту мусорку-тумбу и вполне реально ломал себе пару ребер. А показания были бы все в мою пользу всех шести свидетелей... В общем, студент махал руками и что-то испуганно и нервно кричал, девушка едва ли ни легла студенту на грудь в благодарности и страхе. И тут пьяный развернулся и вновь пошел на проезжую часть, откуда пришел, не оглядываясь ни на нас ни на машины и как-то едва ли ни мгновенно дематериализовался.

Быстро пришел автобус. Девушка сразу же стыдливо отошла от студента и села в другом конце автобуса от него. Видимо, это и казалось ей аристократичным. Студент постеснялся заговорить с нею и отходил от своего подвига с дрожанием губ и бессмысленным взглядом в окно, переживая все происшедшее. Я поднялся на второй этаж вперед, где любил сидеть. Все равно, было противно.

 

Птичка.


Мне было 16 плюс-минус полгода.

В те годы я очень хотел видеть реальность и часто уходил в разного рода "походы". Остановить это было нельзя, и с 14 лет мне никто не мешал иногда неделями ходить по каким-то болотам и лесам, ночевать у костра на снегу (палатку я быстро отверг как тяжелую бессмысленную роскошь) или на попавшихся по пути хуторах и деревнях. Попутчиков обычно не оказывалось. Это было сложнее всего - привыкнуть быть все время одному. Особенно тяжело было зимою: 30-60 км за день при монотонном пейзаже - "поле-болото-лес", "поле-болото-лес". Впрочем, когда привык, оценил высокую степень безопасности, которую дает в путешествии одиночество.

В ту осень я пошел вдоль Огинского канала, который соединяет Припять и Неман, Черное и Балтийское море. Это глухая местность на болотах. Апофеоз глуши - озеро 5 на 7 км с очень болотистыми берегами, где в нескольких маленьких деревеньках вместо улиц - деревянные мостки. Слой воды на этом озере - сантиметров 40. Дальше - несколько метров ила. Здесь часты запредельные по красоте бури. Быстрый взмах ветра сдувает воду, обнажает пространство ила, гоняет волны ила, брызжет илом и топит в илу неопытных "неместных".

Вдоль канала шла линия фронта в 1915-17 гг. Две линии дотов-окопов в общем сохранились. Я шел по восточному берегу канала между этими линиями. Было хорошо и пустынно. Лишь вдалеке за каналом слышался стук топора. Потом психологи объясняли мне ситуацию, обращая внимание на этот ритмичный стук как на ритм, вероятно вызвавший транс. Впрочем, шел я тоже по обыкновению очень ритмично: 6 км за 55 минут и отсчитывал этот ритм внутри текстами - стихами, песнями, любым сочетанием текста под ритм движения и дыхания. Тогда же я просто очень остро понял, что я дома, и удивительным образом сливаюсь с окружающим пространством в нечто единое. Или точнее вливаюсь во все вокруг. Казалось, этот мой мир меня принимает очень бережно и давая свою силу ожидает от меня ответных правильных действий. В какой-то момент, когда я откинувшись лежал на рюкзаке отдыхая свои пять минут на час, ощущение слияния с природой стало очень сильным, и в этот момент на грудь мне сила птичка. Я чувствовал ее и чувствовал, что она чувствует меня и принимает за часть своего мира и в данный момент не боится. Посидев немного, птичка улетела. Думаю, она разбудила во мне охотника.

К вечеру уже в темноте вышел к местечку Телеханы. Там было, у кого переночевать. Чтобы не делать большой крюк, двинулся через дворы. Опасался собак, которые были в каждом дворе. Вытащил топорик. Была у меня страсть тогда к этому орудию труда - оружию. Сунул руку с ним за пазуху, расстегнув пуговицы куртки. Если бы вышли люди, топора б не увидали, а выхватить было легко и быстро.

Вдоль забора, изнутри двора прошел, не потоптав огород, к сараю и услыхал тихое сильное рычание большой собаки. Без звона цепи и не у калитки с улицы, то есть собака была отвязана и не пугала, заводила себя перед нападением. Было темно. Я присел, чтобы убрать у нее страх как стимул к атаке. Для животных это важно. Уменьшил и "площадь поражения" своего тела. Убрал в сознании и во взгляде все, кроме прозрачности воздуха и пространства зыбкой спокойной воды. Собака не должна была чувствовать во взгляде угрозу. И увидал ее у земли метрах в трех-четырех припавшую для прыжка. Теперь я знал, что убью ее ударом в лоб топором еще в прыжке. Убивать не хотел и не хотел ее унизить, пройдя через ее двор, но надо было разойтись. Смотрел на нее прозрачным взглядом. И она пропустила, не кинувшись и не испугавшись умереть.

 

Глянулся.


Мне еще было 18. Я хотел видеть Туву - буддийско-шаманскую страну, последней вошедшую в состав СССР.

Попутными машинами доехал из Абакана в Кызыл. По пути 12 копеек выросли в 3 рубля. В Кызыле сначала зашел в местный Совмин Автономной Области. Нужно было где-то пристать. Это было 3-4-этажное здание. На вахте сидел милиционер-тувинец. Оставил ему рюкзак. Там было килограмм 25. Спросил: «Где у вас регистрируют археологические экспедиции?» (они обязаны регистрироваться). Милиционер назвал номер кабинета. Нашел кабинет. Видимо, это был кабинет главы Совмина. Секретарши не было. А в самом кабинете сидели несколько тувинцев и, кажется, один европеец (европеоид, там это сразу бросается в глаза) и пили водку. Уверен, оформлялось это как заседание Совмина. Представился («Студент-историк из Минска, ищу какую-небудь экспедицию»). Пуговиц на рубашке у меня уже не было - завязывал узлом. На спортивных штанах ломпасы болтались. Волосы были длинными и грязными. Мужики посмотрели на меня внимательно и сказали: «Вам надо на ул. К.Либкнехта».

Милиционер внизу не то чтобы испуганно, но с опаской отдал мне рюкзак. Я вышел из здания Совмина и из головы вылетело слово «карллибкнехт». Кызыл - небольшой азиатский город с пыльными улицами, где, разумеется, в фонтане купаются дети, хотя через город течет Енисей. В городе есть парк с фаллоподобным монументом- символическим географическим центром Евразии. Там за пару лет до меня толпа тувинцев кастрировала нескольких русских. Неприбалтика.

И я у всех спрашивал: «Где тут улица Розы Люксембург?» (в Кызыле, по-моему, нет улицы Розы Люксембург). Все без сомнений указывали, как туда пройти. Пришел, разумеется, на ул. К.Либкнехта.

Это был большой сарай, двор местного автотехникума. Посреди двора стоял сгоревший автобус. У входа крутилось несколько тувинских деток лет пяти с соплями свисавшими до рта, и в грязных рубашках. В сарае тихо мельтешили несколько бродячих собак. Сквозь дыры в крыше лучи света высвечивали стоявшую в воздухе плотную пыль. Левый дальний угол был загружен палатками и спальниками. Справа от входа был набит из трех досок длинный стол, вдоль него две лавки в одну доску. На столе стояла сковородка с еще нетронутой яишницей из 4-х яиц, несколько огурцов, четыре бутылки водки, одна немного початая и сидели два мужика, друг напротив друга. Потом оказалось - шофер экспедиции и завхоз.

Представился. Они были изумлены. Оттуда Минск и Париж выглядят примерно, как от нас Пекин с Пхеньяном. Студент-историк, добравшийся до них автостопом... К тому времени я трое суток почти не ел. Они почувствовали, и просто были обязаны поделиться по всем по местным правилам, и, вообще, им стало интересно и хорошо... В общем, кто-то из них вставал, отходил, подходил. Я пил за вторую половину. И литр водки от волнения и голода встал в желудке комом. Я физически помню этот ком и сейчас. Алкоголь по крови почти не пошел, и я не был откровенно пьян.

Впрочем, под утро я все таки набил морду в порядке соревнования, что круче бокс или карате, шоферу, едва не сломал ему руку, а потом помог ему же в порядке компенсации поменять бензобак. Затем проспался зам. начальника по хоз. части. Осмотрел сарай, нас всех и машину, вспомнил все, и, убедившись, что я не пьян (?) "до сих пор", сказал, действительно похлопав по плечу: «Студент! Ты мне глянулся. Нам люди не нужны, но тебя мы возьмем. А если начальник (экспедиции) скажет, что нельзя, я тебя отправлю самолетом в Саяногорск с нашими вещами».

Я не собирался в Саяногорск. Мы доехали с некоторыми приключениями через наполненные саранчой и окруженные скалами с петроглифами горные луга в лагерь одной из партий и уже вечером у костра начальник экспедиции сказал: «Мы тебя берем».

 

6. Лавина. Прозрачные долины и отпустившая смерть.


Так вышло, что когда мне было 17 лет, я абсолютно конкретно решил жить один, уехал из дому в другой город, стал зарабатывать случайными заработками, постепенно это свелось к работе грузчиком на разных ж\д станциях и жизни в общагах.

В общем, было интересно и хорошо. Учился я в тот момент заочно и с громадным интересом. Сдал летнюю сессию досрочно и решил, что пора определиться, что мне нравится в истории больше: приключения, т.е. археология или нечто близкое к современности. В силу дртяновского типа юношеских приключений мне грозил арест дома и надо было в общем бежать. Я думал куда? Решил, поеду в археологическую экспедицию туда, где может быть максимум опыта: Средняя Азия, Закавказье или Крым.

Крым получился ближе и доступнее по деньгам, автостопом с множеством приключений я доехал до Одессы. От Одессы морем с приключениями же через Херсон до Евпатории. Все - конечно. бесплатно. Из Евпатории, не зная как и где искать археологов, подался для начала по пещерным городам Крыма в районе Бахчисарая. Надеялся наткнуться на них или на решение проблемы. Это был 1984 год и не знал ни как находить себе работу, ни что такое экспедиция, ни что я могу там делать.

При последних деньгах вышел на ж\д станции Почтовая километрах в 30 от Симферополя в сторону Севастополя и пошел по горам по карте, купленной в магазине. Это было где-то 3-5-километровая карта-план, т.е. заведомо неправильно показывала горы, по которым как раз и надо было ориентироваться. Тогда действовали такие правила государственной безопасности, что карты подобного уровня приближения, поступавшие в продажу, обязательно были неправильны по своим базовым географическим ориентирам. Я не знал этого и впервые в жизни заблудился. Много лет, пока я не узнал причины, мне было стыдно. думал, это я сам потерял ориентацию. Я? Потерял ориентацию по карте и местности....?

К тому времени, я много десятков км прошел по болотам, по горам в Карпатах, по разным лесам. Я жил неделями зимой без палатки один. Иногда я не мог дышать под утро, ибо снег забивал ноздри, но я ни разу в жизни до того не терял ориентировки. Это было унизительно заблудиться в таких простых горах...

Был вечер. быстро темнело, как это бывает в Крыму. Света оставалось минут на 40. Еще надо было найти место для сна и собрать дрова, чтобы нагреть для сна землю. К тому времени я уже лет пять обходился без палатки, привыкнув нагревать землю, и спать на ней, завернувшись в одеяло, замотав горло шарфом от волков (они мне казались опасностью) и держа за пазухой небольшой острый топор. Этим топором я отрезал себе края в школьных тетрадках. Он был острее лезвия бритвы, и я его любил. как всякий мужчина любит оружие. Ни одной ветки никогда я не рубанул им поперек. Только - хоть немного вкось, дабы не оскорбить его глупостью.

Темнело и мне надо было пройти к подножию одной горы, которая, казалось, будет скоро. Я полагал, у меня есть 30 минут, т.е. - около 3 км при моей скорости. Это была вторая ошибка. Я еще не знал, что в горах километраж считается с учетом долин, а не плоскости карты. Смешно, но я этой мелочи не знал. Мне действительно было мало лет. Я знал леса и болота, но не знал тогда гор. Я даже не знал, что в горах с непривычки быстро заболят не бедра и голени. а - колени.

Я быстро шел, и вдруг увидал впереди наваленные рядочком крупные камни диаметром около метра, над ними шла зАсыпка из почти песка и щебенки метров на 40 вверх и над нею лежали еще гряда таких же камней. А уже над ними были скалы и гребень. Я тогда был очень неопытен. Я не понял, что это и есть лавина. Небольшая и совсем неопасная. если к ней не приближаться. а - обойти. Я увидал над нависавшими камнями показавшуюся мне удобной для сна пещеру и решил, что надо по зАсыпке быстрее пройти понизу, а когда зАсыпка закончится, подняться наверх и заночевать в этой щели. Я даже видел ту пару кустов, которые предполагал срубить под дрова.

Я пошел по камням внизу и зАсыпке, прыгая с одного на другой. зАсыпка немного поехала и камни, лежащие на ней неподвижно наверху, стали немного двигаться. 40 метров высоту лавины. Движения засыпки еще не дошли до них. Пару шагов - пару метров движения щебня. Темнеющее чистое красивое голубое небо без облаков, субтропические растения, красивые крупные камни. вроде больших кусков красноватого гранита. Можжевельник, который я так любил, рядышком в метрах 20, в сторону от нависшей лавины.

Я понял - смерть. Не знаю, как правильно описать те эмоции, хотя их ощущаю до сих пор. Не паника - ни в коем случае. Не фатализм. Не безмятежная бессмысленность гедонистической радости последних секундочек. Но и не рациональное стремление выжить, ибо рациональных шансов не было. Наверное - тогда быстро понял, что шансов нет ни на что, но пока жив, надо быть спокойным и "решать проблему". Собственно внутренне, я умер. Но не дернулся и не побежал. Это, думаю, и спасло.

Я помню, понял, времени, даже если побегу по нижним камням - метров 20-30, будет 3-5 секунд, пока долетят верхние камни. То есть, понял, времени и шансов нет. Я чувствовал, как эти камни ломают мне кости и позвоночник, но противнее всего было ощущение, как они ломают череп. Могли сломать не сразу.

Бежать было нельзя, чтобы зАсыпка не поехала и они действительно не упали. Я сделал шагов 5 по зАсыпке. Она медленно ехала, но не до верха. Камни сверху еще не двигались. Я перескочил на крупные камни внизу. Они были устойчивей и стал прыгать по ним, не трогая щебенки и песка. Уже потревоженная до того щебенка двигалась, лавина приходила в движение, но медленно. Я допрыгал до края лавины по нИзу и соскочил в сторону от лавины. Обошел ее со стороны. Это все заняло минут 10, не больше.

Когда поднимался, обоходя ее, лавина сошла, но не вся. Убить бы убила, но наверху оставались еще камни и для холмика. Я зашел на них еще более сверху. подошел к пещерке-карнизу, из-за которой чуть не погиб.

Площадка мне показалась слишком маленькой и неудобной. Отошел оттуда метров на 70 в сторону по "горизонтали". Почти мгновенно и плотно стемнело. Нарубил каких-то кустов. Согрел землю. Лег. Вскочил. Умея жить в лесах и на болотах, я не подумал про теплопроводность скалы. Сейчас смешно: нагрел скалу, раскалил своими руками. А тогда думал в меру, решал проблему - обжегся. И было темно, нельзя было никуда двигаться. Через пару часов, когда скала подостыла - лег и часа 3 проспал. Рассвело. Встал. Оказалось, спал на краю высокого обрыва мраморного карьера. Еще бы метров 10 и свалился в темноте с него вниз. Метров 20 отвеса. Не меньше.

Сел. Свесил ноги. выпил водички из фляжки. Посмотрел на заработавшие внизу какие-то механизмы, наподобие экскаваторов. Вернулся. Посмотрел на лавину, продолжавшую в целом нависать над той же "тропкой", где прошел вечером,.еще раз захотел свалить лавину вниз. Прикинул - сверху так просто не смогу.

Пошел дальше.

Это было где-то в районе Мангуп - Эски-Кермен - Чифут-Кале и еще какой-то пещерный город, с названием вроде Баска. Я, тогда, разумеется. поднялся на "его" вершину, чтобы посмотреть город. Города не нашел. Вершина, где он должен был бы быть по карте, напоминала греческий амфитеатр. Темные мраморные глыбы из нее были вырублены словно ступени амфитеатра, а вокруг во все стороны тянулись изящные и прозрачные долины. Такие красивые, что если бы там остался, до сих пор бы ничего особо не имел против.

 

    ..^..



Высказаться?

© Юрий Гуралюк