Вечерний Гондольер | Библиотека


kasya

http://www.livejournal.com/users/kasya  


СЕРЕБРИСТАЯ МЫШЬ

Манюня фаршировала яйца и изо всех сил пыталась сообразить, что же она потеряла на этой чужой (дважды чужой, ибо квартира была не своя - ее снимали) кухне, где-то на самом краю города, в огромном, по уши заросшем грязью термитнике новостроек; попутно она смотрела в окно и размышляла о том, что только моль, таракан и какая-нибудь совершенная в своей простоте монада способны видеть это каждый день и не изныть от жгучего желания немедленно удавиться.

Вошла "свекровь" с внуком на руках, виновником торжества - ему сегодня стукнул год, и семья собралась для совместного ликования. Строго говоря, Сергей Манюне мужем не был, чем, собственно, и объясняются кавычки, украшающие слово "свекровь"; но семейство старательно Манюню обхаживало, ибо Сереженька в свои сорок четыре года еще ни разу не сподобился вкусить от семейных радостей, и пора было, давно пора, и вот уже год как Манюня забрезжила на горизонте... Дочь вот, сестра Сергея, тоже поздно вышла замуж, в тридцать восемь, и ничего, и внук вот есть, и есть надежда, что и тут все уладится... "Свекровь" гунькала, совала ребенку что-то в рот, ребенок был белый, толстый, пушистый, похожий на перекормленного цыпленка, - вполне добротный младенец. Он вяло соглашался подержать пирожок в руке, после чего бросал его за ненадобностью на пол. Есть он уже не мог.
Его мать, сестра Сергея, худенькая, высокая, заморенная долгожданным семейным счастьем, страшно суетилась, что-то бормотала скороговоркой, оправдываясь за "экспромты", хотя торопиться-то, собственно, было некуда - все уже собрались, кроме ее, Марининого, мужа Левы, а Левина мать, полноценная свекровь без всяких кавычек, уже была и уже ушла.

Когда Манюня, желая прервать бессвязный поток оправданий, заметила, что можно расслабиться и не спешить, Марина действительно внезапно замолкла и подозрительно на нее уставилась, пытаясь разгадать тайный смысл сказанного... Вошел Сергей и возглавил действо - он был большой гурман и кулинар, любил готовить, еще больше любил поесть, и уже успел отрастить, при своем высоком росте, общей худобе и спортивном прошлом, изрядное брюшко. Манюня, ненавидевшая кухню и все с нею связанное, воспринимала последнее обстоятельство как немой укор.

Манюня закончила набивать яйца их же собственным содержимым, слегка перемешанным с жареным лукам, и решительно не знала, куда себя девать. Она очень опасалась, что Зинаида Петровна начнет совать ей младенца, - она этот номер уже разок проделала при их первом знакомстве, приговаривая: "Приучайся, приучайся!" и настойчиво тыча младенцем ей в лицо. Манюня сжалась, но тут смышленый мальчуган спас положение, заревев густым басом в таком ужасе, что его немедленно забрали. "Это он очков моих, наверное, испугался", - неловко сказала Манюня, глядя на источник рева с некоторой уже симпатией...
.
Поэтому она немедленно отступила в комнату, где сидел на диване pater familias, уже совершенно никакой после первой бутылки водки. Но он, боец и полковник, с беспричинным умилением в выцветших старческих глазах, глядящих, впрочем, как-то несколько в сторону, вдруг резво вскочил и бросился к Манюне, протягивая руки. Он обчмокал ее трижды, как положено, и вознамерился продолжить (может, со счета сбился?), но вошел Сергей и поток лобзаний пресек. Сели на диван.

Сидя на диване, стали, наконец, есть и пить водку. "А вот пирожков, пирожков покушайте, очень хорошо пирожки у Зины получаются" - полковник явно оживал в предвкушении второй бутылки. Манюня, заискивая лицом, отказывалась, - потом, мол, с горячим. Пирожки эти она уже однажды ела и полагала, что одного раза более чем достаточно. Пока удалось отвертеться.

Все время от времени что-то произносили, почти никак одно с другим не связанное, и Манюня, обнаглев после второй рюмки, тоже решила от себя что-то такое вякнуть. Но успеха не имела - на нее не обратили внимания. И это, несомненно, было удачей, ибо прошлая попытка общения с Зинаидой Петровной выглядела так: "Ну, Манечка, как ваши дела?" - "Спасибо, вполне терпимо, могло бы быть гораздо хуже". - Тут Зинаида напряглась, поджала губы и деревянным голосом сказала: "Ну, зачем же вы так?..", но из комнаты не вышла, а продолжала смотреть в упор на Манюню, слегка подавшись вперед, так что пришлось, неискренне бормоча "мне тут руки помыть... в ванную...", покинуть поле боя.

После этого Манюнина врожденная говорливость слегка увяла, и вот теперь она ела соленый огурец, и совесть ее была чиста, взор просветлен, а мысли на время отшибло вовсе. Впрочем, ненадолго.

Манюня встрепенулась, поскольку разговор повели о детских книгах, и тут по рукам пошел немыслимого довоенного издания "Конек-горбунок", бережно сохраненный стариками для внуков ("Приучайся, приучайся... сейчас хороших книжек не купить... и пластинок нет, и диафильмов... у друзей... приходится собирать..."). Манюня вцепилась в него как в пресловутую соломинку, - хоть какое-то занятие, привычная для глаз работа по отысканию знакомых слов, и обнаружила на первой, пустой странице (разворот? шмуцтитул?.. нет, кажется, не так...) надпись: "Дорогому Сереже в день открытия 8-й партконференции от папы". Участвовал он в ней, что ли, как делегат от всех полковников Советского Союза? Или просто чтил Генеральную линию, и сына хотел приучить к тому же?..

Благоразумно воздержалась от вопросов. Согласно покивала случайно усвоенной фразе: "...Погода соответствует этого времени года..." Пришел Лева, папа оживился и стал уговаривать его: "Водочки, водочки, что шампанское... ерунда, пузырьки...", и "мама, он уже сыт, не надо ему пирожка", и "ты что, Мариночка, он же голодный, вон к пирожку как тянется", и "ничего он не хочет", и очередной пирожок на полу. Манюня, томясь, зашептала Сергею на ухо: "Можно мне на лестницу - покурить?" Он поднялся и пошел за ней, и Манюнина спина затвердела под дружественными взглядами вслед.

"Давай скоро пойдем, а то стемнеет - как через эту грязь?" - безнадежно произнесла Манюня, понимая, что все равно не успеть, и затянулась. Сергей не курил, в этой семье вообще никто не курил, и она чувствовала себя возмутительницей общественного покоя. "Глупости. Мы пойдем кругом, там проложен асвальт". - "Асфальт"- механически поправила она, скорее по привычке, потому что если в течение года исправлять "ложить" на "класть", то ведь можно и утомиться. "Асфальт, асфальт, ладно. Туши сигарету, пошли". Она потушила, и они пошли.

Еще в коридоре Манюня услышала визгливый и злой голос Зинаиды Петровны, за что-то распекавшей своего расслабленного мужа. Видимо, она торопилась воспользоваться Манюниным отсутствием, чтобы не кричать при ней, - все-таки чужой человек, не невестка еще. Лева уже был свой, к нему привыкли и его не стеснялись. Когда они вошли, лицо "свекрови" еще было красным, злым, плечи топорщились от возмущения, и даже вязаная неглубокая шапочка-нашлепка, которую та никогда не снимала, несколько съехала набекрень, придавая владелице ухарский вид. Манюня вспомнила, как в их первую встречу, в момент знакомства, Зинаида внезапно кинулась ее обнимать, целовать и обливать слезами, и, всхлипывая, приговаривать: "Вы уж берегите его, Манечка..." Манюня оторопела и даже слегка испугалась, потому что лицо у этой женщины было жестким и недобрым, голос сварливым, движения мелкими и суетливыми, и все это в сочетании с такой вот неумеренной слезливостью заставило бы оробеть кого угодно. "Интересно, - подумала Манюня, - она ко всем Сережиным пассиям вот так вот бросалась со старта?.."

Именинника пытались заставить ходить или хотя бы стоять, он же, справедливо убоясь непредвиденных последствий и неумеренной эксплуатации, грузно оседал толстой попой на родной, исползанный вдоль и поперек, спасительный пол. "Что же ты, внучек, стоять-то не можешь", - радостно прогудел дед, покачнувшись вместе со стулом. "А ты так и сидеть-то не можешь" - зашипела его верная подруга Зинаида. "Пирожков, пирожков-то вот, Манечка, вы должны, вам надо пирожков" - переключился он на Манюню. И она сдалась. И ничего, не умерла, между прочим. Пирожки оказались вполне съедобными.

И тут вдруг они встали и как-то очень быстро ушли, и Сергей, услышав, что сегодня он будет ночевать у себя, а не у Манюни, и переспросив для верности несколько раз, вдруг разом поскучнел, утратил к ней интерес, и остаток дороги до своего дома молчал уже незаинтересованно; заметил только, что еще не поздно, хоть и темно, и что ничего, и вышел... И Манюня внезапно осталась одна, не смея верить удаче.
Она вдруг почувствовала себя свободной, несколько даже загадочной, такой вот одинокой элегантной молодой дамой, неизвестно ради каких надобностей трясущейся в полупустом троллейбусе заодно с вонючими дядьками и бритоголовыми малолетками, скучающими без дела, вне доступа к кошелькам сограждан, поскольку привычно шарить по карманам в силу малолюдности было невозможно.

Потом она шла по темной улице к трамвайной остановке, ничего не боясь, потом ехала в совсем уже пустом трамвае, успев изрядно озябнуть на февральском ветру, и тут мысли ее приняли несколько иное направление. Она стала представлять себе, что вот сейчас придет домой, а там печка, и книги, и впереди целая ночь, и никто не станет к ней вязнуть, и она сядет и будет писать рассказ о том, как провела вечерок в семейном кругу человека, который никогда не будет ее мужем (она поежилась), и обязательно в этом рассказе упомянет о своем намерении написать рассказ (от первого лица) о вечере, проведенном в семейном кругу... И в голове почему-то неотвязно крутились строки:

После полуночи сердце пирует,
Взяв на прикус серебристую мышь.

Уже лежа в постели, и не написав, само собой, никакого рассказа, она все повторяла и повторяла эти строки, и не совсем ясная мышь, мерцая и пульсируя, удаляясь и приближаясь, одна и в хороводе подруг и наперсниц, ослепительная и неизвестная, казалась от этой невразумительности еще милее, еще утешительнее...

    ..^..


Высказаться?

© kasya