Вечерний Гондольер | Библиотека


Катя Непомнящая


СТИХОТВОРЕНИЯ

 

  •   Тайная жизнь Томаса Хэзлетта
  •  В зеркале: Адиаледа...
  •  Отпускаем бабочек...
  •  На фоне шума...
  •  новый эпос
  •  отрывок
  •  Предотъездный блюз

 


Тайная жизнь Томаса Хэзлетта

   Посвящается моему лирическому герою 

1. 

Томас Хэзлетт просыпается рано, глядя в газету, пьёт
кофе. За окном – потусторонний Манхеттен.
Томас Хэзлетт целует замужних. Отправляясь в полёт,
оставляет дома образ жизни анахорета.
Его телефонный номер хочется выучить наизусть.
Вы только послушайте арию на его медоточиво-сотовом.
Ему улыбнётся с блюда вполне съедобный лангуст,
а с неба – журавль, что тоже давно распробован.
Томас Хэзлетт видит изрядно поднадоевшие сны.
Спит и видит. Осложнённые после гриппа.
Он вчера перебрал, гражданин зазеркальной страны,
соплеменник, чей возраст легален. И можно выпить.
Он читал «Илиаду». Или что-то другое. Из той поры.
И когда я спросила его о властителе стиля, Джойсе,
он сказал: «Не читал». Жизнь по правилам. Вне игры.
Застолби, Томас, место в почётном ряду под солнцем.
Томас Хэзлетт живёт почти без сомнений, и я,
задохнувшись от бега от «спасибо» до «извините»,
удаляюсь из списков, где целуются все подряд
на английском, на русском, на шведском и на иврите. 

    ..^..




2. 

…mixing memory and desire…
T.S. Eliot 

Я уеду зимою на юг
от друзей, от судьбы, от подруг,
от кругов на гудзонской, солёной,
изумлённой воде. Небоскрёб
не признает, что жизнь – это стёб
каждодневья, – и рухнет невольно.
Томас, Томас, влюбиться в тебя
в сердцевине гнилой декабря,
где пустыни в заснеженном виде
отпустили на волю мираж.
Он тихонько себе умирал.
А теперь он – единственный зритель. 
Умирая, желанья смешай,
вылей вон остывающий чай,
хлеб на стол положи, если хочешь.
Чтобы после пришли закусить,
перегрызть ариаднину нить.
Чем угодно тебя заморочишь.
Томас, Томас, истома моя.
Этот мир состоит из старья,
а старьёвщик еще и могильщик.
Помогильщик, помещик, щекой
прижимаюсь к сторонке другой,
собирая не вещи, а притчи.
Поминальным хоралом зимы,
нежным запахом снега, хурмы
наполняются, Томас, невстречи.
Но предчувствий заливиста трель.
Нам друг другу в глаза не смотреть,
И не слышать, что сверху нам шепчут. 

    ..^..




3. 

Ты бываешь очень разным.
С кем тебя так часто видят
в переулке старых вязов
и разрушенных идиллий?
Ветер путается в знаках
И грешит не понарошку.
Водохлёб мой с аквалангом
неземной исходит дрожью.
Стих в тебе по рукоятку.
Из букета красных строчек
правду, гордую при-матку
вытрясала прежней ночью.
Выжигала, выдавала
за свою, мой ангел, Томас.
Лилии на покрывалах
расцветали, слыша голос.
И смеялись, осыпаясь,
чередуя поцелуи,
в нежность впрыскивая жалость,
а в январь – раствор июля. 

    ..^..




4. 

Любовь голубоглазого блондина.
Из Лондона. Да это – Бози, Бози!
Так провести поэта на мякине,
что умер не от счастья, а от злости.
Из нищеты, нирваны для убогих.
Из немоты, прикрытия для громких.
Где метрополис, там – приют для оргий.
Скользи, скользи, мой вездеход, по кромке.
Где вездебоги управляют миром,
нечеловеки, Томас, не меняясь,
проходят мимо. Глаз касаясь. Мимо.
А ты опять натягиваешь парус
и держишь курс, читая сквозь бутылку. 
Твои объятья стоят Карфагена.
Пусть горяча троянская кобылка.
Ладонь твоя ложится на колено,
и это – крах. Замешанный на страхе.
И это – боль. Трезубец, треугольник.
Любовь слепца и ужас бедолаги,
и тексты, что заучивает школьник. 

    ..^..





5. 

... именно поэтому можно больше меня не читать
из корзины, не стоящей выеденного яйца, можно
достать черновик, потянуться к нему за ложью
а посмотришь поближе – мечта. 

... именно ты, Томас, забудешь меня скорее, чем
ненасытное сердце моё. Так, кроши ему хлеба, хлеба,
испеченного из муки настоящих земных гипербол,
да и родинка на плече 

продолжает тихонько ныть и болеть за тебя, тебя,
словно сделанного из бумаги, железа, камня.
Чьи-то резвые ножницы осторожно кромсают память,
чтобы можно было прибавить, а не отнять.
  

    ..^..




В зеркале: Адиаледа... 


В зеркале: Адиаледа. Аделаида. Смех.
Пользуюсь случаем, словно предметом быта.
Из января-кентавра выглядывает человек.
Наша любовь с ним – сумма воды и спирта.
Чем запастись? Что взять с собою в рейс?
«Аду» Набокова? Фрукты? Тоску по месту,
что, как всегда пустует? Сосновый лес
сменится эвкалиптовой пряной смесью.
Я прихожанка воздушных церквей. Молюсь,
чтобы простили, чтобы пустили, чтобы
в список цветной добавили лишний плюс
духи и ангелы. Небо с его апломбом
видно повсюду. Белое с голубым.
(Хрупкий сервиз в староанглийском доме).
Аделаида. Край не земли - судьбы.
Где там её наблюдатель, юннат-паломник?
В зимнюю ночь снится мне снова сон.
Выжженная земля. Змеи. Начало века.
Прошлого. В мареве – горизонт.
Вечер выходит не спеша на разведку
и погибает. Я просыпаюсь. Снег
нашего континента лезет в глаза и уши.
В тихом уюте домашних библиотек
легче взрослеть, но выживать – снаружи.
В зале прощания - вьюжный колючий рой.
Рядом - осиный. Оба танцуют румбу.
Если заснёшь надолго, дверь в темноте закрой
и не забудь оставить после себя зарубку.
  

    ..^..




Отпускаем бабочек... 


Кате К. (Kati) 


Мы привыкли с тобой к вышиванью гладью.
Чтобы было тонко. Почти изящно.
Зарубежные классики на асфальте
торопились с нами попасть на дачу. 

Мы сгорали быстро. Теряясь в речи,
где впадает Яуза в двуязычье,
где туман – с прохладцей, песок – беспечен,
и не слышно грохота электричек. 

Остываем медленно. Застреваем
на пустынных станциях, где таблички
словно книга жалоб, и гостевая
лишь для местных гусениц необычных. 

Отпускаем бабочек, душой черствеем,
становясь нежнее с любимым текстом,
к сожаленью, испорченным настроеньем,
оглушённым выкриками оркестра. 

Бросим в замок песочный кирпичик. Бросим.
Подожжём солому. Пускай посветит.
Будет счастья мало. Но смысла – вдосталь
в не волшебной больше игре на флейте. 

Наш щелкунчик, объевшийся шоколадом,
похрустит фольгой, обменяет талер
на почтовую марку, на склянку с ядом.
Нам не страшен яд. И не то глотали. 

В Рождество приснится намёк на тайну,
вытрясаемый вместе с домашней пылью.
Я с отчаянья кинусь в свой Чайнатаун,
но увижу кирху с надменным шпилем. 

Где летуч голландец, и ползучи гады,
и сидяч писатель на табурете,
вырезаем строчки, больные гланды,
наблюдая, как крутится снежный вертел.
  

    ..^..





На фоне шума... 


На фоне шума – 
наши голоса.
Мы неразумны –
скажут небеса,
наметив сходство между тем, что было
и тем, что сплыло,
влившись в океан,
сбежав из ссылки,
уронив стакан.
А что в стакане было – я забыла. 

На фоне дыма,
кажется, что суть –
слегка размыта,
тает на весу,
позволив правду обнажить под лупой.
И автор с нею 
совладав с трудом,
слегка хмелея,
покидает дом,
оставив на столе тарелку с супом. 

Я столь упрямо
против часовой
иду не пьяно,
путь корёжа свой,
протягивая Богу разрешенье
на выезд, выплеск,
exit, выход... Стоп!
Мой поиск – прииск
тех немногих строф,
которым нужно больше помещенья. 

Я столь безумна,
что всегда трезва.
Внутри – Везувий.
Лишние слова
мешают жизни обрасти значеньем,
коростой твёрдой,
кожей, чьи шипы
шипят о чём-то,
перейдя на «ты»,
воспользовавшись запасной мишенью. 

Кидать себя 
на мятую постель.
Шептать: «Судьба».
Не слушать сплетен стен.
Прислушиваться к голосу за кадром.
К тому, что скрыт 
прозрачной пеленой.
Его хранит
в шкатулке расписной
мой лаконично-горемычный автор. 

Вздох лакримозы –
облегченья вздох.
Попытка прозы.
То есть длинных строк
придаточных, замёрзших, неприступных
пейзажных сценок...
Город весь в огнях
твоих нетленок,
милый вертопрах,
играющий на инструментах струнных. 

Пусть ночь нежна,
а день суров и груб.
Зато душа
читает прямо с губ
сонеты, предложения, обиды.
На то и всхлип,
что близок немоте.
И краток клип,
и люди всё не те,
и их сердца – сплошные лабиринты.
  

    ..^..




новый эпос 


Когда-то Горгона превратила наш город в камень.
А раньше была здесь флора и прочая примавера.
Лилии на фронтонах – остатки цветочных армий,
Ушедших на смерть во славу своей королевы. 

Теперь стариков со львами роднит беззубость.
Бруклинский мост, как неокрепшая крепость.
На «бис» из партера на сцену выйдет Анубис.
Из громкой толкучки родится толковый эпос. 

В нём все имена начнутся с широкой гласной.
Вместо Ахилла – Андрей или Алекс. Впрочем,
Герои в доспехах легки на подъём, и ясно,
Что всему виною – авторская неточность. 

Война пресноводных, как всухомятку ужин.
Вино из сосудов вылито греками в море.
К раковине-приёмнику прижимая уши,
Люди на пляжах готовятся к новой ссоре. 

Сюжетная линия разжатой замёрзшей ладони
Проходит бродвеем, ломаясь на перекрёстке.
Ромашкой осыпался жёлтый цветок адонис,
Себе нагадав такое, что даже чёрствый 

Хозяин расчувствовался. А женская половина
Разбила на счастье хрупкий фарфоровый лагерь
Рядом с сервантом, недалеко от камина
С пламенем, любящим воск, танцующим танго. 

Когда-то Горгона превратилась в скульптуру,
Неизвестно кем созданную. В одной галерее Сохо
Поселилась в углу, где свалены в кучу стулья
И тени вещей ждут от этих вещей подвоха.
  

    ..^..




отрывок 


В прихожей тьма захлёстывает свет.
В гостиной мысли по углам расселись.
Мы состояли в вековом родстве
и позабыть других имели смелость.
Смотри, волхвы, не обжигаясь, пьют
глинтвейн горящий из нагретых чашек.
В прихожей – холод. Там найдут приют
обрывочные кадры из коллажей,
что, в сон врываясь, пробуют на вкус
начинку сна. Любители кошмаров,
охотники за выводком медуз,
безжизненных, но не лишенных шарма.
Мой “jingle bells” затих, не зазвучав.
Душистым мылом обернулась хвоя.
По ком звенишь? Кому звонишь, душа
столь странного небесного покроя?
Смотри, волхвы волнуются. А мы
то хором, то во мраке одиночеств,
читаем госпел, и в канун зимы
разгадываем незнакомый почерк.
Нас терпят здесь. Стеклянные шары
не бьются при падении в припадках,
запутавшись в объятьях мишуры,
в пересеченьи опечаток.
  

    ..^..




Предотъездный блюз 


Уезжаю в вечность. Рейс скор на руку.
Мой багаж запрыгивает упруго
на ступеньку. К своим.
Очевидно, азбуку путешествий
подзабыла. Возглас «Другим утешься!»
неудобоварим. 

Уезжаю в жизнь, где одни лилипуты,
то есть лилии, листья, иные путы,
против них – только нож.
Расскажу о том, что покажет бинокль.
В древнем эпосе умер мой друг Патрокл.
В новом – масок галдёж. 

Уезжаю в заросли, в буш, где мэны,
сибаритствуя, смотрят в глаза измены,
словно это – змея.
Мир тотемный без темы и без сюжета.
Только хищник да то, что зовётся жертвой.
Попрошу без меня. 

Уезжаю, оставляя записку. «Буду
очень скоро, помыть не забудь посуду.
Не скучай. Отдохни».
Местный ветер подкован в науке страсти.
Он останется охранять государство
ненаписанных книг. 

Уезжаю, выключив холодильник,
под протест не тающей сразу льдины,
под сверчка трескотню.
Слышу смех раскрашенных аборигенов,
для которых наши дела, что пена,
а не волны отнюдь.


    ..^..



Высказаться?

© Катя Непомнящая