Вечерний Гондольер | Библиотека


Вера Вольф


Гороскоп тени

 

                                          ( Начало в 132 номере )

 

Ни мамуля, ни Ян ничего не успели заметить: я быстро скомкала листок и зажала его в кулаке. Вообще-то, надо было бы найти для него местечко поукромнее - что-нибудь вроде тех мест, которые обычно используют женщины в качестве тайника. Но беда в том, что лифчиков я не ношу, а для чулок было еще жарковато. Поэтому я, не подавая виду, продолжала собирать разбросанные части своей развалившейся записной книжки, и в процессе совершенно естественным жестом засунула скомканный листок за пухлую кожаную обложку, чтобы на досуге поразмыслить над таинственным посланием.
У меня начала болеть левая коленка - а это, господа, первый признак того, что неприятности гарантированы. Я не особенно суеверная - во всяком случае, от черных кошек не шарахаюсь, не боюсь тринадцатого числа и не плюю поминутно через левое плечо. Но, если у меня заболела левая коленка!.. Вот представьте: в первый раз она у меня болела в восьмом классе - и Димка Черняк из параллельного "Б" позорно переметнулся от меня на школьном вечере к этой идиотке Леночке Маковой. А я с ним, между прочим, впервые в жизни поцеловалась на последнем ряду в кинотеатре, на фильме "Мимино". С тех пор не люблю этот фильм и людей по фамилии Черняк, Чернов, Черненко, Черных, Черный и т.п.
Второй раз коленка у меня болела на вступительных экзаменах во ВГИК, и ехидная дама в приемной комиссии сказала, что, если это - басня "Ворона и Лисица", и если вообще тут кто-нибудь похож на ворону, то она - Наполеон Бонапарт. Разумеется, я не была похожа на ворону! Еще чего не хватало... На ворону была похожа как раз она, о чем я тут же прозрачно намекнула, в результате вылетела со второго тура и больше попыток повторять не стала. Мамуля, кстати, сказала тогда, что очень этому рада, потому что киноактриса должна быть пластилином в руках режиссера и вообще не иметь собственной индивидуальности. А она как раз надеялась, что ее дочь будет личностью, а не игрушкой в руках других людей.
В третий раз коленка у меня болела, когда я выходила замуж за Кулагина - к счастью, этот брак просуществовал всего полгода, иначе бы я в конце концов задушила благоверного своими руками. Кто бы мог подумать, что человек, с которым знакомишься во время романтической поездки в Прибалтику, впоследствии окажется таким редким по омерзительности занудой!..
Ну, вот, а в четвертый раз у меня болела коленка, когда я познакомилась с Сенечкой... Кстати, что-то давно он не звонил, чтобы поведать об очередной драме, постигшей его в коварных капиталистических джунглях. Я так завертелась с этим убийством, что совершенно про него забыла.
Вот, говорят, не буди лихо, пока оно тихо! Не успела я закончить свою мысль, как зазвенел телефон. Поскольку я стояла ближе всех к трубке, я ее и взяла, с нехорошим, надо сказать, предчувствием.
Ну, так оно и вышло! Сенечкин до боли знакомый голос с нарочито бодрыми интонациями, сквозь которые, тем не менее, прорывалась якобы тщательно скрываемая грусть, сказал мне в ухо:
- Привет, девчонка!..
За этим последовал громкий и убедительный вздох, чтобы его бодрый тон случайно меня не обманул.
- Привет, - сказала я, закатила глаза и села в предупредительно подставленное Яном кресло.
- Куда же ты пропала? - с нескрываемым упреком произнес Сенечка. - Я тебя везде ищу...
- Сенечка! - сказала я так громко, что даже мамуля вздрогнула. - Иди ты знаешь куда?.. У меня сотрудника убили... - тут я запнулась и посмотрела на Яна, пытаясь понять, убили у меня все-таки сотрудника, или нет. Но тут же решила, что - какого черта! - труп есть? Есть. Неважно, что это не Ян. Все думают, что Ян. И я не собираюсь тут объяснять всяким сенечкам истинное положение вещей. Тем более, что мне и самой оно не совсем ясно.
- Как - убили? Серьезно?.. Насмерть? - Сенечкин голос экзальтированно дрогнул.
Где он живет, интересно? На Луне? Об этом убийстве, наверное, весь Бруклин гудит. И Квинс.
- Нет, наполовину, - язвительно сказала я. - Конечно, насмерть, а ты думал?! У меня весь офис был кровью залит... по колено. И коридор, - про коридор я добавила для пущего страху, очень надеясь, что чувствительный Сенечка не захочет слушать дальше, бросит трубку и отправится искать валерьяновые капли. Но не на такого напала!.. Надо знать Сенечку, господа. Поскольку убили, к сожалению, не его, теперь остановить его расспросы мог бы только прямой выстрел в сердце. И контрольный в голову. Его интересовало буквально все: кого убили, когда, кто, за что, в какой позе лежал труп, как он выглядел, кто его обнаружил и что при этом сказал... Я отвечала коротко и раздраженно, поминутно посылая Сенечку в разные неприглядные места, но он не обращал на это внимания и продолжал свои расспросы. А напоследок сообщил, что его интересуют все эти факты и подробности, потому что он, видите ли, собирается провести сенсационное журналистское расследование! Нет, вы слышали такое когда-нибудь? Журналистское расследование! Каков наглец! Да из Сенечки журналист, как из меня - спиральная галактика! Это я ему и сказала и с чувством швырнула трубку. Трубка грохнулась на рычаг и тотчас же зазвенела вновь.
- Ну, я ему сейчас выскажу!.. - прорычала я и схватила трубку, как орудие убийства.
Но вместо Сенечкиного нытья мне в ухо ударил совсем другой голос - баритон, который можно было бы даже назвать приятным, если бы не отвратительный тон: покровительственный и слегка насмешливый:
- Ну, что, идиотка, получила письмецо?..
Я набрала воздуху, чтобы ответить, но он продолжал:
- Смотри, будешь продолжать путаться с этим покойником - сама не снесешь головы.
- А с кем же мне путаться? - спросила я агрессивно, не надеясь, впрочем, на ответ.
Но ответ, тем не менее, последовал - вместе с отчетливым хмыканьем:
- Да хотя бы со мной. Я довольно интересный мужчина; судя по тому, что я о тебе слышал, мы будем прекрасно смотреться вместе.
- Пошел вон! - прошипела я сквозь стиснутые зубы, очень осторожно положила трубку на рычаг и некоторое время еще гипнотизировала ее, не убирая ладони, в ожидании очередного звонка.
Мамуля и Ян тоже замерли каждый на своем месте, ожидая, что телефон зазвонит. Потом мамуля нарушила затянувшееся молчание:
- С каких это пор Сенечка стал употреблять такие вульгарные слова, как "путаться"? Я поняла по твоему ответу, что он именно это слово произнес?
Я махнула рукой:
- Он не употреблял. Это был не Сенечка... - и осеклась, поняв, что сейчас придется все выложить. Мамуля с выражением крайней заинтересованности приподняла бровь, а Ян просто сверлил меня глазами. По-моему, он что-то знал. Или о чем-то догадывался. Нет уж, я буду молчать, как рыба об лед, от меня вы ничего не узнаете!
Я пожала плечами и с деланной неохотой сказала:
- Это был один мерзавец... он мне все время звонит. Я все забываю сдать его копам. Сначала звонил в редакцию. Потом домой. А теперь уже и сюда добрался. Узнаю, кто ему мои телефоны выболтал - не знаю, что сделаю...
- А что ему нужно? - проявила любопытство мамуля.
- Как будто вы не знаете, мама, что ему нужно! - целомудренно вздохнула я и потупилась. - Что всем этим подонкам нужно? Звонят, говорят сальности, провоцируют женщин на реакцию... и получают от этого моральное и физическое удовлетворение. Что-то вроде эксгибиционистов, которые распахивают плащик перед испуганными школьницами... Да ну его! Давайте лучше быстренько здесь все приберем и пойдем спать. Утро вечера мудренее.
- Ну, я думаю, вы и без моей помощи справитесь, - объявила мамуля, царственно поднимаясь с распоротого пулями дивана. - Я сварю кофе - если кто-то еще хочет, говорите сразу. А потом пойду к себе и еще немного поработаю над повестью.
Я подумала, не выпить ли мне тоже кофе. Сна, надо сказать, не было ни в одном глазу, но я понимала, что у меня просто еще не прошел нервный шок. А что будет потом - подумать страшно. Если я завтра буду разваливаться на куски, жизнь никому не покажется медом - уж что-то, а держать сотрудников в строгости я умею...
Но тут я вспомнила, что собиралась назавтра взять выходной, так что смогу спать весь день - во всяком случае, до полудня точно, а потом наплюю на все условности, не стану краситься, а надену старенькие шорты поверх купальника и через лес сбегаю к горной речке, окунусь пару раз - и буду как новенькая.
Вот так примерно я мечтала, когда заметила, что Ян уже довольно давно сидит передо мной на полу в позе умирающего от почтения пажа и что-то говорит, неотрывно глядя мне в глаза. Видимо, у меня был отсутствующий вид, потому что на его лице я заметила признаки беспокойства.
- Простите, - спохватилась я и машинально прикрыла коленку. Вернее, попыталась прикрыть, что при моей юбке и при мамулиных глубоких продавленных креслах было изначально безнадежным делом. Ян бросил невольный взгляд вниз и слегка покраснел. Надо же, какая неиспорченность! Держу пари, что он и в глаза-то мне смотрел, чтобы не видеть всего остального.
- Я немного задумалась, - пояснила я беспечно и слегка повела плечами. Это получилось у меня совершенно непроизвольно, я всегда так реагирую на мужские взгляды, но пуговица на блузке только этого и ждала - она не просто расстегнулось, что еще как-то можно было бы понять, - нет, она предательски отлетела и закатилась куда-то. Я попыталась проследить траекторию ее движения, но тут Ян перестал держать себя в руках, и нам стало не до пуговицы.
Впрочем, я минут через пять опомнилась и зашипела, отдирая от себя его горячие руки:
- Нет, не здесь же, черт тебя дери, мамуля может войти!..
Следующие минуты две или три рот у меня был залеплен поцелуем, а когда я, наконец, вывернулась и вскочила, было уже поздно: в дверях стояла мамуля.
- Все-таки кто-нибудь хочет кофе? - спросила она, пронзив меня ледяным взором. - У меня там осталось примерно на полторы чашки.
Ян, смущенно держась за моей спиной, чтобы не шокировать пожилую леди своим... хм... недвусмысленно мужественным видом, пролепетал что-то насчет полного согласия получить всего полчашки, а я, придерживая на груди распахивающуюся блузку, опустила голову и, как нашкодившая школьница, выскользнула мимо застывшей в позе холодного презрения мамули в коридор и оттуда - на кухню.
За кофе мамуля подчеркнуто обращалась только к Яну, так и лучась при этом дружелюбием и гостеприимством. Она давала нам обоим понять, что виновницей непристойной сцены считает исключительно свою распутную дочь, в чьи коварно расставленные сети попался белоснежный агнец. Сколько я себя помню, она всегда так поступала. Разуверившись в том, что ей удастся когда-нибудь сделать меня безупречной, мамуля решила, что придется жить с тем, что есть - что выросло, то выросло, как говорится. Я знаю, что она была бы гораздо счастливее, если бы я была тихой дурнушкой в очках, с прыщиками на носу и короткими кривыми ногами. По крайней мере, тогда ей не пришлось бы за меня беспокоиться. Да и воспитательный процесс по созданию стопроцентной леди из гадкого утенка шел бы куда успешней, если бы утенок был в наличии...
Покончив с кофе, мамуля благосклонно улыбнулась Яну, который предупредительно поднес зажигалку к ее очередной сигарете, и сказала:
- Пора, наверное, подумать о ночлеге. Вы не возражаете, если вам придется сегодня ночевать в гостиной? Все равно в этом доме нет другого места.
Вот это да! А я где, интересно, буду ночевать? В машине, что ли?.. Хотя, конечно, спать в расстрелянной гостиной невелико удовольствие, и я бы могла, наверное, устроиться на террасе... Ведь эти стрелки вряд ли вернутся, правда?..
Но у мамули были на этот счет другие планы.
- Не сочтите за труд, Ян, подняться на чердак и взять в среднем ящике комода два комплекта постельного белья. Полосатый комплект - для вас... И там, в углу, стоит раскладушка. Если бы вы были столь любезны и принесли ее ко мне в кабинет, я была бы вам очень благодарна.
Ясно. Мамуля хочет, чтобы я сегодняшнюю ночь провела у нее на глазах.
Ян поспешно выразил полное согласие принести все, что угодно, и отправился на чердак. Послушав, как под его ногами заскрипела лестница, мамуля неожиданно повернулась ко мне и, пристально глядя мне прямо в глаза, сказала:
- А теперь скажи мне, что за бумажку ты подняла с пола в гостиной и спрятала под обложку своей записной книжки?

  Я, в общем-то, так и знала, что от мамулиного острого взгляда ничто не укроется: она, несмотря на всю свою неприспособленность к реальной жизни, порой бывает невероятно наблюдательна. Отрицать наличие записки было бесполезно, и я молча встала, пошла в гостиную, взяла с кресла свой растрепанный блокнот, завалившийся за подлокотник во время нашей с Яном любовной коллизии, и вернулась в кухню, по дороге прислушавшись: Ян еще возился наверху с раскладушкой.
Мамуля ждала, нетерпеливо постукивая мундштуком по ногтю указательного пальца.
Я достала бумажный комочек из-за обложки и протянула ей. Она развернула записку, впилась в нее ястребиным взором, потом молча сунула в пепельницу и подожгла.
Ян шумно спускался по лестнице, раскладушка цеплялась за перила в узком проеме, бумажка догорала, и мамуля быстро растерла обгорелые клочки и вытряхнула пепельницу в мусорное ведро под мойкой. Я следила за ней настороженным взглядом, лихорадочно размышляя о том, пришла ли ей в голову та же мысль, что и мне.
Когда Ян появился в дверях, мы обе вели себя абсолютно непринужденно: мамуля стояла спиной к двери, наливая в чайник воду из-под крана, а я собирала со стола грязные чашки.
- Вот, - сказал Ян, опуская раскладушку на пол. - Куда ее поставить?..
Под мышкой у него были зажаты два комплекта постельного белья, а в волосах запуталась паутина. Надо же - а я думала, что за время своего вынужденного пребывания на чердаке в течение двух суток он успел собрать на себя всю паутину и пыль изо всех углов. Оказывается, там еще кое-что оставалось!
- Отнесите, пожалуйста, эту раскладушку в мой кабинет, - приветливо сказала мамуля, ставя наполненный чайник на плиту. - Маша вас проводит.
При этом она прищурилась в мою сторону, чтобы и мне, и ему сразу стало ясно, что никаких вольностей в своем кабинете она не потерпит. Ян бледно улыбнулся и поднял раскладушку на плечо. Я забрала у него постельное белье и, протискиваясь мимо в дверном проеме, чтобы указать дорогу, слегка задела его бедром. Бедный Джеймс Бонд ощутимо вздрогнул, что, кажется, не укрылось от мамулиного взора: я услышала, как она сурово хмыкнула.
В кабинете Ян, старательно не глядя в мою сторону, начал раскладывать шаткое ложе там, где я ему указала. Это было несложно, но наш гость возился намеренно долго, может быть, ожидая, что я ему что-нибудь скажу. Но я молчала, глядя на его склоненную спину и красивые широкие плечи. Все-таки судьба ко мне сурова, господа. Такой мужчина!.. Такой красивый, стройный, с такими глазами!.. С такими зубами, бровями, с такой фигурой... И, кажется, все-таки авантюрист и гад. Других на моем жизненном пути почему-то не встречается. Какая несправедливость!.. Взять хотя бы Калугина, или того аспиранта из нашего института, который потом оказался двоеженцем, а прикидывался погрязшим в науке холостяком... Или вспомнить тренера Лео в джиме... тьфу, в спортивном зале, который я начала посещать прошлой весной. Сплошное обаяние и сто восемьдесят фунтов загорелых мышц. Весь - воплощение спортивности, чистоты помыслов и дружелюбия. Что вы думаете? Оказался голубым, как небо над Флоридой...
Я не знала, в чем именно Ян со мной нечестен, но чувствовала, чувствовала, что здесь что-то не так... Да и коленка продолжала болеть - а это, господа, безошибочный признак грядущих неприятностей.
Ян, наконец, закончил свою возню с раскладушкой и выпрямился. Волосы упали ему на лоб, и весь его вид напоминал обиженного мальчишку. Мне страшно захотелось его поцеловать. Ну, да, я понимаю, что в таких обстоятельствах это было бы, по меньшей мере, неразумно, и я этого, конечно, не сделала, но где-то возле желудка засел червячок и точил меня изнутри, точил... Ян бросил на меня тоскливый взгляд, я ответила вежливой улыбкой, он забрал свой комплект белья и ушел.
Через пять минут появилась мамуля, села в серое вертящееся кресло перед компьютером и выжидательно взглянула на меня. Я как раз закончила стелить постель и со вздохом опустилась на раскладушку, потирая злосчастную коленку.
- Итак?.. - сказала мамуля, понизив голос. - Что ты на все это скажешь?
- Я, вообще-то, вас хотела спросить о том же, - призналась я. - Лично я пока блуждаю в потемках. Одно только несомненно: любовную линию следует исключить. Я еще допускаю, что отчаявшаяся жена, любовница, любовник жены или муж любовницы могли в припадке ярости зарезать Яна... ну, то есть, его брата, перепутав с Яном. Но выследить его здесь и открыть стрельбу... Нет, это, по-моему, совершенно невозможно. По тем же причинам можно сразу исключить всяческих претендентов на мое драгоценное внимание. Я уже говорила вам, что это сомнительно даже без стрельбы, а уж со стрельбой...
- Значит, остается одно, - заключила мамуля. - Деньги. И, видимо, очень большие деньги. Сюда же можно отнести разного рода контрабанду, наркотики и тому подобное. Признайся честно: ты как-нибудь, хоть краем, касалась таких вещей?
- Да вы что?! - вскинулась я. - Мама, как вы могли подумать?.. К тому же - при чем здесь я? Если речь идет о наркотиках и другой такой же нелегальщине, это само по себе является достаточным поводом для поножовщины, стрельбы и всех этих бандитских штучек. А то, что я оказалась замешанной - так это просто моя дурацкая планида...
Вообще-то, я знаю, конечно, что кое-кто из русских бизнесменов не слишком чист на руку. Так же, впрочем, как и кое-кто из бизнесменов американских, итальянских, немецких и любых других. Но я, вопреки профессии, не любопытна и никогда в жизни не лезла в чужие дела.
- Нет, - мамуля решительно покачала головой. - Ты явно "при чем". Ты что, забыла? - она остро взглянула на меня. - В тебя же не стреляли!
Нет, этого я не забыла. И это казалось мне самым странным во всей истории с убийством и стрельбой. Кто бы ни стоял за всем этим, он почему-то очень не хотел, чтобы хоть один волосок упал с моей головы. Я не настолько самовлюбленная идиотка, чтобы предполагать, что причиной этому является моя небесная красота. Значит, причина в чем-то другом. В чем же?..
- Деньги? - спросила я со вздохом, глядя на мамулю. - Но какие деньги?..
- Очень большие. За другие никто не стал бы пачкаться, - мамуля пристально смотрела мне в глаза, и мне, как в детстве, стало неуютно под ее взглядом. - Маша, если ты что-нибудь знаешь об этом, лучше скажи сейчас. Я должна быть готова.
Меня охватил стыд, хотя я, собственно, ни в чем не была виновата. Но дурацкое стечение обстоятельств, грозившее превратить мою жизнь в кошмар, не должно было касаться мамули! А теперь, получается, ее жизнь подвергается опасности. Если при этом еще учесть, что лично мне ничего не грозит, - меня, похоже, никто убивать не собирается, - то получалось совсем плохо. Получалось, что я останусь в стороне, оберегаемая и драгоценная, а моя мамуля может запросто угодить под шальную пулю или что-нибудь еще, не менее отвратительное. Нет, я должна как можно скорее во всем разобраться! А как это сделать, никого не впутывая, если я уже впутала мамулю, хотя и помимо своей воли?.. Мамуля, надо отдать ей должное, обладает очень трезвым рассудком и иногда путем чистой логики догадывается до таких вещей, до которых я могу дойти только интуитивно. Конечно, надо сложить ее аналитический ум и мою интуицию - и, может быть, что-то забрезжит в конце этого туннеля, который пока остается совершенно темным?..
- Кроме записки, был еще звонок, - призналась я, глядя в пол. - Помните, в гостиной? Звонивший спросил, получила ли я записку и посоветовал держаться подальше от Яна.
- Это он сказал "путаться"? - спросила мамуля, отставляя в сторону пепельницу.
- Да, - ответила я со вздохом. - Он предложил мне прекратить путаться с покойником - видимо, имея в виду Яна, и сообщил, что лучше бы я спуталась с ним, потому что он представительный мужчина и мы могли бы составить хорошую пару.
- Чертовщина какая-то получается, - задумчиво сказала мамуля. - Нет, на любовь все-таки не похоже, у нас же тут, кажется, не Сицилия...
- Да, никакой любви я в его голосе не услышала, - подтвердила я честно.
- Значит, деньги, - энергично кивнула мамуля. - Скажи мне со всей откровенностью, может быть, у тебя вдруг появились большие деньги? Или возможность получить большие деньги?.. Да не просто большие - огромные?..
- Мама, я же говорю вам, - устало сказала я и опять потерла коленку. - Газета приносит мне кое-что, но об этом даже говорить смешно: есть люди, которые зарабатывают гораздо, гораздо больше! Взять любого из моих рекламодателей... А у меня речь не идет не то что о миллионах - даже о сотнях тысяч... Я ведь плачу сотрудникам, плачу типографии, не ворую материалы из других газет и журналов, снимаю офис... Да оборудование... Нет, мама, какие там огромные деньги! Даже об очень больших говорить не приходится.
Мамуля задумчиво покивала, глядя в окно, но я видела, что мысли ее находятся где-то очень далеко. Я замолчала, чтобы дать ей подумать, и сама задумалась о событиях последней недели. Любая другая на моем месте, наверное, уже лечилась бы в психушке, выходя из состояния шока под присмотром мудрых шринков... ох, опять этот чертов английский! Психиатров, конечно же, психиатров!.. Как трудно следить за своей речью в таких условиях...
- Возможность получить большие деньги... - медленно произнесла мамуля, нарушая наше затянувшееся молчание. - Возможность получить... Маша, ложись-ка спать. Утро вечера мудренее.
- А вы? - спросила я, почувствовав вдруг ужасную усталость и едва сдерживая неучтивый зевок.
- А мне нужно еще кое-что проверить. Возможно, я не права, но появилась тут у меня одна догадка...
Мамуля решительно поднялась с места, выключила верхний свет и включила лампу на своем письменном столе. Эту лампу я сама подарила ей год назад на день рождения, купив в антикварном магазине: ее зеленый стеклянный абажур был выполнен в форме жука-скарабея, а подставка была из позеленевшей бронзы. Конечно, подделка под старину, но очень красивая подделка, и комната, еле освещенная зеленым успокаивающим светом, делалась очень уютной, стоило зажечь эту лампу. Может быть, мое октябрятское детство просыпалось во мне: похожая лампа была на портрете склоненного над рукописями дедушки Ленина, который висел у нас на стене в классной комнате. Как давно это было!..
Мамуля вышла из кабинета - видимо за чаем на кухню, а я зевнула уже открыто, лениво стянула одежду и завалилась на раскладушку, натянув на себя простыню до самых ушей и представляя, как я сейчас усну и буду спать долго-долго, наплевав на все убийства, вместе взятые.
Но, стоило мне закрыть глаза, передо мною ясно встало лицо Яна - такое, каким оно было в тот первый визит в мою редакцию: ясные серые глаза, безукоризненные зубы, чудесная улыбка Джеймса Бонда, широкие прямые брови, темные ресницы и волосы, родинка под левым глазом, придающая его красивому мужественному лицу какую-то мальчишескую прелесть... Стоп!!!
Я вскочила, едва не сломав раскладушку. Смятые простыни слетели на пол. Я двумя руками вцепилась в свою растрепанную гриву, с ужасом глядя перед собой. Родинка!..
Мамуля, уже вернувшаяся из кухни с чашкой чая и разбиравшая какие-то бумажки в ящиках своего стола, вздрогнула от неожиданности, расплескала чай на ковер и с удивлением обернулась ко мне. В ее глазах вместе с понятным недовольством читался невысказанный вопрос.
- Родинка, - прошептала я. - Мама, это все-таки не Ян.

  Да, господа, такое может случиться только со мной: всю последнюю неделю я мечтала о том, чтобы хорошенько выспаться, но даже в самом укромном месте - в мамулином доме - не было мне покоя!.. То стрельба, прости, Господи, то родинка...
Мамуля мгновенно сообразила, о чем я говорю, - надо отдать ей должное: у нее, в отличие от меня, мозги работают одинаково стабильно в любых условиях.
- Если это не Ян, - сказала она медленно, поворачиваясь в кресле вокруг своей оси, чтобы оказаться лицом ко мне, - то возникают два вопроса. Первый - кто этот человек. На этот вопрос мы, пожалуй, моежм ответить. Брат Яна. Неважно - близнец или погодок, или даже сводный братец, о котором он упоминал, - это все равно. Человек, очень на него похожий. До такой степени, что их можно спутать не только на фотографии, но и живьем...
Мамуля слегка задумаалась и уточнила:
- Ну, или в виде трупа.
Глядя в стену над моей головой, она потянулась за сигаретами, машинально оторвала фильтр, вставила сигарету в мудштук, прикурила и задумчиво сказала:
- Вопрос второй: зачем ему понадобилось вертеться вокруг тебя, выдавая себя за покойника? Какие цели он преследует? Благородные или не слишком?
- Ну, мама, какие могут быть благородные цели? - с досадой сказала я. - Вы что?.. Совершенно незнакомый мужчина вдруг возникает на моем пути исключительно для того, чтобы защитить меня от неприятностей? Да еще с риском для жизни?.. Простите, но такие альтруисты встречаются только в дамских романах. Нет, мама, я мужчин знаю. Никаких благородных целей у них быть не может. Просто по определению.
- Но это не мешает тебе их любить, - едко заметила мамуля. Она, в отличие от меня, к мужчинам относилась с легким презрением, что не мешало ей, точно гимназистке, верить в прекрасных рыцарей на белых жеребцах. Парадокс.
- Мама, давайте подумаем лучше о вашем втором вопросе, - проявила я нетерпение, за что была удостоена сурового взора. В детстве такие взгляды всегда предваряли отправку в угол на неопределенный срок. Но на этот раз мамуле и самой хотелось вернуться к целям лже-Яна, поэтому она решила не заострять внимание на моей невоспитанности и сказала:
- Вообще-то, все это, кажется, совпадает с возникшей у меня идеей... Послушай, Маша, ты не могла бы налить мне чаю и воздержаться от вопросов на некоторое время? Куда же задевался мой синий портмоне...
Вопрос о чае был равносилен приказу, мамуля вернулась к своим бумагам, что-то бормоча себе под нос и перестав обращать на меня внимание, и я со вздохом встала и поплелась на кухню. Выспалась, называется, на природе, у мамули под крылом!..
На кухне было полутемно и тихо. Горела одна-единственная тусклая лампочка над плитой, по углам притаились чернильные тени, и я поспешила зажечь верхний свет. В этом свете в проеме двери, ведущей на террасу, неожиданно возникла высокая фигура, и я вскрикнула от неожиданности. Вообще-то, это свинство - так пугать людей! Тем более, что мои нервы и без того расшатаны всеми этими дурацкими событиями.
Лже-Ян испуганно смотрел на меня, выставив ладони вперед, как бы призывая не кричать. А я и не собиралась. На сегодня в этом доме уже звучало достаточно шума, чтобы еще добавлять децибеллов. Но негодования в моем голосе все же было достаточно:
- Что вы здесь делаете, Ян?
Я на всякий случай решила по-пренему называть его Яном и вообще делать вид, будто ни о чем не догадываюсь. Вообще-то, больше всего мне сейчас хотелось все ему выложить и посмотреть, как он будет выкручиваться. Но внутренний голос призывал хранить молчание, и я к нему прислушалась. У меня и без того хватало проблем. Мало ли, как отреагирует лже-Ян, если я призову его к ответу? Вдруг выхватит пистолет из какого-нибудь укромного места и застрелит меня прямо на кухне? Или, еще хуже, бритву... Бр-р-р...
- Я выходил подышать, - объяснил лже-Ян смущенно. - И заодно посмотреть, все ли спокойно. Не спится, знаете ли... После всех этих передряг...
- Ну да, вы-то выспались, - желчно заметила я, намекая на его долгую отключку, и занялась чаем, демонстративно повернувшись спиной к собеседнику.
Он, явно ощущая неловкость, помялся у меня за спиной, побродил туда-сюда по кухне и выдавил:
- Ну, я, пожалуй, поду. Попытаюсь все же уснуть. А вы, Мария, спать не собираетесь?.. У вас был тяжелый день...
Я не удостоила его ответом, и он ушел.
А я, задумчиво размешивая сахар в мамулиной чашке, подумала о том, что, если бы не его сомнительные цели, ложь и маскарад с покойником, я бы сейчас отнесла мамуле чай и потихоньку прокралась в гостиную. Потому что, господа, этот лже-Ян все-таки был невероятно хорош и так похож на своего погибшего двойника... Я с тоской вспомнила его глаза, вздохнула и убрала сахарницу в шкаф.
Вообще-то, надо отдать должное этому авантюристу, он вел себя героически во время перестрелки. Как он сшиб на пол мамулю!.. Стоп, а почему мамулю, а не меня? Нет, я не ревную, господа, не подумайте. Но по логике вещей молодой мужчина прежде всего бросается, как лев, защищать молодую женщину. Правда же? Это чистая психология. Мамуля сидела ближе? Нет. Это точно - мы с ней находились приблизительно на одинаковом расстоянии от лже-Яна. Тогда почему?.. Он знал, что в меня стрелять не будут?.. Тогда в кого? Не в мамулю же? Ясно - он был уверен, что охота ведется на него. И в этих условиях он все-таки спасает от пули незнакомую старуху!..
В моем сердце что-то затеплилось нежным светом. Надо же! Значит, все эти разговоры о мужском благородстве - не пустые слова. Есть, оказывается, бескорыстные герои и чистые порывы!
В таком радужном настроении, едва не пританцовывая от внезапно посетившего меня душевного подъема, я понесла мамуле чай.
Мамуля, не отрываясь от своих бумаг, отхлебнула чаю и недовольно подняла на меня глаза.
- Совершенно холодный! Ты что там, поэму сочиняла?
Я виновато забрала чашку и отправилась обратно - подогревать чайник, краем глаза заметив, что мамуля нашла-таки свой синий портмоне, вытащила из него какие-то документы и разложила их на столе.
Когда я во второй раз вернулась из кухни с чаем, она хмуро смотрела в стену, постукивая карандашом по какой-то слежавшейся бумажонке, похожей на советское свидетельство о рождении. Кажется, это и было свидетельство о рождении. Мое?.. Или мамулино?
- Вы что-нибудь нашли? - спросила я робко, пододвигая к ней чашку.
Мамуля взяла чашку, сделала глоток и возмущенно посмотрела на меня.
- Маша! Это же кипяток! Ты что, хотела, чтобы я ошпарилась?..
Я села на раскладушку. Когда мамуля в таком настроении, лучше ей не перечить. Теперь она будет недовольна абсолютно всем, и завтра тоже проснется в дурном настроении. Впрочем, не завтра, а уже сегодня - за окном на фоне сереющего неба начал осторожно прорисовываться силуэт елки, растущей в палисаднике. Это значит, уже часов шесть утра, - прикинула я, - потому что домик стоит в лощине, коруженный деревьями, и солнечный свет приходит сюда позже даже летом. А зимой тут и вообще всегда полумрак.
Мои надежды на отдых таяли со скоростью кубика льда в жаркий день.
Мамуля задумчиво разгладила бумажку, потом вздохнула, подняла на меня глаза и сказала:
- Маша, единственная теория, которая объясняет буквально все, выглядит слишком невероятно, поэтому лучше нам сейчас лечь спать и на какое-то время забыть об этих странных событиях. Но, с другой стороны, если мои догадки верны, тебе грозит опасность. И опасность, Маша, со стороны мужчин. Скажи, с тобой в последнее время не пытались знакомиться какие-нибудь жгучие красавцы?
Я подумала пару минут. Вообще-то со мной, что скрывать, постоянно кто-то пытается познакомиться. Но не учитывать же длинного негра на Бродвее, который шел за мной пять кварталов, правда? К тому же, негр, как выяснилось, продавал поддельные итальянские цепочки из накладного золота и китайский "Роллекс".
Пару-тройку недель назад, правда, возник некий Стивен, действительно красавец-мужчина, но немного не в моем вкусе: похожий на Бандераса. Гипнотический взор, роскошные мускулистые плечи, узкие бедра... Он некоторое время ехал за мной по улице, когда я совершала утреннюю пробежку, причем, делал все для того, чтобы я заметила это откровенное преследование. А потом явился ко мне в редакцию, утверждая, что хочет дать рекламу. Рекламу я взяла - какой-то бизнес, связанный с автомобилями, - но попытки продолжить знакомство пресекла в самом зародыше. Прошли те времена, когда я была вынуждена гоняться за рекламодателями. Вдобавок, он был слишком уж мачо, а я таких не люблю.
Ну, вот, а потом появился Ян Саарен, и он-то, я вам скажу честно, имел все шансы на успех. Если бы его не зарезали.
Все это я честно изложила мамуле, и она задумчиво покивала, соглашаясь с какими-то своими мыслями.
Честно говоря, мне очень хотелось услышать ее теорию происходящих событий, но надо знать мамулю. Она ни за что не скажет, если не хочет говорить.

  Вот это новости!..
Мамуля никогда, ни при каких обстоятельствах, сколько я себя помню, не разговаривала со мной об отце. Был период в моей жизни - лет двенадцать тогда мне было, пожалуй, - когда я начала отчаянно интересоваться этим вопросом. Но, поскольку никакой информации у меня не было и взять ее было неоткуда, я начала фантазировать и дофантазировалась до того, что мой отец был засекреченный разведчик типа Штирлица и погиб, выполняя опасное задание правительства. Фильм "Семнадцать мгновений весны" очень, надо сказать, способствовал возникновению этого мифа в моей детской голове.
С тех пор, если бестактные школьные подруги спрашивали меня, где мой папа, я принимала загадочно-грустный вид и отмалчивалась, а на настойчивые вопросы отвечала: "Он погиб...", - сознательно употребляя "погиб" вместо "умер", чтобы подчеркнуть необычайность моей семейной ситуации. И дальше молчала, как партизанка, чем немало способствовала распространению слухов о моей таинственности и загадочности.
Впрочем, однажды я под большим секретом, со слезами на глазах, изложила лучшей подружке миф про Штирлица, в который сама к тому времени поверила до глубины души. Естественно, об этом на следующий день говорила вся школа, а мамуля, вернувшись с родительского собрания, наказала меня лишением прогулок и телевизора на целый месяц. Но при этом удовлетворять мою жажду генеалогических знаний не стала, так и не подняв завесу тайны над личностью человека, которого когда-то любила, - конечно, любила, ведь родила же меня, правда?.. Ну, да, я догадывалась, конечно, что иногда дети рождаются вопреки родительской воле. Но думать о том, что я - ошибка молодости, нежеланный ребенок, было невыносимо для моей подростковой психики. Хотя я, что греха таить, не раз мочила слезами подушку из-за того, что моя мама меня совсем не любит...
В общем, мамулин вопрос об отце застал меня врасплох. Что, собственно, я должна была знать о своем отце, и, главное, каким образом, - если она мне никогда ни словечка о нем не рассказывала?.. Поэтому я неопределенно пожала плечами и честно ответила:
- Нет, я не знаю, кто был мой отец.
Мамуля неприметно вздохнула и долго молчала. Я ждала, затаив дыхание. Когда я решила уже, что она обо мне забыла, и осторожно попыталась распрямить затекшую от неудобной напряженной позы ногу, мамуля, наконец, оторвалась от созерцания трещины на стене под потолком и перевела взгляд на меня.
- Маша, - сказала она. Я видела, что каждое слово дается ей с трудом. - Видишь ли, Маша... Твой отец был очень известным человеком.
После этого она опять напрочь замолчала, нервным движением оторвала фильтр от сотой, наверное, по счету сигареты и начала шарить по карманам в поисках зажигалки, которая лежала перед ней на столе.
Я встала, взяла зажигалку, чиркнула колесиком и подала ей.
Мамуля прикурила, даже не заметив этого, и глубоко затянулась. Мыслями она была очень далеко.
Я терпеливо ждала. Раз уж мамуля решила нарушить обет молчания, хоть что-то она должна сказать. А еще это значит, что дело действительно серьезное.
Сделав несколько затяжек, мамуля опустила глаза к столу и начала рассказывать.
- Так вот. Он был очень известным человеком. Имя тебе знать не обязательно. Я никогда не была его женой, но мы... любили друг друга. В начале семидесятых годов он уехал в Америку и с тех пор мы не виделись. Никогда. Но он время от времени посылал деньги на твое содержание. Он знал, что у него дочь. Делать это регулярно он не мог - ты понимаешь, что это было совершенно нереально тогда... но, когда кто-нибудь из множества его знакомых бывал в Нью-Йорке... они редко отказывались поменять рубли на доллары и привезти эти рубли с собой. Помимо всего прочего, это было им выгодно...- она вздохнула. - Он никогда не посылал никаких, даже самых маленьких подарков. Ни одной игрушки... Ни платьица... Ни фотографии... Я очень обижалась тогда. Даже не хотела брать деньги - из гордости. Но у меня были сложности с работой, и приходилось... Иначе мне просто нечем было бы тебя кормить.
Мамуля опять надолго замолчала, попробовала остывший чай и отодвинула от себя чашку.
Я решила дать ей передышку - рассказывая мне все это, она просто старела на глазах. Я взяла чашку и пошла на кухню подогревать чайник. Мне уже не хотелось ничего знать ни про какого отца, но я понимала, что мамуля слишком долго молчала, и теперь ей нужно выговориться.
Чайник потихоньку пыхтел, закипая. За окнами серел рассвет. Я распахнула окно и выглянула, с наслаждением вдохнув прохладный утренний воздух, наполненный ароматом сосен, срезанной травы и мха. На лужайке перед домом возился у гарбичных бачков растрепанный енот, похожий на лохматую собаку средних размеров. Он почувствовал мой взгляд, повернул голову и злобно сверкнул глазами. Я нахмурилась: это дикое создание нисколько не походило на Крошку Енота из мультфильмов моего детства.
- От улыбки станет всем светлей! - промурлыкала я назидательно и укоризненно поглядела на его недружелюбную морду. - От улыбки в небе радуга проснется!..
Енот, видимо, не понимал по-русски, и, вдобавок, не оценил моих вокальных данных. Он взъерошил загривок и ушел в лес. Показав ему вслед язык, я отвернулась от окна. Голова была странно легкой, как будто наполненной ватой. Пол под ногами покачивался, точно гамак. Все-таки мне уже не пятнадцать лет, - подумала я с грустью, - и не спать по ночам мне становится трудно...
Чайник засвистел, и я поспешила его выключить, чтобы не разбудить нашего самозванца. Мне совсем не хотелось, чтобы он встал и подслушал мамулин рассказ, что бы там этот рассказ ни значил для нашей истории. А что-то он, видимо, значил, если мамуля через столько лет нарушила обет молчания.
Я налила чай, размешала сахар и понесла чашку в кабинет, в коридоре остановившись на несколько секунд, чтобы послушать, не проснулся ли лже-Ян. В гостиной все было тихо.
Мамуля сидела на прежнем месте, и в руке у нее дымилась новая сигарета. Я молча открыла окно - в кабинете было совершенно нечем дышать. Прохладный воздух ворвался внутрь, и дым сизыми клубами начал перетекать через узкий подоконник. Я некоторое время бездумно следила за ним, пока мамуля молча прихлебывала чай.
А потом дым внезапно изменил направление - как будто где-то снаружи открылась дверь.
Несколько секунд я смотрела на бледную струйку, а потом вскочила и выглянула в коридор.
Никого.
Я на цыпочках прошла на кухню. Там было пусто. Я вернулась и осторожно заглянула в гостиную, ожидая увидеть сладко спящего лже-Яна. Но на диване никого не было - только смятые простыни.
Решив, что гость отправился в туалет, я подкралась к двери ванной, - но свет там не горел, и дверь была самую чуточку приоткрыта. Чтобы удостовериться, что там никого нет, я включила свет и внимательно оглядела все, вплоть до корзины с грязным бельем. Естественно, кроме нескольких скомканных полотенец, я ничего не обнаружила.
Тогда я предположила, что наш приятель решил подышать утренним воздухом, вышла на террасу, потом не удовольствовалась этим и обошла дом вокруг. Лже-Ян как сквозь землю провалился.
Я вбежала в кабинет и выпалила:
- Мама, он сбежал!
Мамуля вздрогнула - я оторвала ее от невеселых мыслей.
- Кто сбежал? - спросила она, хмурясь.
- Да этот... наш... Ну, самозванец!
- Сбежал? - мамуля еще больше нахмурилась. - Странно. Может быть, он пошел прогуляться?
- В седьмом часу утра? - я недоверчиво покачала головой. - Возможно, конечно, что он не мыслит своей жизни без утренней пробежки по пересеченной местности... Да еще после такой ночки, какая нам выдалась!
- Может быть, он пошел посмотреть свою машину, - высказала мамуля предположение.
Я подумала и пожала плечами.
- Возможно, но я не вижу в этом никакого смысла. Кроме того, машину могли уже найти полицейские - зачем бы ему так рисковать?.. Разве что он что-то важное там оставил. Например, оружие. Или деньги. Или... - я неуместно хихикнула - бессонная ночь явно плохо подействовала на мою нервную систему, - или еще один труп!
- Нет уж, трупов нам больше не нужно, - решительно сказала мамуля. - У нас и без того достаточно неприятностей. Садись, Маша. Если он сбежал - на здоровье. Хотя этот факт кажется мне странным. Но мы подумаем об этом позже. А сейчас ты должна дослушать все до конца.
Выпив чаю, мамуля немного взбодрилась, ее голос звучал уже более твердо, и в глазах появился знакомый блеск.
- Итак, Маша... Главное заключается в том, что твой отец был очень богатым человеком. Очень. Не по нашим меркам богатым, Маша. По самым высоким американским стандартам.
- Был? - спросила я проницательно: я уже начала, кажется, понимать, в чем дело.
- Да, - мамуля кивнула, опустила голову, но я успела заметить на ее лице выражение неподдельной боли. - Он умер полгода назад... Нет, уже семь месяцев. Все это время... все это время, живя в Америке, я надеялась на случайную встречу... Часто представляла себе, как это будет. - Мамуля опять потянулась за сигаретами.
Я сидела ни жива, не мертва - впервые в жизни я видела свою мать такой... Она всегда была точно закована в латы - сдержанная, полная достоинства, таящая все свои чувства. Теперь в ее голосе звучали боль и обида той, давней, совсем молодой женщины, покинутой любимым. А в глазах - разочарование, печаль, тоска...
- Я, если ты помнишь, поначалу часто ездила гулять в Манхэттен, - мамуля пожала плечами, словно стесняясь своих глупых надежд. - Думала - вот однажды, гуляя по улицам, встречу его... Да, я знала его телефон - один из его друзей дал мне его, знала адрес. Но никогда не писала ему писем. И он не писал... Никогда, ни строчки. Ты понимаешь, что сама навязываться ему я не могла, поэтому так ни разу и не позвонила, хотя несколько раз была возле дома, где он жил. Потом... потом я перестала надеяться на встречу. Да и не узнал бы он меня теперь... через столько лет. И я стала жить здесь. Никуда не выезжая. Старалась забыть о нем... Боюсь, он так никогда и не узнал, что его дочь совсем рядом.
Мамуля помолчала, потом тряхнула головой и заключила:
- В общем, все это дело прошлое. Он умер. Я узнала об этом случайно. А в свете нынешних событий... Маша, всему, что происходит вокруг тебя, может быть только одно объяснение. Если, конечно, ты мне не лжешь и не впуталась в какую-нибудь сомнительную историю.
Я поспешно замотала головой. Мне очень хотелось, чтобы мамуля высказала свои предположения вслух. Я уже поняла... Но мне нужно было это услышать, чтобы поверить.
- Маша, - сказала мамуля и прикусила губу. - Я предполагаю, что твой отец... что он завещал тебе свои деньги.
Точно!.. Я мысленно поздравила себя с правильным предположением. В самом деле, в эту схему вписывалось буквально все: невероятные красавцы, жаждущие со мной познакомиться и подружиться, братцы-близнецы, или кто они там... Труп. Стрельба. Видимо, денег было столько, что конкуренты передрались. Все просто: они узнают о наследстве, решают поживиться, для этого разыскивают наследницу и вступают с нею в определенные отношения, которые благополучно заканчиваются свадьбой. Гости, цветы, медовый месяц... Потом молодые счастливы какое-то время, а потом жена неожиданно умирает... Хорошенький подарочек приготовили мне мои красавчики! Я почувствовала, как кровь закипает у меня в жилах от ярости. Когда я в гневе, господа, я забываю обо всем! Негодяи! Подонки! Воспользоваться доверчивостью слабой женщины!.. Их расчет был очень прост: один из красавцев должен был очаровать меня до того, как я узнаю о завещании, потому что потом, будучи очень богатой невестой, я могу отбиться от рук и начать высматривать арабских шейхов или итальянских графов. А о завещании они могли узнать из газеты - адвокатская контора Петра Рабиновича достаточно регулярно сообщает о розыске наследников таких-то и таких-то... Нет, газета - это не то. Она могла попасться мне на глаза раньше, чем они доберутся до меня. Значит, кто-то из них был достаточно близок к покойному... или к его адвокату... И, наверное, узнавших тайну было несколько, вот они и не поделили лакомый кусочек...
От этих мыслей меня отвлек телефонный звонок. Я машинально взяла трубку и услышала надтреснутый от волнения голос Софьи Львовны:
- Машенька!.. Машенька, это вы?.. Я страшно беспокоюсь, детка! Сенечка пропал!..

  Чертов Сенечка!.. Ну, как его угораздило?.. Я-то сразу поняла, что внезапное исчезновение этого растяпы связано с моими неприятностями самым тесным образом: он же, черт бы его побрал, возомнил себя великим репортером и взялся провести журналистское расследование убийства Яна Саарена! Как будто без него мне было мало неприятностей...
Я глухо застонала сквозь стиснутые зубы и сказала в трубку абсолютно спокойным голосом:
- Не волнуйтесь, Софья Львовна, я его найду. Он, кажется, говорил, что у него появилась какая-то знакомая... Возможно, он у нее.
- В самом деле, Машенька? - в голосе Софьи Львовны прозвучала такая надежда, что мне на миг стало стыдно ее обманывать. Она, бедняжка, давно уже отчаялась женить своего непутевого сыночка. Некоторое время назад ее надежды вспыхнули с новой силой - когда я взяла над Сенечкой шефство. Как меня угораздило, до сих пор не пойму!.. Но потом она, поскольку женщина неглупая, поняла, что ее мальчик женится на мне только через мой труп, и смирилась.
- Не волнуйтесь, Софья Львовна, - повторила я, кусая губы, - он обязательно скоро объявится. Я постараюсь найти телефон этой его знакомой... Не волнуйтесь... Извините, мне пора бежать. Я вам перезвоню. До свидания.
Я положила трубку и с пылающим лицом стукнула кулаком по своей многострадальной коленке.
Бедная Софья Львовна!.. Она обожает сыночка Сенечку до самозабвения, и, если я еще не совсем застервенела в безжалостной Америке, я должна хотя бы попытаться его найти!
Я подняла глаза и встретила выжидательный взгляд мамули.
- Что случилось? - спросила она.
- И этот тоже исчез! - махнула я рукой. - В смысле, Сенечка. Это Софья Львовна звонила... куда он мог подеваться? Если с ним что-то случилось, Софья Львовна не переживет. А я никогда себе не прощу. Дурак несчастный! Кто его просил соваться?..
- А ты считаешь, он все-таки сунулся? - мамулины глаза потемнели.
- Ну, да... Я так думаю. Помните, он звонил - заявил, что собирается расследовать убийство в моей редакции. Его могли просто прихлопнуть, как муху, судя по делам, которые творятся вокруг... И что мне теперь делать?
Мамуля поджала губы, подумала секунд тридцать и сказала:
- Первым делом, тебе нужно принять душ и выпить кофе. Потом ты поедешь в город и попытаешься очень осторожно узнать, не видел ли кто Сенечку. И держи меня в курсе, пожалуйста!
- А вы уверены, что не хотите поехать со мной? - спросила я нерешительно.
Очень уж мне не хотелось оставлять мамулю одну. Мало ли что может случиться - опять нагрянут эти идиоты с автоматами, или вернется наш самозванец, от которого неизвестно что можно ожидать, или еще кого-нибудь принесет нелегкая... Нет, мне решительно не хотелось, чтобы мамуля оставалась одна в этой глуши.
Но мамуля всегда все вопросы решала единолично, как Сталин.
- Разумеется, я уверена, - сказала она холодно. - Что это с тобой?
Однако мой разнесчастный вид ее несколько смягчил, и она добавила:
- Не беспокойся, со мной ничего не случится. Я никому не нужна. Всем этим... авантюристам нужна ты. Причем, живая и, желательно, здоровая. Поэтому пока ничего особенно ужасного тебе, по моим прикидкам, не грозит. Но соблюдать осторожность все же не помешает. Постарайся не бродить одна по темным улицам, ночуй у какой-нибудь подруги, не разговаривай с незнакомыми людьми...
Мамуля посмотрела мне в глаза:
- Тебя могут похитить и попытаться силой выдать замуж за какого-нибудь негодяя, понимаешь? Если не получится сделать это добром, они вполне могут пойти на преступление... Пытки, наркотики... А, когда ты станешь законной супругой, тебя заставят подписать завещание в пользу мужа. А потом просто устроят тебе несчастный случай. Легко и непринужденно, так что никакая страховая компания не подкопается - я читала про такие штучки. Поэтому я и говорю, что ты должна быть предельно внимательной и постоянно оставаться на глазах у людей.
Я потерла ноющую коленку и почувствовала, что, кроме нее, у меня заболели все зубы и заныла спина. Наверное, на нервной почве. Быть похищенной, зверски пытаемой, посаженной на иглу и насильно выданной замуж мне совершенно не улыбалось. Да, господа, удружил мне незнакомый папочка, ничего не скажешь!..
Я загнанно огляделась. Вся моя храбрость куда-то странным образом улетучилась, мамулин дом больше не казался уютным и родным, и про Сенечку я забыла. А когда вспомнила, то разозлилась.
В злости я бываю настолько ужасна, насколько мила в хорошем расположении духа. Поэтому злить меня никому не советую.
Боль в спине прошла, коленка перестала скрипеть и ныть, даже зубная боль исчезла. "Похоже, ярость - лучшее средство от любых болезней", - подумала я философски, пружинисто вскочила и отправилась в ванную.
Там я тщательно почистила зубы, стремительно приняла душ, завернулась в халат и, стараясь не расплескать клокочущую во мне злость, помчалась наверх, на чердак, чтобы достать из комода свои старые джинсы.
Поднимаясь по лестнице, я почти представляла себе, что там меня встретит очередной незваный гость, но чердак был пуст. Выдвигая нижний ящик комода, где лежали мои вещи, я опустилась на корточки и вдруг заметила краешек конверта. Забыв про джинсы, я схватила свою находку и поднесла к глазам. Это был телефонный счет на имя Эдуарда Мицкявичуса. Видимо, наш лже-Ян выронил его, когда прятался на мамулином чердаке. Эта находка так меня взбудоражила, что я, схватив джинсы и забыв задвинуть ящик комода, слетела по лестнице пулей.
Мамуля выбежала мне навстречу из кухни с несвойственной ей поспешностью. В ее глазах плескалась тревога.
- Что случилось?! - крикнула она. - Там опять кто-то есть?..
О, господи, не хватало только пугать мамулю. Я, устыдившись, но все же ликуя, протянула ей конверт.
Мамуля бегло осмотрела его и подняла на меня глаза.
- Адрес, - сказала она, и я торжествующе кивнула головой.
Она нахмурилась и указала в сторону кухонного стола, на котором уже исходили паром две чашки крепкого кофе. Я не заставила себя упрашивать и уселась на табурет, с удовольствием вдыхая кофейный аромат. Моя злость приобрела оттенок веселости - знаете, как выражаются романисты: "Он с веселой злостью выхватил автомат, и все враги тут же свалились мертвыми к его ногам..." Ну, так вот, мои враги были очень близки к тому, чтобы свалиться к моим ногам, хотя они пока об этом не догадывались.
- Маша, - сказала мамуля, строго глядя мне в глаза и нервным жестом отрывая фильтр от сигареты. - Я не думаю, что пойти туда будет умным поступком.
Надо сказать, что мой ум... как бы вам объяснить... В общем, он плохо уживается с моей красотой. Всегда или ум перевешивает, или красота. В данный момент, когда на расстоянии взгляда не было ни одного объекта мужского пола, а я сидела на мамулиной кухне в халате, с полотенцем на голове и без макияжа, я могла себе позволить немного ума. Поэтому я не отвела глаз и сказала:
- Мама, я вовсе не собираюсь идти туда одна. Сразу же по приезде в город я наведаюсь в редакцию и позвоню оттуда этому детективу, который ведет дело об убийстве. Этому... как его... ну, да, Горчику. Все ему расскажу... ну, не все, конечно, но кое-что. И мы поедем к нашему Джеймсу Бонду вместе. Я не думаю, правда, что он там появится, но чем черт не шутит... Там могут остаться какие-нибудь улики... Вообще что-нибудь интересное. К тому же, там вполне может оказаться засада, и тогда Горчик сразу всех возьмет и посадит в тюрьму.
Мамуля покачала головой и отпила немного кофе.
- По-моему, ты начиталась моих детективов, - сказала она недовольно, как будто чтение мною ее захватывающих повестей и романов не вызывало у нее тайной гордости. - В жизни все гораздо сложнее. Этот твой Горчик может оказаться плохим полицейским, и его просто пристрелят, а тебя тотчас же запихнут в машину и увезут в какое-нибудь уединенное место. Или он тебе не поверит. Или там ничего и никого не окажется, и тогда тебе придется краснеть... Впрочем, это самый удачный вариант, который даже принесет какую-то пользу: ты не так часто краснеешь, моя дорогая.
Мамуля просто не может меня не воспитывать! И это, заметьте, сейчас, когда мне не пятнадцать лет и когда вокруг меня, фигурально выражаясь, свистят пули!..
Кстати, о пулях!
- Мама, - сказала я, пораженная неожиданной мыслью. - А зачем им сдалась я?.. Ведь чего проще - явиться сюда, отобрать или украсть документы... ну, свидетельство о рождении там, что-то еще, что у вас есть... Подобрать девицу, похожую на меня, заявиться с нею к адвокату, получить по завещанию все, что причитается, потом выдать девицу замуж за кого требуется... Как по нотам! А нас с вами можно просто убрать, чтобы не путались под ногами!
Мамуля задумалась. Видимо, нынче утром мой ум основательно перевесил мою красоту, что было, собственно, не так уж трудно, после бессонной-то ночи.
Задумчиво прихлебывая кофе, мамуля молчала, а я терпеливо ждала, не забывая тоже подкреплять свой истощенный организм кофеином.
- Да, ты права, - наконец, сказала мамуля. - Этот вариант вполне возможен. И, если наши оппоненты не дураки, они могли уже до этого додуматься. Следовательно...
Мамуля тяжело вздохнула, с сожалением заглянула в свою опустевшую чашку и заключила:
- Следовательно, не будем терять времени и давай собираться.
Она еще не закончила фразы, а я уже лихорадочно влезала в джинсы. Мысль о том, что, возможно, в эту самую минуту наши враги приближаются к дому, чтобы тихонько зарезать нас и забрать документы, заставила всю мою кровь превратиться в лед. Мамуле было проще сохранять спокойствие: она не видела моего залитого кровью офиса и Яна Саарена с перерезанным горлом. Представить себя с такой же зияющей раной от уха до уха мне было невыносимо. А еще невыносимей было представить на этом месте мамулю... При мысли об этом ко мне начала возвращаться злость. Поскольку я не имею детей, весь мой нерастраченный материнский инстинкт, похоже, протух и превратился в ненависть ко всему, что покушается на членов моей семьи. Моя семья невелика - я да мамуля, но время от времени я включаю в нее людей, которые становятся мне близки: нескольких подруг, Сенечку и Софью Львовну, трехлетнего соседского сынишку Марика, который вечно прибегает ко мне в гости по утрам в выходные, когда ему не нужно идти в детский сад...
То, что злость начала возвращаться, было хорошим признаком - она поможет мне не трястись от страха. Потому что в страхе я невероятно глупею, а это сейчас совершенно некстати.
К тому времени, как мамуля вышла из своей комнаты, одетая в удобный костюм, с небольшой сумкой в руках, я уже стояла у порога, позвякивая ключами, и глаза мои горели неукротимым огнем.
- Ну, что? - спросила я.
- Пошли, - мамуля кивнула, и мы, заперев дверь и оглядевшись, направились прямиком к моей машине, припаркованной на гравиевой дорожке возле дома.

  Мамулю с ее драгоценной сумкой я, от греха подальше, отвезла к ее приятельнице Белле Аркадьевне - женщине крупной, бодрой, отважной, способной, в случае чего, выдержать схватку с гренадерским полком. Но по пути мы с нею завернули в офис к одному хорошему человеку. Этим человеком был адвокат Володя Голдстерн, который когда-то очень помог мне в одном деле. У Володи была курчавая борода и голубые глаза, именно это обстоятельство заставило меня тогда обратить на него внимание, а с тех пор, как он мне помог, я испытываю к нему стойкую симпатию, замешенную на искреннем уважении: Володя, - я вам скажу, господа, - это голова!
Всю дорогу до его офиса я петляла по улицам, непрерывно проверяя, не едет ли кто за нами, и машину запарковала так далеко от места назначения, как только было возможно. Мамуля не стала жаловаться на это обстоятельство и стойко прошла пешком с десяток блоков, крепко сжимая в руках свою сумку.
В офисе мы провели сорок минут, кое-что обсудили, я сделала пару звонков, и мы с мамулей поехали в Бруклин.
Оставив мамулю у суровой с утра Беллы Аркадьевны (обе тут же уселись на кухне пить кофе и дымить сигаретами), я опять села за руль и, почувствовав дикий голод, помчалась в пельменную на Брайтоне, где всегда невероятно вкусно кормят. Ну, да, - пельмени в одиннадцатом часу утра!.. Может быть, для чьей-то фигуры это и вредно, но я, представьте, вполне могу себе такое позволить. Не каждый день, разумеется. Но и не каждый день за мной охотятся кровожадные негодяи, способные ради денег на любую подлость по отношению к беззащитной женщине.
Горчик уже сидел за угловым столиком, уткнувшись своим длинным носом в маленькую рекламную газетку с незамысловатым названием "Новый Нью-Йорк". Когда я появилась в дверях, как прекрасное, хотя и несколько запыленное, видение, он покосился на меня из-под очков в тонкой металлической оправе и слегка кивнул. Я заказала себе двойную порцию пельменей и кофе и уселась напротив него, машинально расправив плечи и изящным жестом убрав со лба пару растрепанных прядок. Не то, чтобы я хотела произвести на детектива впечатление, но это, господа, инстинкт: когда передо мной сидит мужчина, мне, исключительно для поднятия тонуса, требуется чувствовать свое влияние на него.
Горчик был довольно симпатичный - даром, что детектив, - слегка похожий на пережившего тяжелое детство Ричарда Гира, вытянутого в длину до метра девяносто, в ущерб весу и ширине плеч, а потом согнутого крючком, как старый еврей. У него были проницательные черные глаза, впалые щеки и высокий лоб. Особого интереса к моим прелестям я в нем не заметила, но очки он все же поправил и даже попытался слегка выпрямить сутулую спину.
Поглощая пельмени, я рассказала ему, честно и откровенно, обо всех событиях последних дней. Так мне посоветовал Володя, а Володя, я повторяю, - это голова.
Горчик слушал, не перебивая, в его черных глазах тлели какие-то угольки и временами пробегали искры. Глядя на эти искры, я подумала, что, возможно, нью-йоркские детективы не даром едят свой хлеб. И, может быть, этот Горчик сумеет захватить всю шайку. Или две шайки, потому что в моих злоключениях явно чувствовалось наличие двух конкурирующих групп.
Когда моя тарелка, наконец, опустела, детектив вежливо кашлянул, давая понять, что намерен перейти к делу, и спросил:
- Конверт с адресом у вас при себе?
- Да, вот он, - я достала из кармана джинсов слегка помявшийся конверт и протянула его Горчику.
Он пробежал глазами адрес, аккуратно свернул конверт, встал и засунул его к себе в карман. Потом посмотрел на меня и кивнул.
- Что? - я сделала вид, что ничего не понимаю.
- Всё, - пояснил детектив. - Вы можете идти. Я вам позвоню, как только что-нибудь узнаю.
- Извините! - сказала я агрессивно и выпятила грудь. Наверное, не нужно мне было этого делать, потому что у бедняги слегка отвисла челюсть и глаза на секунду утратили осмысленное выражение. - Извините, - повторила я тише и даже прикрыла грудь обеими руками. - Но я, разумеется, иду с вами. Во-первых, я журналист. А во-вторых, вся эта история меня касается напрямую.
- По-полиция, - почему-то заикаясь, сообщил Горчик, - на то и существует, чтобы...
- Я все равно поеду следом, - перебила я. - Можете меня арестовать, пытать, истязать...
Горчик вздрогнул и слегка оживился: кажется, ему понравилась эта идея.
- ...Бить плетьми, связывать, приковывать наручниками к батарее, - продолжала я вдохновенно, следя за его реакцией.
Горчик с явным трудом вынырнул из дебрей своего воображения и нервным жестом поправил очки.
- Хорошо. Поедем туда. Вы останетесь в машине, я посмотрю... - он неопределенно пошевелил пальцами. - И, если все спокойно, подам вам знак, что можно войти. Возможно, понадобится опознать...
Он слегка замялся, а я замерла.
- Опознать?.. Вы имеете в виду... труп?..
Детектив нахмурился. Ох, неспроста он так быстро сдался!
- Мисс Верник, - начал он, пристально глядя мне в глаза своими черными угольками, - мне показалось, что вы очень стойкая женщина. Все эти события... Вы не производите впечатление дамочки, впавшей в истерику. И должны отдавать себе отчет, что на квартире у лже-Саарена вполне может оказаться труп. При имеющихся обстоятельствах...
Мне стало стыдно, я слегка покраснела и кивнула. Детектив смягчился.
- Впрочем, если этот ваш Мицкявичус не дурак, он не станет наведываться в свою квартиру, а попробует отсидеться где-нибудь на нейтральной территории. У меня есть некоторое подозрение, что он сам и прикончил братца - и, к сожалению, не ради ваших прекрасных глаз, а ради банального обогащения... В общем, посмотрим на месте. Может быть, в квартире есть что-то, что может навести нас на след преступников.
Он указал в сторону двери, я встала, стараясь держаться уверенно, и, оставив на столе несколько купюр, вышла вслед за Горчиком на улицу.
- Мы поедем на моей машине, - сказал он на ходу. - Сюда, пожалуйста.
Автомобильчик у него был невзрачненький, как и положено автомобилю детектива, чтобы затеряться между транспортными средствами. Больше всего он напоминал старую кар-сервисную тачку, темно-синюю, слегка побитую, но вполне еще пригодную к поездкам по наполненным транспортом под завязку бруклинским улицам.
Мицкявичус жил на тихой улочке под названием Десмонд Корт. Два ряда одинаковых красных кирпичных трехэтажных домов образовывали тупичок, нужный нам адрес находился в середине правого ряда, на первом этаже. В соседнем дворе возился на грядке старый китаец. Руки у него были испачканы землей, он покосился на нас, осторожно высаживая какие-то маленькие кустики в рыхлую землю, но не проявил ни интереса, ни дружелюбия. Его морщинистое, точно вырезанное из дерева, лицо сохраняло невозмутимо-спокойное выражение, когда мы с Горчиком прошли в нескольких шагах от него к двери рядом с гаражом.
Что и говорить, вход в жилище Эдуарда Мицкявичуса выглядел не слишком презентабельно. В закутке возле входной двери стоял мусорный бачок, длинная узкая клумба, отделяющая тропинку, ведущую ко входу, от гаражного проезда, заросла высоченными сорняками, и несколько огораживающих ее реек валялись на земле, краска на них облупилась. Горчик велел мне подождать в сторонке, поколдовал с замком, и дверь открылась, впуская его внутрь.
Я ждала минут пять, чувствуя, что пальцы у меня, несмотря на теплый день, начинают мерзнуть. Наконец, Горчик появился в окне и сделал приглашающий жест. Я вдохнула воздуха, как перед прыжком в воду, и вошла.
Внутри квартира выглядела значительно приятней, чем снаружи. Внизу располагалась большая "Голливудская" кухня, объединенная с гостиной, дальше пять ступенек вели наверх, в спальни, в одной из которых всю стену занимала раздвижная стеклянная дверь на задний двор, увитый виноградом.
В квартире было довольно чисто, если не считать тонкого слоя пыли, говорящего о том, что сюда не входили несколько дней. На первый взгляд, все предметы в комнатах находились на положенных местах - во всяком случае, явного беспорядка заметно не было. А это, согласитесь, господа, довольно странно для холостяцкого жилья. Одно из двух - или Эдуард Мицкявичус имел приходящую домработницу, или был невероятно аккуратным и дисциплинированным типом. Лучше бы первое, почему-то подумалось мне. Я очень не люблю зануд - пусть лучше мужчина расшвыривает вещи по углам, чем бродит по дому с тряпочкой и полирует мебель. Вообще-то, наш лже-Ян впечатления зануды не производил. Обстановка квартиры говорила больше о хорошем вкусе хозяина, чем о его достатке. Я обратила внимание на книжные полки, занимавшие две стены в одной из спален, служившей, видимо, кабинетом. Оказывается, наш лже-Ян был любителем литературы! И не банальные детективы - нет, его полки были уставлены собраниями сочинений Набокова, Ремарка, Бунина, Булгакова... Я заметила Кобо Абе, томики Стругацких, Макса Фриша, Зюскинда, Цветаеву... Этот тип, оказывается, читал то же, что и я! Детективный жанр, впрочем, тоже присутствовал: его представляли Жапризо, Стаут и Б.Акунин. Акунин у него был весь - я даже позавидовала.
Пока я рассматривала корешки, Горчик что-то делал в кухне. Потом мое внимание привлекла фотография, стоявшая на письменном столе рядом с компьютером: на фоне океана, кажется, на набережной в Бенсонхерсте, стояли в обнимку оба наших близнеца, Ян и Эдуард. На фотографии их сходство не казалось таким разительным - Ян был, вроде бы, чуть-чуть повыше и волосы у него были потемнее. А может быть, так падал свет, или Эдуард слегка пригнулся в момент съемки. Почему-то я подумала, что Эдуард младше Яна: как правило, младший брат подсознательно подчиняется старшему и в его присутствии старается выглядеть понезаметнее. Да, собственно, так оно, кажется, и было: я вспомнила, что лже-Ян что-то такое говорил... кажется, Эдуард был двумя годами моложе брата.
Я, задумавшись, провела пальцем по фотографии - по ямочке на подбородке одного из братьев, и в этот момент меня окликнул Горчик.
Сбежав по ступенькам вниз, в кухню-гостиную, я увидела, что он открыл нижний кухонный шкафчик, где обычно хранятся помойное ведро и моющие жидкости, и внимательно рассматривает грязную синюю матерчатую сумку, небольшую по размерам, похожую на те, в которых слесари-сантехники носят свой инструмент.
Я подошла поближе и склонилась над сумкой вместе с Горчиком.
Сбоку, в кармашке, что-то лежало, по очертаниям похожее на плотный конверт или паспарту. Горчик сунул руку в кармашек и извлек оттуда целлофановую папочку необычно маленького размера, содержащую в себе какие-то письма и фотографии. У меня нет привычки читать чужую корреспонденцию, поэтому я посмотрела на Горчика с осуждением. Но он, не обращая на это ни малейшего внимания, осторожно вынул из папочки все ее содержимое и положил на кухонный прилавок, предварительно постелив кусок бумажного полотенца, оторвав его от рулона над мойкой. Тонкая стопочка писем лежала перед нами, и Горчик некоторое время просто смотрел на нее, как будто не решаясь прикоснуться. Я вдруг подумала, что будет, если сейчас откроется дверь, хозяин, как ни в чем не бывало, войдет в свою квартиру и удивленно спросит: "А что это вы тут делаете?"
Я вздрогнула, с опаской посмотрела на дверь, а детектив протянул руку и взял письма, развернув их на манер карт. Не удержавшись, я заглянула ему через плечо. Все конверты были надписаны одним и тем же почерком. Почерк, по-моему, был женский. Письма явно шли из России - конверты были обклеены марками по периметру, я нагнулась, чтобы рассмотреть обратный адрес, и прочла: "Россия, Санкт-Петербург, Шпалерная, 14, кв. 7, Зелинская Л.А."
Горчик вытянул первое письмо из конверта - листок в клетку, исписанный мелко, но аккуратно. Я машинально прочла первую строку: "Солнышко мое, мой родной, как ты там?" - и поспешно отвернулась. Не знаю, господа, поймете ли вы меня, но чтение чужих писем для меня сродни надеванию чужих трусиков. Детектив - ладно, это его работа. А я не стану читать письма этой Л.А. ни за что.
Горчик, между тем, пробежал глазами первое письмо, засунул его обратно в конверт и перешел к фотографиям. Фотографий было не много: на одной молодая брюнетка кормила грудью щекастого малыша, на другой та же брюнетка хохотала, раскинув руки, посреди какой-то аллейки, а на трех остальных была я - идущая по улице, открывающая дверь редакции, сидящая за своим рабочим столом и с улыбкой глядящая прямо в камеру.
Горчик посмотрел на меня, я молча пожала плечами.
Детектив аккуратно сложил все обратно в папочку, папочку сунул в нагрудный карман и снова склонился над сумкой. В ней что-то еще было - возможно, действительно, слесарный инструмент.
Горчик откинул матерчатый клапан, и сумка распахнулась. Внутри, кроме промасленной тряпки и парочки гаечных ключей, лежал пластмассовый футляр - в глубоком детстве я видела точно такой же у соседа дяди Гриши: в нем хранилась опасная бритва. Горчик открыл футляр - на потертой фланелевой подкладке лежала сложенная бритва с костяной ручкой. Антиквариат. Похоже, именно этим антиквариатом неизвестный убийца перехватил горло Яну Саарену.

  Горчик поднял голову и спросил:
- Ну, что?
- Что - что? - переспросила я, не в состоянии оторвать глаз от футляра с бритвой.
Детектив не ответил. Он вздохнул, аккуратно упаковал футляр, стараясь не прикасаться к его поверхности, и выпрямился.
- Придется объявлять вашего красавца в розыск, - сказал он, не глядя на меня. - Видимо, он и есть убийца. Отвезти вас домой?
- Да, пожалуйста, - ответила я вяло. Внутри у меня что-то тоненько ныло. Не признаваясь в этом самой себе, я все-таки надеялась, что лже-Ян не врал мне, и что к смерти брата он не имеет отношения. Но, после того, как мы нашли бритву, эта надежда померкла.
Горчик еще раз обошел всю квартиру, обращая внимание на какие-то мелочи, которые мне бы не пришло в голову заметить. Я, собственно, даже не понимала, зачем он тщательно осматривает, например, постель. Стояла в дверях, ждала, тупо глядя перед собой.
Ну, почему все мужчины такие омерзительные?.. Еще и Сенечка... Стоп! Сенечка!
Я встрепенулась и подергала Горчика за рукав.
- Я вам не сказала... У меня пропал приятель.
Глаза детектива загорелись острым блеском.
- Что за приятель? - спросил он, изучая мое лицо так, что я мысленно поежилась: если он смотрел на подследственных таким взглядом, они должны были просто штабелями падать на колени и признаваться во всех своих преступлениях. Мне признаваться было не в чем, и я обстоятельно рассказала Горчику все, что знала о Сенечке и о его идиотской затее самому расследовать убийство.
Горчик выслушал меня и, не сказав ни слова, стремительно вышел на улицу.
Я побежала за ним, как послушная собачонка, и увидела, что он стоит рядом со старым китайцем, продолжающим копаться в своем крохотном огородике. И не просто стоит, господа! Этот Горчик, этот сутулый, носатый бруклинский коп в потрепанных штанах разговаривал со стариком по-китайски!..
Когда я подошла поближе, старик вежливо перешел на английский, но лучше бы он этого не делал - понять, что он говорит, было почти невозможно. Местами детектив переспрашивал и уточнял по-китайски, но в основном разговор выглядел так:
- Он приезжать на автомобиль. Масин. Два. Четыре.
- На двух машинах?
- Масин - нет. Одно. Селовек - два. Мусьсин. Другой два сидеть. Другой - ходить. Два сидеть: один не мертвый. И сильно-сильно шит.
- Что?.. - не выдержав, вытаращила я глаза.
Горчик что-то спросил, выслушал ответ и пояснил мне:
- Один из тех, что оставались в машине, был еле живой и очень грязный.
- Как он выглядел? - спросила я, заламывая пальцы от нетерпения. - Высокий? Блондин?.. Или маленький и черноволосый?
Китаец перевел глаза с меня на Горчика, потом опять на меня и сказал:
- Шит был больсой. Как она.
С меня ростом?.. Какой же это "большой"?.. Я лихорадочно соображала: ну, да, для крохотного китайца я была очень высокой женщиной. Значит, этот полумертвый был с меня ростом? Сенечка?
- А волосы? Волосы какого цвета? - я для наглядности помахала руками вокруг своей головы.
Китаец втянул голову в плечи.
- Нет. Был красный от кровь. Сёрный. Не красный, как она.
- А как же вы, дедушка, определили, какого этот "шит" был роста? - с внезапным подозрением уставилась я на старика. - Он же был полумертвый и оставался в машине.
Старик еще глубже втянул голову в плечи и прикрыл глаза.
Горчик посмотрел на меня с укоризной и начал быстро-быстро говорить по-китайски. Старик слушал, но глаз не открывал. Я почувствовала, что сейчас задушу его голыми руками. Он, видимо, тоже это почувствовал, потому что поднял морщинистые веки, сверкнул неожиданно острым взглядом из узеньких щелочек, и сказал:
- Другой мусьсин носить. Копать.
Кровь застыла у меня в жилах.
- Копать?.. Где?..
- На двор. Там, - китаец махнул рукой в сторону заднего двора квартиры лже-Яна. - Другой мусьсин плохой. Ехать. Мой видеть - он дысать. Прыгать двор. Копать. Носить.
У Горчика вытянулось лицо и побелели губы. Я, видимо, выглядела не лучше, потому что старик попятился и опять втянул голову в плечи.
- Он дысать. Мой делать сяй. Один сяй, другой сяй. Сяй хоросо. Он плакать и говорить.
Старик сморщил свою обезьянью мордочку и проговорил тоненьким голоском, пытаясь сымитировать интонацию:
- Маса... Маса...
"Маша"?.. Я зажала руками рот и заплакала почти в голос.
- Где он? - выдохнул Горчик. - У вас?
Китаец опустил глаза и кивнул. В ту же секунду я оттолкнула с дороги детектива и ринулась во двор. Старик в ужасе попытался прикрыть щуплым телом свои грядки, я одним гигантским прыжком перепрыгнула через них и взлетела по ступеням к двери дома.
- Не там, не там! - всполошенно замахал руками старик и добавил что-то на своем невообразимом языке. Я, кажется, стала уже понимать по-китайски, потому что, не дожидаясь перевода, сбежала с лестницы и бросилась в обход дома к двери, ведущей в полуподвал. Горчик и китаец бежали за мной, причем китаец каким-то невероятным образом в один момент оказался впереди, неслышно, как кошка, слетел в своих тряпичных тапочках на три ступеньки вниз и с легким, полным достоинства, поклоном отворил передо мной дверь.
Я в нетерпении переступила порог, оглядываясь в полутьме подвала и моргая полными слез глазами. Когда мне удалось, наконец, смахнуть слезы и разглядеть помещение, Горчик уже решительным шагом направился к дверному проему, занавешенному тростниковым занавесом. Я поспешила за ним через почти пустую комнату, застеленную циновками, краем глаза увидев прижавшихся к стене старуху, видимо, жену хозяина, и хорошенькую молодую китаянку - то ли дочь, то ли внучку.
Вторая комната ничем не отличалась от первой, только вместо кухонной плиты и мойки в углу на циновках была расстелена постель. А на постели... На постели, господа, лежал этот несчастный, беспомощный дурак Сенечка, абсолютно голый, обложенный какими-то компрессами, вытянутый весь, как покойник, с торчащим к потолку острым кадыком.
Я села перед ним на пол и снова заплакала. Лицо у Сенечки было такое, что, если бы я не была с ним так хорошо знакома, пожалуй, и не узнала бы его. Одна половина головы напоминала синий кожаный мяч, который долго пинали. На виске была подсохшая ссадина, нос, кажется, сломан, губы разбиты. Все тело Сенечки - бледное, неприспособленное к жизни, хилое тело еврейского маменькиного сыночка было покрыто синяками. Одна рука распухла, из мокрой тряпки, в которую она была завернута, торчали кончики синих раздутых пальцев.
- Сенечка, - позвала я, глотая слезы. - Сенечка, это я... Маша...
Разбитые губы шевельнулись, один заплывший глаз приоткрылся:
- Ма... ша...
Горчик отстранил меня и склонился над поверженным героем.
- Вы меня слышите? Можете говорить? Что с вами случилось? Кто эти люди?
Сенечкин налитый кровью глаз слегка повернулся в его сторону, потом опять уставился на меня с невыразимой мукой.
- Ма... ша... Я их нашел... Нелли... мне сказала... зачем... я сложил два и два... поехал... Нью-Джерси... дом... частный... схватили... к нему... он... хотел, чтобы я сказал... я ему сказал... "фак ю"... они меня...
Сенечкин глаз закрылся. Он тихо простонал и пошевелил пальцами на целой руке.
Я наклонилась поближе и осторожно погладила его по спутанным и слипшимся от крови волосам. Сенечка чуть вздрогнул и уронил голову на грудь.
За моей спиной Горчик быстро говорил в свою рацию - он неплохо экипировался для нашего похода. Потом тронул меня за плечо:
- Мисс Верник, я вызвал "911", они с минуты на минуту будут здесь. Вам нужно успокоиться.
Он обернулся к старику, тихо стоявшему у стены, и попросил:
- Принесите, пожалуйста, воды.
Забыв, наверное, что может говорить по-китайски, он жестом показал, как берет стакан и пьет. Китаец закивал и выскользнул из комнаты. Через три секунды он вернулся, неся на вытянутых руках синюю пиалу, от которой поднимался легкий парок. Я приняла пиалу дрожащей рукой и поднесла к лицу - запахло жасмином.
- Сяй, - сказал старик, глядя на меня с сочувствием. - Сяй хоросо.
Я пригубила чашку и, давясь, сделала глоток. Чай не лез в сжимающееся от слез горло. Смотреть на полумертвого дурачка Сенечку было невыносимо.
Сенечкино черно-синее веко шевельнулось, он открыл мутный глаз и невнятно проговорил:
- Ма... ша... они... сумасшедшие... у них твой... убитый... в подвале... висит... за руки привя... привязан. Они меня... к нему... я увидел... больше ничего... не помню...
Детектив, вслушивавшийся в слова полупокойника, склонился почти к его лицу:
- Мистер Школьник! Мистер Школьник!.. Вы меня слышите?.. Вы сказали - в Нью-Джерси! Где? Где в Нью-Джерси? Вы помните адрес?
Я, стискивая руки и кусая пальцы, услышала в отдалении рев сирен: неотложка и, кажется, полиция, а может, пожарная команда неслись на помощь.
Сенечкины губы зашевелились, он силился сказать... Черные глаза Горчика так и впились в его обезображенное лицо.
Сенечка вытянул тонкую шею и произнес угасающим голосом:
- Ма... та... ван... Фо... фонтан... Аве...
Он захрипел и стал слабо подергиваться.
- Он умирает!.. - в ужасе закричала я. - Умирает!.. Сделайте что-нибудь, скорее!..
Я вцепилась в руку детектива, дергала и тянула ее, драла ногтями жесткую материю, не сознавая, что делаю. Если Сенечка умрет, что я скажу Софье Львовне?!.. Что я скажу маме?!.. Что я скажу вообще?!.. Господи, господи, не дай ему умереть, он никому не сделал ничего плохого, он тихий мамсик с несложившейся судьбой, он всего-то хотел поиграть в героя, чтобы я оценила... оценила...
Еще никто не умирал на моих глазах, и эта картина оказалась мне не по силам: я благополучно соскользнула в обморок, и Горчик, я думаю, вздохнул с облегчением: все-таки с барышней в обмороке много меньше возни, чем с барышней в истерике.
В общем, прибытия бригады "911" я не видела, а, когда пришла в себя от легкого покачивания, обнаружила, что нахожусь в машине-амбулатории и лежу на боковом сиденье, рядом со мной, потеснив к стенке мои бедра, расположился озабоченный Горчик, и его выдающийся нос вытянут в сторону кушетки, на которой, посреди салона, лежит, весь в капельницах и в кислородной маске, прикрытый белоснежной простыней Сенечка, почти не видный за спинами двух нахмуренных медбратьев.
- Он жив? - спросила я дрожащим голосом.
- Очнулись? - спросил Горчик, покосившись на меня. - Жив. Состояние, конечно, тяжелое, но не критическое. Просто слабый. Нервный.
Он прочистил горло и спросил, почему-то отводя взгляд:
- А вы как себя чувствуете?
Я прислушалась к себе, пожала плечами и обнаружила причину его смущения: все пуговицы на моей блузке были расстегнуты, бюстгальтер я не надела, так что посмотреть там было на что. Хоть бы простынкой прикрыли, в самом деле!
Я поспешно застегнула блузку и села. Голова немного кружилась после обморока, но в целом я чувствовала себя нормально.
- Сейчас доставим вас в госпиталь, - сказал детектив, не глядя на меня, - и я поеду в Нью-Джерси.
- Нет! - я решительно схватила его за локоть - он, кажется, уже привык, что я сегодня постоянно его хватаю, и даже не дрогнул. - Мы едем вместе. Я только позвоню Софье Львовне.
- Еще чего! - Горчик нахмурился и попытался высвободить локоть. - Вы мне там не нужны!
- А мне наплевать! - прошипела я, как змея. - Я слышала, что сказал Сенечка. И все равно сама поеду!..
Нервы у меня, все-таки, сегодня были сильно подорваны, поэтому после этих слов я залилась слезами. Горчик с ужасом посмотрел на меня и поднял руки:
- Все, все!.. Вот этого только не надо... не надо! Хорошо. Едем вместе.

  Городишко Матаван, упомянутый Сенечкой в полубреду, очень походил на типичные американские патриархальные городки, которые так любят показывать голливудские режиссеры в дешевых фильмах ужасов: маленькая ратуша с часами, красное кирпичное здание почты, тусклый колокол у ворот пожарной команды, несколько красивых церквушек, в одной из которых был устроен итальянский ресторан, серое здание масонской ложи, увенчанное затейливой кованной короной, много зелени, местами уже расцвеченной желтыми и красными пятнами, большое озеро, к которому террасками сбегали дома, построенные еще в позапрошлом веке...
На главной улице, тихой и довольно живописной, каждая третья витрина оказывалась витриной барбер-шопа или адвокатской конторы: население, как у Ильфа и Петрова, казалось, занималось только тем, что стриглось, брилось и судилось. Впрочем, этим вечером население, похоже, сидело по домам: глядя в окно автомобиля, я почти не видела прохожих. Разве что проедет на велосипеде черноволосый развозчик пиццы, да пройдет быстрым шагом в прилипшей к телу майке одинокий любитель джоггинга. Возможно, в этих краях жители ложились спать с наступлением темноты. А темнота не заставила себя ждать - сумерки быстро опускались на городок, накрывая его с головой и наполняя улочки темными, шевелящимися в свете фар тенями.
Я внезапно поняла, что уже осень: темнело рано. В Нью-Йорке это было незаметно - вечерняя жизнь, с ее огнями, автомобилями и сотнями прохожих продолжалась так же интенсивно, как жизнь дневная. Но здесь, в этом крохотном старомодном городишке, осень, тишина и вечер придавали всему вокруг какой-то зловещий оттенок затаившейся неясной угрозы.
Машина еле ползла, прижимаясь к тротуару, Горчик с мрачным и сосредоточенным видом вглядывался в окрестные дома. Мы оба почти всю дорогу до Нью-Джерси молчали, детектив только изредка, нахмурив колючие брови, отрывался от дороги и бросал взгляд на атлас, разложенный на соседнем сиденье, а я сжалась в комок сзади и начинала уже дрожать то ли от холода, то ли от нервного напряжения. Обычно в этом состоянии я болтаю без остановки, но сегодня, с самого разговора по телефону с Софьей Львовной, у меня в горле стоял непроглатываемый комок, я с тоской вспоминала мамулю и даже пожалела, что не курю. Говорят, сигарета помогает успокоиться.
Внезапно Горчик затормозил. Справа от нас возвышался роскошный дом, похожий на барские усадьбы из экранизаций Чехова: белые колонны, высокий портал с террасой, увенчанный куполообразным закруглением, из центра которого перед входом свисал на толстой цепи огромный кованый фонарь. Высокие окна и двери позволяли представить нетипичные для американских жилищ четырехметровые потолки. Дом, судя по деталям, был очень велик, но его архитектура отличалась такой гармоничностью, что он вовсе не производил впечатление какой-то колоссальной постройки, напротив - казался не слишком большим, светлым и уютным. Я залюбовалась точно светящимся в темноте строением, и решила, что обязательно когда-нибудь куплю себе такой дом. Он явно был возведен в позапрошлом веке - сейчас таких не делают. Немного приглядевшись, я заметила посреди лужайки, огражденной очень старыми, выщербленными ветром и временем, вросшими в землю низкими каменными столбиками, довольно большой, серый от старости щит, на котором готическим шрифтом было написано: "Фонтанный дом. Постройка 1885 года". Свет фонаря не доходил до центра лужайки, поэтому, чтобы разобрать выцветшую надпись, мне пришлось прижаться носом к стеклу.
- Фонтанный дом, - пробормотала я слегка охрипшим от долгого молчания голосом. - Вы думаете - здесь?..
- Не знаю, - Горчик напряженно вглядывался в сумерки. - Ваш друг говорил что-то про фонтан... Но здесь есть еще Фонтан Авеню. - Он ткнул пальцем в атлас. - Вот она, совсем рядом. Ведет к озеру.
Видимо, приняв какое-то неизвестное мне решение, детектив в последний раз бросил острый взгляд на дом и тронул машину с места.
Здесь, в центре города, целых два квартала занимали здания банков. Непонятно было, зачем в таком маленьком городишке столько банков - разве что для того, чтобы обеспечить население работой?..
Фонтан Авеню, несмотря на громкое название, оказалась крохотной улочкой, въезд в которую почти невозможно было обнаружить между двумя довольно современными, важными, хорошо освещенными постройками: Флит Бэнк и Саммит Бэнк. Улочка сворачивала, становилась еще уже и выводила в тупичок, сходящий к озеру, отгороженному от нее густыми зарослями деревьев. Толстая раскидистая липа на углу была так высока, что листья на ее вершине, посеребренные прозрачным светом неба, трепетали от ветра, тогда как внизу, насколько я могла судить, было темно и тихо. Я представила, как здесь пахнет цветущей липой по весне - запах, наверное, заполняет все окрестные улицы. Тишина, жужжание пчел, птицы, легкий ветерок с озера... Райское местечко.
В этом райском местечке жители, кажется, уже спали. Сквозь темноту, более густую, чем в трехстах метрах отсюда, на главной улице, слегка пробивались только тусклые фонарики над входами да неяркие настольные лампы под абажурами, традиционно оставленные гореть в гостиных. Здесь было всего с полдесятка домов, и Горчик, оглядевшись, пожал плечами. Я выжидательно смотрела на него. Что-то прикинув, он заглушил мотор и вышел из машины. Я неуверенно последовала за ним. Воздух снаружи был неожиданно теплым и приятным. Вглядываясь в темноту, я обнаружила, что слева, на задах домов, пролегает овраг, в который почти сползли запущенные гаражи и покосившиеся сараюшки. Похоже, население Фонтанной улицы не отличалось достатком. Дома здесь были такими же старыми, как на Мэйн-стрит, но далеко не столь роскошными. Возраст чувствовался в них безошибочно и грустно - увядание и ветхость были видны во всем. Я заметила, что крыша террасы одного из домов совсем просела, и обнажившаяся гнилая дранка была прикрыта синей полиэтиленовой пленкой. Жители улицы пытались сохранить респектабельность: палисадники в парочке домов были полны цветов, а аккуратно прислоненные к столбикам террасы доски говорили о том, что хозяева старательно ремонтируют свои жилища, не позволяя времени разрушить их окончательно.
- По-моему, мы здесь ничего не найдем, - шепнула я, приблизившись вплотную к детективу. Мой шепот увяз в сумерках и сгинул - я даже не была уверена, что Горчик услышал меня. Но он ответил, наклонившись к моему уху:
- В таких домах бывают большие подвалы... Но вы правы, дома старые, ветхие, любой шум слышен далеко. Соседи рядом, дети... - он кивнул на парочку детских велосипедов, валяющихся прямо на тротуаре, и забытую у крыльца коляску. - Да, Фонтанный дом кажется мне более перспективным. Поехали.
Мы забрались в машину и, с трудом развернувшись в тесноте улочки, отправились обратно на Мэйн-стрит, припарковались в нескольких кварталах от цели и пешком вернулись назад.
Фонтанный дом белел в темноте, как сказочное видение из далеких времен. За ним, в глубине большого участка, светилась белым кружевом беседка, окруженная темными кустами, кажется, цветущими, потому что ветерок доносил слабый аромат. Высокие, закругленные вверху окна слабо сияли изнутри, чуть раздвинутые белые драпированные шторы позволяли разглядеть высокую лестницу с темными полированными перилами, ведущую на второй этаж, тусклый блеск старинных застекленных шкафов и паркета. С того места, где я стояла, был виден кусочек просторной залы, начало лестницы, по которой, казалось, сейчас сойдет грустная женщина в длинном платье и шелковой шали с кистями, возьмет гусиное перо, сядет к лампе и, склонившись, станет писать письмо...
- Вам лучше вернуться в машину, - прошипел голос детектива у меня над ухом, прерывая мои романтические видения. - Я должен оглядеться.
- Нет!.. - я отчаянно замотала головой. - Пойдем вместе!
Но Горчик неожиданно проявил твердость.
- Я не имею права рисковать свидетельницей, - сказал он сухо и поправил кобуру под мышкой. - Вы останетесь в машине и будете терпеливо ждать моего возвращения. В противном случае, я обращусь в ближайший полицейский участок и оставлю вас там. В конце концов, я нахожусь на службе, а вы, простите, путаетесь у меня под ногами.
Вне себя от возмущения, я открыла рот, собираясь ответить ему по достоинству, но вместо этого выпрямилась, гордо отвернулась и пошла к машине. Наглец! Я - путаюсь под ногами?.. Я?.. Да я никогда в жизни не путалась ни у кого под ногами, даже у родной матери!.. Вспомнив мамулю, я неожиданно для себя тихо всхлипнула. Мамуля сидит сейчас, наверное, с Беллой Аркадьевной у нее на кухне, пьет свой неизменный кофе, и не знает, что ее бедная дочь вынуждена мотаться по каким-то заброшенным городишкам с мерзким грубияном и хамом, типичным представителям семейства копов, носатым уродом, не имеющим понятия о том, как обращаться с женщиной...
Мои шаги гулко отдавались в тишине улицы, и я не сразу заметила странное эхо... За мной кто-то шел!
Уверенная, что это одумавшийся Горчик догоняет меня, чтобы извиниться, я поспешно смахнула слезу, выпрямилась и решила не оглядываться до тех пор, пока он сам меня не окликнет. Я даже специально чуть-чуть замедлила шаги, чтобы не слишком быстро дойти до машины и дать ему время собраться с духом.
Горчик повел себя как-то странно: он ничего не говорил, просто ускорил шаги и вдруг... вдруг схватил меня сзади так, что я не могла шевельнуться. Я не успела даже вскрикнуть. Твердая ладонь зажала мне рот, и незнакомый голос прошипел в ухо:
- Хашш, бэби!..
"Грабитель?.." - подумала я в ужасе и растерянности. Но откуда, скажите, в таком задрипанном городишке, да еще на главной улице, да еще в восемь часов вечера, взяться уличному грабителю?..
Я попыталась вывернуться из объятий незнакомца, но у него руки, по-моему, были сделаны из железа. Он только крепче прижал меня к себе, и я, скосив глаза, увидела длинную черную прядь, щекочущую мне щеку.
"Индеец, - подумала я безнадежно. - Ну, все правильно. Индеец Джо. Старинный дом, беседка, дама в шелковой шали, маленький американский городок..."
Поняв, что схожу с ума, я начала выкручиваться с удвоенной силой. Незнакомец стиснул свои клешни так, что стало больно дышать, и зловеще проговорил:
- Я сказал - умолкни! Тихо! Пошли!
Мы свернули в переулок, потом еще раз свернули, бандит протолкнул меня в какую-то калитку, я почувствовала легкий аромат цветов и, увидев перед собой белое кружево беседки, поняла, что нахожусь на задах Фонтанного дома.
Подталкивая меня в спину, Индеец Джо поднялся вместе со мной по ступенькам заднего крыльца, открыл плечом дверь, и мы оказались в каком-то просторном полутемном помещении, кажется, в кухне. Из полуоткрытой двери в дальнем ее конце падала полоска света, бандит повел меня туда, и я, жмурясь сослепу, вошла в освещенный коридор. Он был не слишком длинным, направо, налево и прямо вели двери с арочными проемами, по стенам висели красивые бра, парочка продуманно расположенных зеркал дробила пространство таким образом, что коридор удлинялся и расширялся, двери множились, и я слегка растерялась.
Мой провожатый подтолкнул меня к двери, ведущей налево, в глубь дома, несколько ослабил свою хватку, и я уже собиралась вырваться, когда он сам внезапно выпустил меня, и я оказалась в самом красивом кабинете из всех, в которых мне доводилось бывать на своем веку.
Такую кабинетную мебель я раньше с завистью рассматривала в витрине антикварного магазина в Манхэттене: темное благородное дерево, никакого лака, лак - это дешевка, только полировка, только коричневая стеганая мелким квадратиком кожа, твердые прямые спинки и подлокотники, высокие и узкие застекленные шкафы с книгами, сдержанный свет настольной лампы, изящное бюро, огромный письменный стол...
За столом, в кресле с очень высокой спинкой, сидел, господа, потрясающий мужик. Черноволосый и синеглазый, в домашнем, господа, халате со стегаными атласными лацканами и манжетами, надетом поверх безукоризненной сорочки с галстуком! Брюки на нем, наверное, тоже были, но я не разглядела их из-за широкого стола.
При виде меня он, как воспитанный человек, поднялся с кресла, и его твердый мужественный рот тронула приятная улыбка.
- Ну, вот и вы, Мария! - произнес он так, точно всю жизнь ждал одну меня, и вот, наконец, дождался. - Садитесь, дорогая, чувствуйте себя как дома. Собственно, вы дома... Потому что этот дом, Мария, как и все, что вы здесь видите, как и еще многое другое, принадлежит вам.

  Красавчик смотрел на меня с доброй улыбкой милого дядюшки и слегка барабанил пальцами по крышке стола, выстукивая что-то похожее на праздничный марш. Я внезапно ощутила с невыносимой остротой, что на мне старые, вытертые джинсы, волосы встрепаны, глаза ненакрашены, а на майке спереди пятно от кофе. Все это было настолько неуместно среди окружавшей меня роскоши, что мне захотелось сначала проснуться, потом спрятаться под кресло, а потом провалиться сквозь землю. Слова хозяина дома (или не хозяина?.. управляющего, или как он там называется?) отдавались в моей бедной голове бессмысленным эхом. Естественно, я ни на секунду не поверила его дурацкому заявлению. С какой стати дом может принадлежать мне, когда я ни разу в жизни не была ни в каком Матаване и вообще впервые вижу этот особняк? Скорее всего, красавчик просто издевается надо мной, тем более, что уже ясно: Сенечку до полусмерти уходили и закопали живьем именно его подручные, если не он сам. Вдобавок, где-то тут, в подвале, должен находиться еще один мой знакомый - и хорошо, если живой.
Все эти мысли крутились у меня в голове со страшной скоростью, но рот оставался закрытым. Хозяин, или кто он там, видимо, принял мое молчание за вполне понятное радостное остолбенение, потому что улыбнулся еще приятнее - если только такое возможно, - и произнес:
- Я понимаю ваше замешательство. Давайте выпьем с вами по чашечке кофе с ка-а-апелькой коньяка и все спокойно обсудим. Договорились? Если хотите умыться, переодеться, я распоряжусь...
Умыться? Переодеться?.. Это он намекает мне, что я выгляжу чучелом?! Знакомая злость обожгла мне щеки, я выпрямилась со всей решительностью, на которую была способна в этот момент, и величественно кивнула:
- Да, я бы хотела умыться, переодеться и вообще привести себя в порядок. Однако сомневаюсь, что у вас найдется все необходимое... например, косметика, которой я привыкла пользоваться.
Его улыбка стала чуть насмешливой, он развел руками и склонил голову:
- Попробуйте и убедитесь!..
Он нажал неприметную кнопку где-то в недрах стола, и сказал, не повышая голоса:
- Инес, проводи мисс Верник в ее комнату.
Буквально через две минуты дверь отворилась, и на пороге появилась высокая худая женщина лет сорока с лицом злой колдуньи и опасным огоньком в странно прозрачных зеленых глазах. Она сделала книксен - это выглядело у нее очень естественно, как будто мы внезапно перенеслись в начало двадцатого века, когда книксены еще не стали пережитками прошлого, - и выжидательно замерла у дверей.
Я встала и проследовала к выходу, не удостоив красавчика больше ни словом. Зато он сказал мне в спину:
- Я бы просил вас, Мария, спуститься в гостиную после того, как ваш туалет будет закончен. У нас есть о чем поговорить.
Я не ответила и в сопровождении молчащей, как рыба, Инес вышла из кабинета.
Мягкая ковровая дорожка вела к лестнице. Мы поднялись на второй этаж, и моя провожатая, вышколенно склонив голову, жестом указала мне на двустворчатую белую дверь слева, затем сделала шаг и толкнула створки одной рукой. Ее движения были точны, учтивы и аккуратны, как будто она всю жизнь изучала правила поведения идеальных слуг, но огонек, не до конца притушенный ресницами, нет-нет да и вырывался из-под век.
Двери распахнулись, и я увидела большую квадратную комнату: высокий потолок, окна от пола до потолка, узкие и закругленные вверху, занавешенные изящно задрапированными белыми шелковыми шторами. Французская дверь, ведущая на просторный балкон, была приоткрыта, и свежий ночной воздух, наполненный странным для осени ароматом каких-то цветов, чуть колыхал драпировки. Здесь не было ни вычурной роскоши в стиле Людовика, которую я почему-то ожидала увидеть, ни бросающихся в глаза дорогих вещей. Напротив - все было просто, удобно и изящно. Довольно широкая кровать с белым покрывалом из стеганого атласа, белый меховой ковер, букет цветов на прикроватной тумбе, уютный свет лампы под сборчатым шелковым абажуром нежно-персикового цвета, трюмо, кресло-качалка, чуть приоткрытая дверь в дальнем конце, ведущая, очевидно, в ванную комнату, - вот, пожалуй, и все убранство.
Мысли в моей голове все никак не желали приходить в порядок. Неужели к моему приезду здесь готовились? Но почему?.. Или эта комната предназначена для гостей женского пола?.. В любом случае я должна быть готова ко всему. Интересно, где Горчик? Чертов детектив мог вообще еще не обнаружить моего исчезновения - это значит, я должна рассчитывать исключительно на себя. А если его, так же, как меня, поймали?.. Тогда мне придется не просто самой выбираться из странных обстоятельств, в которые попала, но и попытаться помочь Горчику. И, не исключено, лже-Яну тоже - если это именно его видел Сенечка в подвале подвешенным к потолку.
В общем, мне требовалась передышка. А там видно будет.
Я махнула рукой, отпуская горничную, и она, еще раз почтительно присев, удалилась. Дверь за нею закрылась совершенно бесшумно, но я постояла несколько секунд, прислушиваясь, не повернется ли ключ в скважине. Не повернулся. Хозяева, кто бы они ни были, демонстрировали мне свое доверие и доброжелательность. Ну, что ж, посмотрим...
Первым делом я отправилась в ванную.
Ванная мне понравилась, господа. Она была, пожалуй, размером не меньше гостиной в моей квартире, но при этом удивительно уютная. Если бы у меня была такая возможность, я бы в ней поселилась, - сказала я себе, с удовольствием оглядывая очаровательный интерьер, выдержанный в приятной персиково-бежево-коричневой гамме. Напротив умывальника с широкой мраморной полкой и большим овальным зеркалом над раковиной находилась ниша с окном, в которую вместо подоконника был встроен рундучок, как в купе поезда, с откидывающейся крышкой - видимо, для белья. Крышка была мягкой, стеганой, на ней лежали несколько подушечек, и этот уголок так и манил присесть и отдохнуть. На мраморной полке раковины стояли флакончики и баночки, осмотрев их, я убедилась, что это линия Эсте Лаудер для ухода за сухой и нормальной кожей - интересно, как они догадались?.. Рядом с раковиной, на небольшой этажерке среди вьющихся растений лежала стопка пушистых полотенец, стояли мыльница с куском прозрачного душистого мыла и стаканчик с несколькими разноцветными зубными щетками, упакованными в пластик. На вешалке висел мягчайший махровый халат именно того лососевого оттенка, который мне больше всего к лицу. Я уже не говорю о том, что халат был моего размера. В дальнем углу комнаты, на возвышении, располагалась утопленная в пол круглая ванна - вокруг нее были живописно расставлены ароматические свечи, флаконы с шампунями, кондиционерами, пенками и гелями; большая фарфоровая тарелка в виде ракушки, наполненная цветными перламутровыми шариками для ванн, красиво выделялась на розоватом мраморе. Над ванной, на полукруглом подоконнике широкого окна-фонаря заботливые хозяева устроили пленительную оранжерею - плети растений свисали к самой ванне, некоторые из них были покрыты цветами.
Я вздохнула и заглянула в нечто вроде алькова, отделенного от основного помещения арочным проемом. Ну, ясно - унитаз, биде, душевая кабина. Приоткрыв дверцу кабины, я обнаружила именно то, что ожидала: не банальный душ с единственным раструбом над головой, а свою давнюю мечту - множество дырочек в стенах и потолке, обеспечивающих настоящий водяной массаж. На полке возле унитаза лежала увесистая стопка женских глянцевых журналов. Я нервно рассмеялась: похоже, неизвестные хозяева изучили все мои привычки доскональнейшим образом. Интересно только, для чего им это понадобилось?..
Это сейчас неважно, - одернула я себя и решительно начала стягивать джинсы. В конце концов, все должно хотя бы отчасти объясниться после того, как я приведу себя в порядок и спущусь в гостиную. Поэтому нечего попусту терять время, а лучше выжать из этой ситуации максимум пользы - позже мне может и не представиться такой возможности, и я всю оставшуюся жизнь буду жалеть, что не успела понежиться в огромной круглой ванне, среди экзотических цветов и мягкого, приглушенного света, не взбодрилась под освежающим душем и не намазалась с ног до головы прекрасной продукцией Эсте Лаудер.
Я понимаю, что это было довольно эгоистично с моей стороны, но не воспользоваться всей этой сдержанной и элегантной роскошью я просто не могла! Поэтому я приняла ванну, потом прохладный душ, потом накрутила на голове тюрбан из полотенца и не спеша умастилась кремами, надела халат и вернулась в спальню.
В ящичках трюмо, как я и ожидала, нашлись щетки, расчески, заколки и гребешки именно тех форм и стиля, которые я люблю больше всего, а также несколько наборов косметики на разные случаи жизни. Я уже ничему не удивлялась, решив принимать все как должное, и занялась своим лицом. Вначале я хотела только слегка освежить поблекшую после всех треволнений кожу и чуть подкрасить губы. Но, увлекшись, что было вполне простительно, если учесть ассортимент косметики, изобразила себе роковой взгляд, которым пользуюсь только в самых исключительных случаях, и даже подчернила пикантную родинку под левым глазом.
После этого я решила проверить содержимое платяного шкафа и сразу обнаружила изысканный и строгий черный бархатный костюм, к которому буквально на днях приглядывалась в витрине одного чертовски дорогого бутика в Манхэттене. Естественно, что я немедленно схватила его, чуть не забыв о белье и чулках. Я думаю, господа, излишне упоминать о том, что и то, и другое, не говоря уже о туфлях, нашлось в шкафу, и все точно моего размера. В некотором остолбенении держа в руках итальянские замшевые туфли фасона сороковых годов, о которых давно мечтала, я подумала о том, что пора бы уже и проснуться - сказка что-то слегка затянулась, - но потом отбросила эту мысль, как трусливую и бесполезную, и решительно оделась.
Струящийся черный бархат шел мне невероятно!.. Я даже замурлыкала от удовольствия, глядя на себя в зеркало, потом присела на пуфик и, подобрав несколько изысканных заколок, соорудила прическу, подчеркивающую мою стройную шею и гордую посадку головы - надо же было довести образ до конца. А потом я спустилась в гостиную.
Видимо, хозяин решил устроить для меня настоящий прием - в гостиной горели свечи, на покрытом белоснежной скатертью столе мерцал хрусталь, матово светились фрукты в больших вазах, смутно белели букеты цветов. Давешний красавчик стоял у окна с еще одним, высоким и широкоплечим, и вместе они составляли абсолютно киношный дуэт красавчиков, поскольку второй был блондин. При звуке моих шагов оба обернулись, и взгляды их совершенно одинаково отразили неподдельное восхищение. Ну, еще бы - я не зря нарисовала себе роковой взор. Вскинув голову и расправив плечи, я намеревалась триумфально спуститься по нескольким оставшимся ступенькам, когда вдруг почувствовала слабость в коленях.
Блондин был Ян Саарен. Живой и здоровый, с абсолютно целым, не перерезанным горлом, да еще и глядящий на меня так, будто никогда в жизни не видел никого красивее.
В следующую секунду я поняла, что ошиблась. Разумеется, это был не Ян. И не его брат. Во всяком случае, не тот брат, который прятался на чердаке у моей мамули. Очень возможно, что это был третий брат из этой же семейки - только моложе лет на пять, более высокий и более широкоплечий, чем оба предыдущих, с более светлыми волосами и той невыразимо трогательной неуверенностью в глазах, которая немедленно вызывает во мне мощный всплеск материнского инстинкта. Во всем остальном этот третий был одно лицо с обоими братьями - те же глаза, тот же рот, та же ямочка на подбородке... Кажется, меня решили допечь этими джеймсами бондами, отштампованными по одному образцу. Интересно, когда этого зарежут или подвесят к потолку в подвале, найдется ли у них в запасе еще один?.. Меня разобрал нервный смех, и я почувствовала, что уголок моего рта начал дергаться.
Ну, уж нет, - подумала я с ожесточением. Истерики вы от меня не дождетесь. Я даже в обморок не упаду - падала уже сегодня, хватит. Это вы, голубчики, падайте в обморок от моей небесной красоты - я вам сейчас продемонстрирую все, на что способна.
Я взяла себя в руки и, улыбаясь самой загадочной из своих улыбок, завершила торжественный спуск в гостиную, легко, почти невесомо ступая на высоких каблуках.

  Сказать, что меня окружили вниманием - значит, ничего не сказать. Красавчик хозяин (или не хозяин), усадив меня в кресло, собственноручно принес из бара, спрятанного в нише у лестницы, бутылку коньяка и пузатые коньячные рюмки. Поближе ко мне была подвинута немыслимой красоты антикварная тарелка с крохотными бутербродами - я не разобрала, что на них было сверху, но, по-моему, там присутствовала икра, копченый угорь, кажется, какие-то экзотические плоды... Вторая тарелочка, поменьше, но тоже антикварная, сияла прозрачными ломтиками лимона. Еще на столике, у которого я сидела, имели место фрукты, крекеры, шоколад. Красавчик составил мне компанию, причем, обслуживал меня, как вышколенный официант, ловя малейшее желание. Блондин, которого я про себя называла Саарен-младший, ничего не ел, даже не присел к столу. Он стоял поодаль у окна с рюмкой коньяка, время от времени пригубливал краешек, но, кажется, за все время так и не выпил ни глотка. И не сводил с меня глаз. Глаза у него были странные - такие темно-серые, что казались черными, в них зрачок почти сливался с райком, и только к самому краю радужки они светлели, становились похожими на небо над Парижем. Не то, чтобы я бывала в Париже, - откровенно говоря, как-то не довелось, - тем не менее, я могла поклясться, что парижское небо именно такого цвета, как его глаза. А это плохой признак, господа. Видите ли, у меня есть три города, в которых я всю жизнь, начиная с детских лет, мечтаю побывать. Это Прага, Париж и Иерусалим. Все самые лучшие, любимые вещи я сравниваю с этими городами моей мечты. Скажу по секрету: я вполне могла побывать во всех трех из них, и не по одному разу. Но что-то меня удерживает. Может быть, страх потерять мечту, свое тайное сокровище. Ведь если я прозаически поеду в тревел-эдженси... тьфу, в агентство по путешествиям, куплю путевку, сяду в самолет с такими же туристами и просто прилечу, допустим, в Париж, это будет уже не Париж...
Романтики меня поймут.
В общем, если цвет мужских глаз напомнил мне небо над Парижем, - это значит, я втюрилась. Очень неприятно в этом признаваться, но я человек честный.
Да, забыла: глаза Саарена-младшего я так хорошо рассмотрела, когда он пригласил меня потанцевать. Может быть, это у них было предусмотрено, но, как только я сделала глоток кофе, послышалась музыка - она лилась со всех сторон, видимо, из хитро спрятанных колонок, и была прелестна. Мой блондин сделал два или три шага на своих длинных ногах, совершенно бесшумно ступая по ковру, и во мгновение ока оказался возле меня - второй красавчик даже приподняться не успел. Я подняла голову ему навстречу и увидела эти странные глаза, и замерла, чуть дыша, и встала, трепеща, как кролик под взглядом удава. Он протянул руки и осторожно прижал меня к груди, как будто хотел не танцевать со мной, а просто обняться и так стоять всю жизнь. Я бы не возражала, кстати.
Ну, что вам сказать?.. Каюсь, я забыла про все на свете: про зарезанного Саарена номер один, про Горчика, про Сенечку, про висящего где-то внизу, в подвале, и, может быть, еще живого Саарена номер два... Забыла даже про мамулю, не говоря уже о предполагаемом наследстве. Я нежилась в теплых объятьях Саарена номер три, время от времени поднимая голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и каждый раз трогательная растерянность, спрятанная в глубине его глаз и никак не вяжущаяся с внешностью супермена, заставляла мое сердце мучительно и сладко сжиматься. Этот огненный спазм расслаблял мои колени, и они подгибались; охватывал грудь, и соски болезненно набухали под черным бархатом; опалял рот, обжигал голову, оставляя пальцы леденеть, а щеки пылать. Честное слово, я никогда не испытывала таких чувств к мужчине!.. Мне хотелось плакать от его близости, клянусь.
Когда музыка закончилась, мы еще несколько долгих секунд стояли, прижавшись друг к другу, я боялась дышать, боялась поднять глаза, и в голове у меня застряла одна-единственная мысль: чертов брюнет даже не представил нас друг другу!..
Потом мы вернулись к столику, и я схватила чашку со своим остывшим кофе так поспешно, что та опрокинулась, и темная жидкость разлилась по столу. Я отшатнулась, чтобы спасти свой костюм, и поймала взгляд брюнета. Странный взгляд. Что в нем было? Разочарование?.. Гнев?.. Он, видимо, нажал какую-то неприметную кнопку рядом со столом, потому что появилась Инес и молча, не поднимая глаз, начала приводить в порядок стол. Похоже было, что я страшно неприятна этой женщине.
Глядя на ее напряженную спину, (некоторые умеют выражать неодобрение даже спиной!), я вдруг испугалась. С моих глаз как будто спала пелена, и я представила, как это выглядит со стороны и что сказала бы мамуля. Одна, в незнакомом городишке, куда приехала с полицейским детективом, чтобы разыскать то ли убийцу, то ли жертву, в доме, где, возможно, пытали Сенечку, в компании с предполагаемыми преступниками, - пью кофе с коньяком, принимаю ванну, влюбляюсь в одного из них... И все это в течение каких-то полутора часов!.. А в это время детектив, возможно, уже убит или закопан в землю живьем, как это сделали с Сенечкой! И меня вполне может ожидать та же участь. Или, как предполагала мамуля, меня попытаются накачать наркотиками, выдать замуж, а потом окончательно посадить на иглу и, в конце концов, убить. Ради папенькиного наследства, будь оно неладно!
Я даже не знала, существует ли оно на самом деле, это наследство, ведь мы с мамулей могли только строить предположения, но чувство смертельной опасности, внезапно охватившее меня, росло и росло до тех пор, пока я не ощутила, что мне трудно сдерживать паническую дрожь. Мысли скакали и путались от страха. Я попыталась взять себя в руки и вспомнить, что я ела и пила в этом доме. Может быть, в пищу или напитки были добавлены наркотики? Нет, я бы уже почувствовала неладное. Что нужно от меня этим людям?.. Намерены ли они объяснить мне, что все это значит?..
Я бросила взгляд на Инес, вытирающую кофейную лужу на столе. Брюнет отошел в сторону, чтобы не мешать. Инес не смотрела на меня, но внезапно ее тонкие губы шевельнулись, и она очень тихо проговорила, почти не разжимая рта:
- Уходи отсюда!
Я чуть не переспросила вслух: "Что, простите?..", - но в последнюю секунду придержала язык и равнодушно отвернулась. Я даже сумела выдавить кокетливую улыбку, повернувшись к этой парочке, брюнету и блондину.
Господи, какой у него беззащитный взгляд!..
Нет, нет, нет, я больше не буду даже смотреть в его сторону. Это делает меня слабой, пылкой идиоткой с мозгами не в том месте... Собрав всю свою силу воли, я обольстительно улыбнулась брюнету, лихорадочно размышляя о том, что имела в виду горничная. Может быть, она возненавидела меня с первого взгляда и дает мне понять, чтобы я убиралась. А может быть, она хотела меня предостеречь!
Инес собрала свои тряпки и бесшумно исчезла за какой-то дверью.
Мужчины вернулись к столу, музыка опять заиграла, и мой блондин склонил безупречно постриженную голову, приглашая меня на танец. Нет уж, дорогой, хорошенького понемножку! Чтобы опять не расклеиться, я смотрела в точку, расположенную между его классически красивых бровей, и изо всех сил старалась говорить беспечно.
- Простите, нет. Я совсем забыла - я никогда не танцую с незнакомыми мужчинами, а нас никто друг другу не представил.
- Как?! - картинно вскричал брюнет. - Разве я вас не познакомил?.. Простите, простите, мисс Верник, Мария, простите меня!..
Это прозвучало как стихи, и я едва не рассмеялась.
- Разумеется, я вас прощу, - сказала я, сопровождая свои слова царственным жестом, - если вы будете так любезны исправить вашу ошибку.
- О, конечно, конечно, - брюнет с готовностью встал. - Мисс Верник, разрешите представить вам моего близкого друга, даже почти родственника... Андрей Саарен. Энди, это мисс Верник, журналистка, редактор самой популярной эмигрантской газеты и, как ты имел возможность убедиться, невероятно красивая женщина. И невероятно богатая, кстати...
Я с улыбкой перебила его:
- Кстати - о богатстве. Вам не кажется, что вы сами тоже забыли представиться? И все эти разговоры о доме... Вы ведь упомянули, что этот дом принадлежит мне?
- Совершенно верно, - с готовностью подтвердил он. - Разве я не представился?.. Я удивительно рассеян сегодня! И в этом нет ничего необычного, мисс Верник, - наш городок нечасто посещают такие женщины, к тому же, я как раз собирался звонить вам завтра - и вдруг вы здесь сама, собственной персоной... Есть отчего сойти с ума, а не только стать рассеянным! Каюсь и готов искупить свою вину на коленях!
Он и в самом деле опустился на одно колено, склонил голову и представился:
- Алекс Попович, адвокат. Могу ли я рассчитывать на то, что вы когда-нибудь простите мне мою невоспитанность?
У него была правильная речь. Пожалуй, слишком правильная. Наши иммигранты так не разговаривают. Уж я-то знаю - сколько их повидала с тех пор, как открыла свою газету! В том, как он говорил, какие слова употреблял, чувствовался странный наигрыш, как будто кто-то пригласил актера, чтобы он исполнил роль отлично образованного и хорошо воспитанного удачливого адвоката "из бывших". А, может быть, так оно и было - актер?.. А что же Андрей Саарен? Тоже актер?.. У меня заболело сердце. Саарен-младший, с его глазами цвета неба в Париже, с его ложбинкой на подбородке, с его твердым ртом, который, наверное, так приятно целовать?..
Стоп-стоп, - сказала я себе. Целовать и все остальное будем потом. Если выживем и унесем отсюда ноги.
Мне все меньше нравился мой радушный хозяин, или кто он там... адвокат? Ха!
Но я сделала вид, что поверила ему, и расправила плечи, демонстрируя безупречную грудь - это всегда деморализует мужчин.
- Я вас слушаю, мистер Попович.
- Можно просто - Алекс, - расцвел он в белозубой улыбке.
- Хорошо, Алекс, я вас внимательно слушаю.
Саарен-младший отвернулся к окну, но по его напряженной спине я видела, что он тоже внимательно слушает.
Брюнет сделал невероятно серьезное и деловое лицо и спросил разрешения курить. Я, собственно, не возражала - мамуля всегда дымит как паровоз, и я вполне привыкла жить в атмосфере мусоросжигалки, но из вредности не позволила - пусть знает, с кем имеет дело.
Он слегка поскучнел, но, естественно, ничего не сказал. Откуда-то, как по мановению волшебной палочки, появилась страшно дорогая и респектабельная кожаная папка с бумагами, и этот слишком красивый и воспитанный для адвоката тип принялся вовсю сыпать юридическими терминами. Из его тронной речи я поняла только то, что папенька оставил мне, кроме Фонтанного дома, купленного от ностальгических чувств, несколько участков земли в разных штатах - некоторые из них с постройками, - три лошадиных фермы, две квартиры: одну в Челси, другую в Риме, скромную сумму в полтора миллиона долларов, которая ждет меня в банке, еще, по самым приблизительным прикидкам, парочку миллионов, вложенных в драгоценные камни, и, самое главное, великолепный, еще не полностью разработанный прииск в Южной Америке.
Думаю, этот липовый адвокат ждал, что я упаду в обморок или стану биться в истерике от негаданно свалившегося на меня богатства. Всякий бы так и сделал! Но я как-то всего этого в полном объеме представить себе не могла, поэтому моя реакция, я думаю, его разочаровала.
Я отреагировала следующим образом: откинулась на спинку кресла, вытянула ноги, поднесла к глазам рюмку с коньяком и, разглядывая ее на свет, задумчиво произнесла:
- Хм... И что я должна делать?
Брюнет внезапно слегка побледнел под загаром и - вот невежа! - ничего не ответил даме. Я с удивлением посмотрела на него. Его взгляд был сосредоточен на моем лице, и до меня дошло, что происходит. Он, несомненно, решил, что я рассматриваю содержимое рюмки на свет и что-то там заметила. Значит, там что-то было?!.. Какое счастье, что я еще не выпила ни глотка! Ну, погоди, крапивное семя, выразилась я не совсем вразумительно: кажется, в прежние времена крапивным семенем называли вовсе не адвокатов, а кого-то другого. Но мне это было неважно. Я сделала вид, что пью. И заметила поверх края рюмки взгляд, которым обменялись эти два негодяя.
Сердце мое болело уже невыносимо. Ах, Андрюша, - подумала я горестно, - ты такой же подлец и преступник, как все остальные! Какую-то секунду мне хотелось выпить этот проклятый коньяк, в который явно было что-то подмешано, - просто для того, чтобы избавиться от обиды и боли. Но умереть от этого мне бы не удалось, а мне хотелось именно умереть. Впрочем, через секунду я вспомнила Сенечку, Горчика, Яна Саарена и его брата и незаметно выплеснула содержимое рюмки под стол. А потом опустилась в кресло и улыбнулась склонившемуся ко мне Саарену-младшему самой нежной из своих улыбок.

  Глядя в склонившееся ко мне лицо Саарена-младшего, я изо всех сил старалась не потерять самообладания. Это было трудно. Если я выпила коньяк, то как и когда должна последовать реакция?.. Эх, надо было мне, прежде чем отправляться сюда, прочитать все, что можно, о действии разных наркотиков и хотя бы приблизительно прикинуть, какой из них будут использовать мои враги. Я должна потерять сознание? Или начать нести чушь?.. Что мне, вообще, делать, знать бы хоть приблизительно!..
Напустив на всякий случай туману в глаза, я пролепетала:
- Простите, господа, кажется, я слишком много выпила... - и, прикрыв глаза ресницами, опять поймала взгляд, которым обменялись хозяева. Во взгляде Алекса Поповича явственно читалось торжество, выражения глаз Энди я не видела, но мне почему-то казалось, что он не слишком рад происходящему.
Адвокат подлетел ко мне и предупредительно наклонился, отодвигая Энди плечом:
- Вы плохо себя чувствуете, мисс Верник? Не хотите ли подняться к себе в комнату?
- Да, пожалуйста, - простонала я, делая вид, что совершенно ослабела и сейчас потеряю сознание. - У меня кружится голова...
После этого я издала слабый хрип и сползла с кресла на пол.
- Отлично, - вполголоса произнес адвокат, видимо, решив, что больше нечего меня стесняться. - Энди, оттащи ее наверх и возвращайся в кабинет. Я пойду проверю, все ли в порядке внизу.
Я закрыла глаза и позволила Саарену-младшему взять меня на руки. Он проделал это гораздо бережнее, чем можно было предположить, зная их цели. Я полностью расслабилась, изображая мертвое тело, но, несмотря на это, он взобрался со мной по лестнице легко и проворно, даже дыхание не участилось. Это, кстати, показалось мне обидным. Я еще не встречала мужчин, чье дыхание не учащалось бы от такой тесной близости со мной. Но, может, он просто не любит наркоманок.
Наверху мой рыцарь осторожно опустил меня на кровать и даже расправил завернувшийся подол моей юбки. Недрогнувшей рукой, господа! Я ждала, что он уйдет, но он почему-то не уходил. Я чувствовала, что он стоит надо мной и пристально смотрит мне в лицо. Я затаила дыхание, боясь, что трепет ресниц меня выдаст. Почему он не уходит? Догадался, что я притворяюсь?.. Теплая ладонь слегка коснулась моей щеки, и я чуть не открыла глаза. Слава Богу, что не открыла!
Он убрал руку, постоял еще немного и ушел: дверь спальни тихонько хлопнула.
Я полежала, выжидая, но все было тихо. Чуть-чуть приподняв ресницы, я осмотрелась. В комнате никого не было. Откуда-то снизу доносились едва слышные шаги, какие-то голоса - кажется, в одной из нижних комнат работал телевизор.
Я тихо встала и крадучись подошла к двери. Прислушалась. Потом толкнула створку. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, стал виден кусочек пустого коридора. Осмелев, я толкнула дверь еще чуть-чуть и выглянула. В коридоре никого не было, несколько высоких дверей, ведущих в другие комнаты, были закрыты. Очевидно, мои враги поверили, что я сейчас путешествую по наркотическим небесам и не представляю для них никакой опасности.
Вернувшись в комнату, я решила первым делом переодеться. Кто знает, может быть, мне придется спасаться бегством, а в длинной узкой юбке и на высоких каблуках это затруднительно. Своих джинсов, футболки и кроссовок я не нашла - наверное, Инес забрала их в стирку, - но зато обнаружила в шкафу мягкий фланелевый тренировочный костюм и новенькие теннисные туфли из белой замши. Конечно, белые тапочки были не слишком уместны в создавшихся обстоятельствах, но я решила, что выбирать не приходится, взяла в нижнем ящике комода пару махровых носков и обулась. Все это я проделала очень быстро и тихо, сама себе удивляясь: похоже, во мне просто пропадал спецназовец. Я ужасно рисковала: если хозяева решат проведать меня прямо сейчас и обнаружат предполагаемое бесчувственное тело одетым по-походному, мне, наверное, не поздоровится. Я не знала, что они могут сделать, но уж, наверное, что-нибудь ужасное! Например, заставят проглотить наркотик насильно, под присмотром, больше не утруждая себя маскировкой. Или подвесят в подвале... Кстати, о подвешенных. Может быть, стоит пробраться в подвал и посмотреть, что происходит? Нет, там, наверное, охрана. Этот индеец Джо, или еще кто-нибудь похлеще. Сначала я должна разузнать о планах этих мерзавцев, а для этого мне нужно подобраться к кабинету, поскольку Алекс сказал, чтобы Энди шел туда. Если я потороплюсь, то, возможно, еще успею что-нибудь услышать.
Интересно, знает ли Энди о том, что его брат зарезал другого брата и сейчас находится внизу в полумертвом состоянии? А, может быть, он сам, своими руками, подвесил братца под потолок? От этих Сааренов, похоже, всего можно ожидать.
Я выглянула за дверь. Коридор был по-прежнему пуст. Телевизор внизу отсюда было слышно лучше: там шел какой-то боевик. Я глубоко вдохнула, несколько раз коротко выдохнула - где-то прочитала, что это помогает успокоиться и сосредоточиться, - и тенью скользнула вдоль коридора к лестнице. Не заблудиться бы...
Лестница не скрипела - дом, похоже, несмотря на внушительный возраст, содержался в полном порядке. Внизу в гостиной никого не было. Я прошмыгнула дальше, стараясь вспомнить, в какой стороне кабинет. Хорошо, что у меня от природы компас в голове, что позволяет мне прекрасно ориентироваться на местности. Коридорчик, в котором была дверь в кабинет, я нашла почти сразу. Но, кроме этой двери, там было еще несколько, и одна из них была полуоткрыта. Именно оттуда и доносились звуки пальбы и выкрики на английском языке - Сталлоне, или, может быть, Шварценеггер, вели неравную битву с коварными мафиози.
Я застыла на месте. Может быть, это комната охраны?.. Удастся ли мне проскользнуть мимо нее, не привлекая внимания? Нет, вряд ли. Что же делать?.. Мне было просто необходимо послушать, о чем говорят Алекс и Энди!
Вот эта дверь, куда она ведет? Может быть, можно как-то обойти комнату с телевизором и подобраться к дверям кабинета с другой стороны? Правильно, если идти с улицы, со стороны сада, это вполне можно проделать. Но как выйти в сад и что может ждать меня там?.. И время, время!.. Эти негодяи двадцать раз успеют закончить разговор, и мне нечего будет подслушивать!
И тут судьба решила сжалиться надо мной. Я услышала торопливые шаги и едва успела распахнуть узкую дверь, возле которой стояла, и нырнуть в помещение, которое оказалось чуланом, когда шаги протопали мимо меня - кажется, идущих было двое, - и раздались встревоженные голоса.
Я стояла в темноте и прислушивалась. Те, кто смотрели телевизор, выбежали в коридор навстречу прибывшим, топот множился, приглушенные выкрики на английском и русском позволяли судить о том, что кто-то проник в дом.
"Горчик!" - подумала я с чувством теплой благодарности к детективу.
Мимо моего убежища в сторону гостиной стремительно прошагал Алекс - я слышала его голос:
- Двое в сад, скажите Бену, чтобы приготовил машину, Инес отправьте к Марии, пусть закроется с ней наверху и сидит, не отлучаясь!..
Ага, значит, горничная сейчас побежит наверх, караулить пленницу, а пленницы нет - сбежала. У меня больше нет времени. Оставаться в чулане нельзя - меня найдут максимум через полчаса. К тому же, мне просто необходимо попасть в кабинет... Теперь уже не для того, чтобы подслушивать, о чем будут говорить мои враги. Мне нужно понять, существует ли на самом деле завещание моего папеньки, и, если получится, выкрасть его.
Сердце колотилось в моей груди, как птичка. Суматоха в коридоре, похоже, улеглась - теперь шаги и голоса звучали тише и дальше. Я самую капельку приоткрыла дверь чулана и посмотрела в щелку между петлями. Слава Богу, кажется, никого.
Просочившись наружу, я на цыпочках побежала в сторону кабинета. Дверь комнаты охраны теперь была закрыта, и телевизор выключен. Мне казалось, что мои легкие шаги звучат в тишине коридора слишком громко. Наконец дверь кабинета сверкнула передо мной своей начищенной медной ручкой, и я протянула руку, чтобы ее повернуть.
Стоп! А если там кто-то есть?..
Оглянувшись, я приникла к замочной скважине. В маленьком отверстии, в котором, к счастью, отсутствовал ключ, я увидела краешек стола и там, на столе, какие-то бумаги. Увидев их, я забыла про всякую осторожность, распахнула дверь и вбежала в кабинет. Во мгновение ока очутившись у стола, я схватила раскрытую кожаную папку. Есть!.. Это оно. Выглядит подлинным. Печати, подписи - все на месте. Не раздумывая, я засунула папку за пазуху и, придерживая ее рукой, чтобы не вывалилась, устремилась к двери.
В этот момент какое-то движение справа привлекло мое внимание. Я резко обернулась.
У высокого окна стоял Энди Саарен и смотрел на меня во все глаза. Молча.
Откуда он здесь взялся? Неужели все время так и стоял у окна?..
Я глубоко вздохнула и попятилась. Он не делал попытки меня схватить, но было абсолютно понятно, что ему, с его длинными ногами, ничего не стоит сделать один-единственный шаг - и я буду у него в руках.
Я попятилась еще немного и почувствовала за спиной дверь, которую даже не прикрыла, вбегая в кабинет. Если бы был ключ!.. Возможно, я бы успела выскочить и запереть дверь за собой. Какое-то время ему понадобилось бы, чтобы сломать это препятствие, а я бы как раз успела убежать. Но, увы, ключа не было. В этом чертовом доме в коридоре не валялось ни одной швабры, метлы или еще чего-нибудь, пригодного для запирания.
Энди по-прежнему молчал и не гнался за мной. Что его до такой степени поразило? То, что я так быстро очухалась после якобы проглоченного наркотика? Или то, что у меня хватило смелости и нахальства проникнуть в кабинет и стащить папку? Мне было наплевать - я должна была уносить ноги. И я рванулась с места, как хороший спринтер.
Пока он не опомнился, следовало куда-то исчезнуть, поэтому я сделала то, что на моем месте сделала бы любая женщина: открыла первую попавшуюся дверь и, увидев ведущие вниз ступеньки, запрыгала по ним куда-то в темноту.
В голове у меня было очень мало мыслей в ту секунду. Меня вело какое-то подобие инстинкта, утверждавшего, что в любом помещении, будь то прачечная, кухня, комната прислуги или подвал, должны быть окна. Значит, я смогу вылезти в окно. На улице ночь. Костюмчик на мне серенький, сниму белые тапочки - и никто не заметит меня в темноте...
Ступеньки кончились, передо мной была тяжелая дверь.
Тупик?.. Но в замочной скважине торчал древний ключ. Я, не раздумывая, повернула его и толкнула тяжелую дверь.
Видимо, раньше это помещение использовалось в качестве ледника - там было холодно, пусто, с потолка свисали крючья для колбас и мяса. И на одном из этих крючьев... О, Господи!.. Ноги у меня подкосились, и я сползла по стенке вниз. Сидя на полу и стуча зубами, я смотрела на человека, подвешенного на мясном крюке. Руки и ноги у него были связаны, грязная окровавленная голова свешивалась на грудь. На нем были одни изорванные джинсы, и голый торс был весь покрыт коркой засохшей крови. Я не знала, жив он или мертв, но я должна была встать и убедиться.
"Вставай!" - приказала я себе и встала, едва держась на ногах, плача от страха, подошла к висящему, вытянулась на цыпочках и приподняла его голову.
За моей спиной раздался приглушенный вскрик. Я вздрогнула и оглянулась через плечо: в дверях стоял Энди Саарен. Его глаза выглядели совершенно черными в свете тусклой подвальной лампочки. Он сделал пару стремительных шагов, я отшатнулась, но он не обратил на меня внимания. Схватив голову подвешенного двумя руками, он заглянул в его лицо, и я услышала, как скрипнули его зубы.
Не глядя на меня, Энди начал возиться с веревками и крюком. Я поняла, что он хочет снять подвешенного, и решила, что мне здесь больше нечего делать. Не спуская глаз с Энди, я стала отступать к двери, но в этот момент он повернулся и сказал сквозь зубы:
- Ну, что стоишь? Помоги!..

    ..^..



Высказаться?

© Вера Вольф