Вечерний Гондольер | Библиотека


Евгений Никитин



 

 Зарисовка

Вот город. Он пропитан дождевой
водой. Он дышит сквозняком и пеплом.
Он сушит на веревке бельевой
дома, а сам   чудак   едва живой,
присел курить на пне оторопелом.

В одной из самых теплых местных нор
была семья   рисунок карандашный.
Я помню их бесперебойный спор,
бумажный запах папиросных штор
и косвенной тоски, пустой и страшной.

Ментов и птиц пугая невзначай,
пощелкивая тростью суковатой,
однажды к ним сквозняк придет на чай,
на нищего похожий скрипача,
простуженный, седой, придурковатый.

Он ставни земляные распахнет,
и что увидит? Темную каморку,
где бобылем облезлый крот живет,
что корку по нечетным дням жует
и челюсть перед сном кладет на полку.

Почему я люблю

Вижу: тянется ветвь неуклюже,
рвет коры отсыревший корсет,
и топорщится в угольной луже
теплый, щуплый, соломенный свет,

по каемке бежит, по каемке,
как девчонки шальной язычок,
и внезапно ныряет в потемки 
черный пруд   торопливый зрачок,

где у старого графа-бедняги
стая ангелов и бесенят,
где лежат затонувшие шпаги,
что семейные тайны хранят

Эх, вина   белена-белладонна,
к черту вешней тоски портвешок!
Я сегодня лицо и ладони
о ладони любимой обжег.

Поцелую медовые плечи
и сожгу золотую петлю.
Никогда никому не отвечу
на вопрос, почему я люблю:

это просто серьезная вера.
Верю: в лилии и лебедей,
наготу вороватого ветра
и беспечных, как звери, людей.


Тишина

видимо белое просо
кончилось на небесах
день словно мертвая проза
или скупая слеза

дрыхнут снежинки на шляпах
зябнут как листья рубли
в жизни присутствует запах
оцепенелой земли

стали бесстрастней и выше
вежды жилищ и больниц
вновь обзаводятся крыши
черными пешками птиц

ныне совсем постарела
сухонькая тишина
прячет точеное тело
тихо бежит от меня

в дуплах древесных таится
лужу до донышка пьет
пялит пустые глазницы
мышку под лестницей ждет

липам пеняет на старость
вовсе отбилась от рук
все что поэту осталось
это беспомощный звук

что за дурацкая поза?
звуки   для праздных писак!
видимо, мертвая проза
кончилась на небесах.


Вот бумага, перо и перчатка...

Вот бумага, перо и перчатка,
есть рапира и старый мушкет.
Только не оставляй отпечатка,
не заляпай блестящий паркет!

Их притворная песнь удалая
и румянец резиновых щек,
гулко в третье ребро ударяет
глянцевитый китайский божок

Но тускнеет сердец позолота,
если слово в гортани горчит,
по-кленовьи клевещет на что-то
и на рыбьем наречьи молчит.

Мы другие: копыта, и сера,
и ботфорты в дорожной пыли 
нипочем, если теплится вера.
Оттого мы друг друга нашли.

Перебитые лапы омелы.
Полынья. Ты целуешь меня,
пожирателя ломкого мела
в школе для озорных оленят.

Веришь, очи детей не умеют
лгать. Как ясен их смех и жесток!
Потому перед ним каменеют
те, кто выбрал удобный шесток.

Колыбельная для Кати

Расскажи про белого бычка,
ветка в тимирязевском лесу...
воздух держит катю на весу,
огонек-сестренку светлячка.

на таможне финской чур, молчок 
девочка с косой и рюкзачок.
пальма контрабандная внутри.
дома черный чай и сухари.

шесть рублей шуршали в кошельке,
звездочка взошла на потолке.

* * *

Клен, каштан и сакура в цвету.
я возник, подрос, завел жильца...
а со стен осыпалась пыльца:
скоро осень   чую за версту.

слышу, словно старый самурай,
топот паучонка, трепет свай,
катю с книжкой, коготки кота.
и запоминаю навсегда.

у меня на третьем этаже
стол, на нем конфета в парандже...


Гроза

Гроза. Перекресток дорог.
Потраченных слов перекресток.
Разбух городишко, продрог
и зол без причин, как подросток.

Усердный небесный факир
швыряет карманные копья:
вот-вот опрокинется мир
на туч ошалелые хлопья.

А крыш черепица скрипит
и крошится камень спросонок...
Ослепший на время пиит,
как брошенный в воду котенок.

Надвинулась мгла. Тут и там
грядущих поступков ловушки.
Крадется за мной по пятам
вина, ожидая просушки.

Не смотрят в глаза фонари,
и сам я страшусь обнаружить,
как что-то ржавеет внутри,
хотя непогода снаружи.


Осень

Внезапное утро - обман
ушли голоса, кутерьма
торчат сиротливо дома
из куч золоченого сора

Итоги нелепого спора

А ворон на ветке размяк
и слушает без суматохи
как осоловело сквозняк
свистит, промерзая на вдохе

Последняя песня эпохи

 

 

 


Ire in secula

Перестук деревянных шпаг
И, реликтом эпохи ржавой,
Наш восставший из мертвых парк.

Было кладбище, да снесли,
И во имя иной державы
Понастроили костыли:

Водоем, карусели шаг
За шагом там вырос парк
И ребята с букетом шпаг.

Все ушло, непонятно как:

Вот гранитной стопы кусок,
Вот скелет карусели ржавой
Голым локтем проткнул песок...

Может быть потому, что ил
Водоема скрывает жабры
Предков парка   камней, могил?

Ну а мы повзрослели. Шаг
За шагом теряет смак
Мушкетерство. Но там, где парк

Проросли стебельки от шпаг.

Несталкинг

Ты слышишь серебристого сверчка,
дыхание монашки у обрыва...
Вдали стихает хор ее сестер.

Взращен тобой на паперти зрачка
огромный парк, где кедр неторопливо
тугую тень над нами распростер.

Тем временем, мне зябко и смешно.
Звенит ключа-ми-мо-края соседка,
гудит трамвай, внутри молчит старик.

Твое не занавешено окно.
Блестит в ладошке желтая таблетка.
А лето покидает материк.

 



Скобки

Я начал замечать: мой добрый друг
становится печальней и прозрачней.
Просвечивают шляпа и сюртук,
и как бы автор ни был близорук,
а в легких ясно виден дым табачный.

Не прячет воровато друг лица:
сквозь стенки черепной его коробки
я наблюдаю ветку и птенца,
рекламный щит, прилавок, продавца;
я мысленно беру все это в скобки.

Он тихо-тихо таял с детских лет,
но - оболочкой, а не сердцевиной.
Пустяк - исчезли кожа и скелет,
не в этом суть. Мучительный секрет,
загадка в том, что сердце, сердце видно!

А я, напротив, становлюсь плотней -
булыжник в череде других камней.


Поза и падение

Закрой тетрадь и глянь в окно.
Вот клён.
Он нем и наг. Но перенёс морозы.
Здесь   не снобизм бесчувственных колонн:
Он жив и дышит.
Это   выше позы.

Ты ощути
шершавую кору
неопытной
ледышкою-ладошкой.
Но прикоснись ко мне
и я умру.
Испуганно. Без слов. Не понарошку.

Я не вернусь
по утренней росе:
когда-нибудь,
тряхнув нажитым зобом,
вдруг постигаешь   стали слишком все
высокомерны
и высоколобы.

Падение. Полёт. Земля. Аминь...
На донышке себя  
кладбище истин.
Так
упорхнёт
тетрадный лист в камин,
а в лужу  
золотой кленовый листик.


О дворниках и пчелах

Я притащу тебе в кармане пчел -
Приправу, устаревшую порядком:
Ноябрь нас давно до дыр прочел,
Но дышит в строчках мир тепличных пчел
Сентиментальным солнечным придатком.

Твоя щепотка лета - в снег и лед
Прохожих заряжает солнцепеком.
Меж тем ты вновь пускаешься в полет
С охапкой звонких строф - про ломкий лед,
Пленительных бездонной подоплекой.

Ты неподдельна. Мне, к примеру, туч
Не передать ни чуточку похоже.
Поделки суть проделки - вот мой ключ...
Чу! дворники посыпались из туч
На головы задумчивым прохожим.


Чернушное

утром сшибаю в зевоте
неба размокший колпак.
шустро соседи выводят
яйцеголовых собак.

кто-то урчит и гундосит
в сером нутро у метро.
сплюнет и снова уносит
в солнечный город зеро.

где ты, москва-бузотерка?
точит пластмассовый зуб,
пьет родниковую хлорку,
ест из пакетика суп.

нет на тебя крысолова
больно кусаю кулак.
ночью надвинули снова
неба холодный колпак.



Грибник

Рыдал водопровод. Чернел асфальт покорно,
На проводах висел разгорячённый звук,
Вздувались хлопья туч прокуренным попкорном,
На ветке чистил грач потрепанный сюртук.

И грянул громовой удар. Громадный город
Уколот вспышкой был в затекшее ребро.
Он вздрогнул и поднял многоэтажный ворот.
А под землей сопел стальной паук метро.

И ливень, словно плеть, обрушился на крыши,
Взломал и разметал крапленые зонты,
И люди от воды набухли, стали выше,
Прищурились на нас с дурацкой высоты,

Но мы-то знали   вот придет за ними скоро
Грибник и подберет того, кто перерос,
И унесет в другой, чужой и страшный город,
И выставит на стол пунцовый кальвадос.


Память

Из-под земли восстал пустой вокзал,
как саранча, нахлынули окурки,
а я у кассы медленно вмерзал
в чешуйки штукатурки.

Клочки газет, листва   все поднялось
и понеслось   чумазое цунами,
на скрытую наверчивая ось
тот мир, где пацанами

мы колесили - рытвины, жара,
и тополя   облупленные свечи,
и девушек соседнего двора
оливковые плечи,

и пыль, повсюду пыль и шелуха,
лузга, такие черненькие шкурки,
икарусы ворочают меха 
квадратные придурки 

они все ждут   я поднимусь на борт,
я отшвырну вчерашний день бедовый:
марш-марш туда, где люди из реторт
сосут глинтвейн вишневый.


Я помню переполненный вокзал:
как пчел орда, неслись вокруг окурки,
а в сумерках я медленно восстал
из ломкой штукатурки,

и сделал шаг, потом   в сиденье вмят 
листал словарь, слюнявил разговорник...
А вслед смотрел, как десять негритят,
поселок-беспризорник.

 

 

 

    ..^..



Высказаться?

© Евгений Никитин