Вечерний Гондольер | Библиотека


Родомысл - литературно-художественный и публицистический журнал

Об авторе.

Эдгар БАРТЕНЕВ
(Казань)


Родился в 1966 году. Более 10 лет работал врачом. Закончил высшие курсы режиссеров и сценаристов в Москве (мастерская Алексея Германа) и в разных углах света снимает кино.
Кинематографические работы неоднократно отмечались на международных фестивалях. Живет попеременно в Арктике, Франции и Казани. Женат. Трое детей. Книги пишет "в стол".



Эдгар БАРТЕНЕВ


СТИХОТВОРЕНИЯ

 

  •  Колыма
  •  Китеж
  •  "Дирижабль моя, какая ты!..."
  •  МАРИЯ
  •  СТРУГ
  •  "Я горел среди полыни..."
  •  МАСТЕР

 



Колыма 

Расскажи о вечере, о прекрасном вечере,
о гранатах с трещинами лая вдалеке.
Дерево заката плачет птицей вещею.
Рыбы горлом хлопают в медленной реке. 

Выжидают слабые: будет лёд из ландышей,
будет чем изрезаться первому коньку.
Вечер гнется радугой и берется за души,
как за стебли влажные, клянча огоньку. 

Грифельно отточены крылья мертвой бабочки.
Не спастись от гибели спичечным теплом.
Вот и пьют по кругу ватное из лампочек...
А слабейший спящий снарядил паром. 

И ходило Это вверх и вниз, как дятелко,
с помощью корыта, троса, горбунка,
словно керосинка в слабом спящем спятила,
лопнула, взорвавшись, грудой молока. 

Завозились звезды, отверзая глазоньки,
и кометы ласточками расстригали высь.
Похмеляться вышел сам Господь из мазанки.
Петушков космических гребешки зажглись. 

Залетали сильные - стало слабым ветрено,
стали рыбы цыпочками мерить мелкоту.
Двинуться гурьбою, дворами и рассветами,
к переправе пьяненьким стало вмоготу. 

И пошли с дрекольями, одинокой тыщенкой,
несусветно вопленой, душами гремя.
Ночь в худой дерюге волочилась нищенкой.
Шло косое племя с гною в полымя. 

"Рассказать о вечере, о прекрасном вечере, -
загорланил кормщик, тронувшись с ума, -
тем прекрасным вечером помирают певчие,
медленные луны катит Колыма..." 

    ..^..




Китеж 

Колокола домов и пузыри дерев -
внутри дождя, как бы нефрит в медузе,
летучий тротуар, станцованный до дыр,
и что-то в головах, запутанное в узел,
в глазах мальки, и зонтики что лавры,
ручные часики как лошади несут, -
утопленник любви, плакучая тиара,
неверный Китеж-град, творящий самосуд:
должна войти вода во все зрачки и камни,
во всякий дом войти, во всякую постель,
восстать на площадях рыдающим распятьем -
кастальский дождь, лоза, монументальный лель.
О, с безымянным город обручи:
он девочка, оправленный в скакалку!
В дверях, что отпирают все ключи, -
кормить с ладоней ветреных русалок...
Их губы знают толк в шептаньи гальки
и страх пропасть под скрипки рыбаков.
Сведенный в душу, как медяк на кальку, -
град, падший в золото и грифель облаков.
Он шаткая слеза и пламенный колодезь,
презревший сруб и твердь, он лестница в любовь!
Дается с кровью даже белый лотос.
Наряд, любимая, и гребень приготовь... 

    ..^..




* * * 

Дирижабль моя, какая ты!
Слоняешься баобабово.
Не прощу хулиганам твоей красоты,
а ученым - твоей параболы.
Чего много в тебе? Какой листвы?
Каштана? Самшита? Вереска?
Мне из мчащегося окна медленные кусты
царапали морду, косую от хереса.
Я о тебе задумался, какая ты
бываешь неисчислимо пьянительная.
О тебе вавилоновые столбы
ржали в сумерках убедительно.
Гляделся пристальный люд,
пропахший костром и луком,
пуская жар из подвязанных блюд
с картошкой, яйцами, супом.
Кому - рубашку, кому - шнурки,
кому - запонку, кому - душу, -
всё отдал за добро руки
полустаночных этих пурушей.
Я одной тебя трушу, сучка...
Ты торчишь поперек небес,
звездами-паданцами отсчитывая получку -
не за то ли, что я терпеливый малец?
Хочешь, я буду мерзавцем ради тебя,
как ты стала продажною ради другого?
Хочешь, порву этот мир к чертям?
Сифилитиком стану или задом коровы?
Тебя одну пленить у меня есть право,
и не любить никого - такое же.
Отчего же ты всеми винтами для всех - дирижабль,
и только я один для тебя - напрасная рожа?
Вот, гляди, я содрал с себя кожу,
вот я глотку выправил на манер гобоя.
Вот, гляди, уж и нет меня. Кто же
тогда будет стыдиться твоей наготою?
Кто будет ходить за тобой с чулками
и забрызгивать грудь твою грязью,
заслонять тебя, как дождем, руками,
выколов зенки себе, чтобы не сглазить?
Пусть я буду тебя корить
и плевать в тебя чем попало, -
меня трудно остановить,
когда ты для меня пропала. 

    ..^..




МАРИЯ 

Ливень, месса, втихомолку -
К лику лик, шальная челка
Крестит веко, отпадая
Ото лба. Собачек стая
Вьется-вьется под ногами -
Это дождь шевелит камни,
Это камни оживают:
Розовеют, мокнут, лают.
Я хочу в обитель, Боже...
Эта молния по коже - 
Сад, кочующая роза.
Виноградарь я, ты - лоза... 
В складках рясы, в зимней келье,
Мне тебя сверчки напели.
Мне в молитве губы-свитки
О тебе шептали в пытке
Жженья. В неге отреченья
Я ловил твое свеченье -
Блики на стекле киота.
Я был праведнее Лота...
Море, жемчуг в клюве чайки,
Скрип повозки, плач гречанки,
В волнах пляшущие дыни.
Кто наложит епитимью
На зарю за жажду Девы,
На творение, на Еву?..
Дождь иссяк, как древо в осень.
В волосах - востока просинь.
Солнце льет на скалы кадмий.
В щеки раковин прохладных
Прячут рыбы пламя перьев,
И медузы, очи вперив
В небеса, внимают Богу.
Как мучительна эклога -
Песнь для тисовой свирели...
Амбра - жертвою на теле.
Поцелуй твой мне - акафист,
Иисус мой... Но и Вакх есть!
Руки ищут, щеки рдяны.
Кипарисы в небо тянут
Пальцы, кольца, копья, свечи,
Минареты тайной речи,- 
Соловьи в них - муэдзины:
Славя сумрак древесины,
Ждут луны льняных касаний,
Бирюзовых трав, скитаний
Волн, янтарно просветленных,
Тел купальщиц утомленных.
В эту ночь, как в душный клевер,
Мы уйдем, и чуткий веер
Нежно вспыхнувшей зарницы
Свежестью плеснет на лица,
Стиснет плечи... В робком мире -
Мы с тобой одни, Мария... 

    ..^..




СТРУГ 

Я выстругал книгу за сорок столетий
и выставил иву над нею гулять.
Косяк стеклянистых сардин, а не листья.
Не невод, а солнце. Сквозняк, а не снасть. 

Зачем эта книга и дряхлые строки?
Зачем эта стража с червями в коре?
И нежность из горла прекраснее волка?
И ласточка в сердце с оливком в руке? 

В земле все страницы, как труп летописца.
Зародыш травы вместо точки стоит.
И смятые, стертые, страшные лица
надтреснуты святцей, что днища корыт. 

А книга лежит, помаленьку вздыхая.
А ива собакой над нею кружит.
Стрекозы, как лютни, крылами махают -
и музыка... Бах камышами шуршит. 

Я выстругал книгу за сорок столетий.
Бывало легко мне, но чаще корпел.
Глаза летописца - ведь беглые дети,
ведь палки среди лягушачьих капелл. 

Вам сердце стучало ль своей деревяшкой?
И кровь чужака не шибала в ноздрю?..
(Но это нельзя рассовать по кармашкам,
и с этим не шляются к Поводырю.) 

По воздуху пустим корявую книгу,
по тучам сохатым, по спинам орлов,
и все деревянные, черные лики
подымем как гончую тьму парусов. 

Крылаты страницы, но нету в них смысла.
Косулями буквы срываются с крыл.
Господь, потрясая пустым коромыслом,
неслыханным матом по-свойски корил. 

"Мы есть, - отвечали, - прими, не побрезгуй.
Мы радость Твоя, и печаль, и собор".
Он книгу захлопнул, сказавшись нетрезвым,
и выжал слезу, вточь душистый кагор... 

Я выстругал книгу, крепки ее доски,
я снов не жалел, ни тебя, ни себя -
отдал на базаре за чьи-то обноски.
В палящую стужу. Отдал. Не скорбя. 

    ..^..




* * * 

Я горел среди полыни,
будто веточка соломы.
Поезда ходили в мыле.
Свод был звёздами заплёван. 

И - не рёбер, ни дыханья,
только ногти в чёрных ступнях,
да мозоли, в полыханьи,
в кровь заласкивали клубни. 

От земли воняло жизнью,
копошилось и летало.
Жирный дуб вдали - как грыжа.
На дыбы трава привстала. 

Позвонки ломали мраку
серафимы семафоров,
и стремглав к всеместным лакам
рвались перхотные воры: 

нереиды и ночницы,
зажигательные моли…
Коли Лазарю не спится -
значит, жив, и значит, болен. 

Снова жмурки, песнь чесотки,
и цистерны с жидким хлебом;
чьи-то мокрые колготки
перерезаны, как нервы… 

Вот горю. Мне умереть бы.
Я пришёл за этим, Авва.
Не залижешь раны плетью.
Подари мне смерть, как славу. 

Мне хотеть уж неохота.
всяк меня кузнечик топчет…
Что Ты скалишься зевотой?
Надоел Тебе я, Отче? 

Ноги, ноги, всюду ноги -
чтоб топтать Тебя, как нежить?
Стал один, а было - боги.
Было проще. Легче. Реже. 

Я слеза Твоя, не так ли?
Вот, утри её скорее.
Я горю, я тёпл, я пакля,
но волшебней ли пырея? 

    ..^..




МАСТЕР 

Али Г. Гасан-заде 

Рыбы Хазарского моря кормили его с ладоней. 
Гремела в нем солончаками кровь. 
Глаз красота земляная - матери ручная работа. 
Ребенком он слушал овец, поющих на скалах. 
Кидал камушком в кавказских чертиков. 
Внезапно он стал большим, с тугим животом, 
покровителем слабых, ушастых детей. 
Он мог сделаться пауком, плетущим звуки. 
Уловленных в сеть обкатывал во рту, 
словно камушек золотой с веселыми чертиками, 
играл, любил и выпускал на волю, 
уже с крылышками, уже с ножками, - 
уже цветущее око, как бабочка Саят-Новы. 
Звуки существуют на самом краю крови, 
у пропасти виска и вилорогой ресницы. 
В глазах Мастера - Хазарское море, 
орава камней, сны чинных невест Кавказа, 
на месте зрачка - нерукотворное ухо младенца, 
смуглое, как в марте морская вода. 
Я писал с ним картину. 
Он добавил в нее звуки, 
потом поехал в Амстердам, 
слушать незнакомую землю. 


    ..^..



Высказаться?

© Эдгар БАРТЕНЕВ