Вечерний Гондольер | Библиотека


Дан Маркович


Монолог

Продолжение. Начало – в номере 139.

 

 

Г Л А В А   Ч Е Т В Е Р Т А Я

 

ТРИ  ПЛЮС  ДВА

 

1

 

События этого года оказались переломными, вернее, с них начался основной перелом в моей жизни. Годами во мне копилось раздражение, недовольство собой, скрытое, подспудное. Я уставал от постоянного напряжения и не понимал, в чем дело. Я привык сопротивляться, преодолевать, и стыдился своей слабости. Другой жизни, когда все легко и весело, я себе не представлял, и осуждал тех, кто так живет. Я считал, что стыдно жить бездумно и ниже своих возможностей. Легко могут жить только гении, великие люди, я читал о них. Остальные должны достигать своих вершин постоянным трудом.

К этому году, если б я умел, то мог бы подвести кое-какие итоги.

Все мои попытки «подправить» свою жизнь - улучшить образование, заняться другими задачами - закончились провалом. Я не мог сдвинуться с места и упрямо бился головой о стену. Теперь я это вижу, а тогда... что-то чувствовал, иногда так казалось - в  минуты крайней усталости, после очередной неудачи. Внешне все выглядело иначе: я, по нашим понятиям, если не процветал, то делал благополучную и вполне «доброкачественную» академическую карьеру. То, что меня не любила власть, в этих кругах считалось естественным. Главное, что я был умным, знающим и способным исследователем. Я постоянно придумывал что-то новенькое, не очень крупное, но вполне симпатичное и умное.

 

2

 

Все началось просто и совершенно неубедительно. Можно сказать, анекдотически просто. И смешно.

Я в те годы напивался. Нечасто, но каждый раз, когда предоставлялся случай. Этих возможностей я не искал, не думал о них, но если передо мной возникала бутылка и вкусная еда, сдерживаться не мог и не желал - зверел и меры не знал. На следующий день чувствовал прозрачную ясность в голове, полное блаженство, тишину и облегчение, и никогда не хотел снова выпить.

К еде у меня всегда было особое отношение. Пожалуй, это самое чистое наслаждение, которое я испытывал в жизни. По силе ощущений, может, и уступает любви, но превосходит во всем остальном: никого не вовлекаешь в свои дела, не причиняешь страданий, не притворяешься, не обманываешь... и себя не обманываешь тоже. И всегда сам расплачиваешься за свои безумства... Пил же я в основном из-за вкусной еды: после первой рюмки мой аппетит становился просто чудовищным, и я обожал это состояние ненасытности. Но вернемся к тому вечеру.

Тогда я напился у своего приятеля. Там была одна женщина, его соседка. Я был немного знаком с ней, но редко разговаривал. Мы провели с ней ночь, потом еще и еще. Жена с ребенком были в Таллинне, так что у нас было время.

Это была случайная встреча. Она абсолютно не подходила мне для серьезных отношений. Она была привлекательной, доброй, но темной женщиной...  неразвитая, ограниченная... К тому же у нее был ребенок, который мне не нравился.

Я не могу сказать про себя - «люблю детей». Они для меня не «цветы жизни», а маленькие еще не выросшие люди, имеющие приятные и неприятные черты, как и взрослые. Конечно, они сильней меняются, их можно воспитать - удержать на поводке дурное, окружить вниманием хорошее... но это занятие меня раздражает, я терпеть не могу повторять то, что мне хорошо известно, тем более, в кого-то «вдалбливать». У меня нет ни воспитательского, ни просветительского «зуда»... Так вот, о детях. Если я люблю ребенка, то беспомощен перед ним. Так же, как и перед взрослым человеком, к которому испытываю это чувство. Тогда из меня можно вить веревки. Только крайние обстоятельства могут заставить меня проявить решительность и силу, которые у меня имеются. Но если мне ребенок не нравится, я не хочу иметь с ним дела, так же как с неприятными мне взрослыми людьми. Этот ребенок не нравился мне, вот и все, ничего плохого о нем сказать не могу. А женщина...

По своей темноте она, к примеру, верила, что евреи пьют кровь христианских младенцев, хотя относила это к каким-то «другим» евреям. Но весь ее интеллектуальный багаж меня просто не интересовал, и ничего не интересовало, кроме простых физических свойств. Мне было все равно, что она думает и вообще что за человек. Она была нужна мне, и все. Я был как предрасположенный к наркотику человек, который почти случайно наткнулся на этот яд - и тут же безнадежно влип. Это были сексуальные отношения в чистой виде, не замутненные, не осложненные почти ничем. Непреодолимое бездумное тяготение. Иногда мне приходилось прикрывать его словами, но, к моему удовольствию, нечасто и необязательно. Можно назвать это «наваждением», но название ни о чем не говорит. Я чувствовал, что умру, если вечером не буду у нее. Ничто не могло бы меня удержать. Отрежь мне ногу или руку, я бы все равно пополз туда. Мне нужно было быть с ней, а все остальное пусть летит к черту.

Конечно, сказалось то, что я много лет жил с нелюбимой женщиной. Но и сейчас я не любил. До брака у меня было искренное глубокое чувство, и я знал, как  это может быть у меня. Но я не могу объяснить свое «безумие» и чисто сексуальными причинами, думаю, были более глубокие корни. Я ушел, убежал от надвигающихся на меня сложностей. Жизнь шла куда-то «не туда», смутно я это чувствовал. Смутно, иногда, но все равно, значит, внутренняя работа уже шла. Я не знал, что предпринять, не видел пути, равноценного науке. Мне нужен был своего рода «тайм-аут» - отойти, оглядеться, передохнуть... Теперь мне легко видеть все это, а тогда я просто испытывал непреодолимое влечение, страсть, и ни о чем не думал.

 

3

 

У меня в мыслях не было скрывать наши отношения. Я разгуливал со своей любовницей по улицам, и скоро жена знала обо всем. Наступил период тягостных ночных объяснений, скандалов, потом уговоров, слез, потом снова начались угрозы... Моя жена была волевой женщиной и прибегала к разным хитростям и нажиму, чтобы удержать меня... В то же лето я развелся, сделал это грубо и жестоко. Я знал, что оставляю дочь, что потеряю ее навсегда. Это было моей постоянной болью несколько лет. Я живо представлял себе ее, одну, то у окна, то больную, она лежит и думает обо мне, зовет... Но и это не могло меня удержать. Я должен был сейчас же освободиться!..

Надо сказать, идея развода была полностью моя, так же как вся эта лихорадочная спешка. Я жил в другой семье и мог не так уж спешить. Но мне нужно было окончательно разорвать все связи с прошлым, все путы,  это было важней всего!     Я ощущал их физически: когда я думал о том, что жена может удержать меня, то начинал задыхаться, сердце колотилось, я был в бешенстве от одной только мысли, что не свободен, и кто-то может решать за меня!

Как быстро это нетерпение пришло на смену сумрачной подавленности, самообладанию и чувству долга!.. Такое же бешенство, да еще пополам со страхом, я испытал раньше только в тюрьме, на очных ставках со своим сотрудником, который сидел «за литературу» и всех своих знакомых «заложил». В Бутырской тюрьме широкие чистые коридоры, каменный пол, тишина, красивые, как на подбор, фигуристые женщины-надсмотрщицы... Я сразу запросился в туалет. Вернее, я не успел даже спросить, как мне с улыбкой указали направление. Оказывается, туда сразу же устремляются все свидетели. Потом несколько часов я сидел, оставленный в одиночестве, и смотрел в стену. Вырваться на свободу! - вот что крутилось у меня в голове, - только бы вырваться... Вот почти так же, теперь, перед разводом я не мог ждать ни минуты, ни единого лишнего дня, с ужасом думал, что судья может отложить процесс или вообще не разведет нас... Покончить со старым - моя вечная страсть.

Во мне жил страх, что я не смогу это сделать, и тогда ВСЕ останется так, как есть. «Все» - было гораздо больше, чем жизнь с прежней женой. Я имел в виду именно ВСЕ. Я так чувствовал: или все будет разрушено, или все останется на своих местах. Я должен начать новую жизнь, она будет совершенно другой. Я буду жить простой физической жизнью, а остальное... как-нибудь... там посмотрим... Сначала разрушить до основания, а дальше... «Дальше» только маячило на границе сознания. Будущее было неопределенным, но когда это меня мучило? Было жаркое лето 72-го года, и я не думал ни о чем, кроме своей страсти, и как бы скорей отделаться от прежнего брака.

 

4

 

Может быть, с тех пор, а может, так было всегда, только я не замечал - мне становится легко, когда я понимаю, что никто не думает обо мне, не мучается из-за меня. Я хочу, чтобы меня забывали легко и безболезненно. Мне не нужны дотошные заботы, усиленное внимание, преувеличенные страсти вокруг моей персоны. Я жил своей жизнью, и хочу, чтобы так же жили другие люди: не теряя из-за меня ни своего достоинства, ни мужества, ни желания жить. Я хочу уважения к жизни - и к своей, и к любой, вот главное: уважения. А в тяжелые минуты мне нужно собраться и встречать беду одному, тогда мне легче бороться. Память только мешает мне, мысли о других расслабляют... Конечно, здесь есть глубокая, в крови, гордыня - я должен быть сильным... или по крайней мере казаться таким. Никто не должен увидеть, что я слаб, труслив, что мне тяжело, что я не сумел сделать того, что хотел.

Но это одна сторона. В то же время я всю жизнь кого-то любил... или что-то: женщин, свое дело, свои игрушки... Никогда не жил без любви и интереса. Я целиком был поглощен своим чувством... и слеп по отношению к реальности, к другому человеку!..  Любовь - это страсть вместе с сочувствием, жалостью к чужой жизни, к ее загадке. Сочувствие невозможно без внимания, прикованности взгляда. Но мой взгляд был всегда в себе. Иногда я казался себе каторжником, прикованным к тяжелой колоде... Поэтому я должен был прочувствовать чужую жизнь как часть своей. Только тогда я мог сочувствовать - и любить, жалеть. Я должен был СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ. Я сочувствовал даже неживым своим помощникам-приборам - одухотворял их, придумывал им судьбу. То же я делал при общении с людьми... и потому мало что понимал в них. Больше того, считал, что понять невозможно, потому что другой - это другой, и все его мысли и нервы, кости и жилы - его, а не твои. Чтобы любить - надо уметь придумать!

Страсть, и сочувствие к чужой жизни... Мне знакомы оба эти чувства, но так часто они были разделены!

А в то время я переживал чистую страсть. Если мне скажут, что это «нечто животное», то не скажут ничего. Конечно, животное, потому что мы - звери. И наивысшую радость мне дали минуты физического наслаждения - еда, любовь, ощущение своей силы, подвижности, неутомимости... В те дни два чувства были главными во мне - страсть и жалость: страсть к женщине и жалость к собственному ребенку. Но страсть была гораздо сильней.

 

5

 

Что я помню?.. Опять какие-то отдельные картинки лезут в глаза.

Передняя, везде разбросаны таблетки, с явным умыслом. Жена на диване, стонет, закатив глаза - отравилась перед разводом...

Жаркое пыльное лето. Я иду в суд на развод. Я подавлен, боюсь, что она притащит туда ребенка... Чувствую, что если сегодня не разорву эти узы, то не смогу жить дальше. Перехожу через площадь, у базара, в Серпухове, кашляю - и выплевываю кровяной сгусток. Тупо смотрю на него и тут же забываю. Только бы свобода!.. Меня обязывают выплачивать фантастические алименты, но мне все равно... Через неделю я в Крыму, свободен, ношусь по горам, худ, жилист - и здоров!

Я в магазине, что-то покупаю, рядом детские игрушки. Кто-то дергает меня за куртку. Это моя дочь. После развода я не видел ее несколько месяцев. Она похудела, загорела, выросла, на голове стриженый ежик волос. «Папа, купи корову!» Огромное дурацкое животное, совершенно белое. Никогда не испытывал такой радости от денег - у меня их достаточно, чтобы купить это существо! Покупаю корову, и вижу: жена отнимает ее у дочери и в гневе волочит девочку из магазина. Я тоже ухожу, мне тяжело и досадно.

Дверь в квартиру, в мою!.. Меня не пускают, теща вопит истошным голосом в окно -»милиция!..»

Снова дверь, через узкую щель просовывается рука, подает мне бумажки. Жена обманным путем завладела большей частью моих денег и теперь выдает мне «сдачу». Я голоден, весь в долгах, беру и ухожу...

Вечер, я тихо пробираюсь по темной передней в свою комнату, чтобы не услышал ребенок за стеной... Утром, затаившись, жду, пока дочь не уведут в детский сад. Спал не раздеваясь, жил, притаившись... Страдал ли я? Честно говоря, не помню, и вообще... какими-то неприменимыми к себе - тогдашнему кажутся эти слова. В те дни и месяцы я жил ощущениями. Страсть, страх, ненависть, бешенство, ненасытность, жалость, боль, солнечный ожог... Лето было на редкость слепящим, я буквально впитывал солнце, я почти не ел. Вечная яичница с одиноким оранжевым глазом, ломтик хлеба, вермишелевый суп из бумажных пакетиков, с крошечными катышками соленого мяса... За долгие годы молчания и скованности я впервые ощутил жизнь! Ощущения нахлынули на меня, и я радовался тому, что могу так остро чувствовать все, все, после почти полного бесчувствия... как, наверное, радуется паралитик, когда начинает болеть его кожа. Страдает тот, кто хочет, чтобы было по-другому. Нет, я не страдал. Я впервые, можно сказать, переживал жизнь, которую устроил себе сам.

Через год жена с девочкой уехали, и я никогда больше не видел свою дочь. Я редко вспоминал ее, можно сказать, забыл на годы. Через много лет она написала мне несколько писем. Я прилежно отвечал, но ее интерес быстро угас. И мой тоже. У меня нет даже любопытства - увидеть, поговорить. Я видел фотографию - чужой человек...

Это трудно объяснить, потому что я помню свое страдание в течение тех лет, когда мы пытались ее вылечить и поднять на ноги, мое отчаяние, когда я ее кормил, а она отворачивалась от еды... Острую боль и чувство безнадежности, когда я оставлял ее и ничего изменить не мог... Что-то разорвалось во мне. Мне не хотелось ее больше видеть. Я пережил все, и больше не мог. Я переживаю многие вещи в себе - заранее, представляя их, как они могут быть, смеюсь или плачу сам с собой, а когда подступает реальность, для меня уже все произошло. Когда жена запретила мне общаться с дочерью, я смирился, потому что все это уже пережил, когда лежал на матраце, на полу в своей комнате, а за стеной спала дочь. Я все это уже знал и перечувствовал, отсюда моя нечувствительность в моменты, когда нужно бы чувствовать.

В эти три года все, кроме самых простых чувств, было неважным, незначительным, отошло на обочину. Я хотел так жить вечно и только в последний, третий год, стал уставать и раздражаться. Мы отошли друг от друга, и я остался один. Ненадолго, потому что наступил 75-ый год, еще один всплеск, еще одно лето.

 

6

 

В 75-ом мои чувства были сложней, не сосредоточены целиком на примитивной сексуальности, на физической стороне отношений. Да и не в отношениях с женщинами было дело. Это был пик моего чувственного восприятия мира. Никогда ни до этого, ни после я не чувствовал так остро жизни: все вокруг меня радовало, удивляло, и все, казалось, еще впереди. Мне было тогда 35. И в то же время я был совершеннейшим бездельником, и, по всем собственным представлениям, никак не мог себя уважать: занимается черт знает чем, забросил науку и чему-то радуется!

Я жил уже отдельно, в однокомнатной квартире, наслаждался ее тишиной, чистотой, теплом, пустотой... спал на полу на матраце, потом купил кровать, огромный письменный стол, больше ничего в комнате не было... ел на кухне, сидя на единственном табурете перед узким подоконником, у меня была одна миска, ложка и нож, я готовил себе «салат»- крошил помидоры и смешивал их с творогом... долго спал, читал пустые книги, занимался всерьез упражнениями иогов и добился неплохих результатов в гибкости, много гулял по окрестностям, снова смотрел на женщин...

У меня то и дело возникали, одна за другой, кратковременные, но бурные влюбленности, связи... все это фантастически быстро развивалось - и лопалось. Я влюблялся, хотел жениться... Хватало меня на месяц. Случай благородно «подсунул» мне нескольких хороших женщин, они относились ко мне с нежностью. Они страдали, я страдал... и оставлял их ради нового увлечения. Я никогда так легко и радостно не чувствовал себя, как этим летом, несмотря на постоянные переживания. Мир был ярким, сверкающим, горячим и принимал меня с радостью. Я, привыкший к тому, что за все надо бороться, отстаивать свою свободу, просто легкомысленно жил и наслаждался теплом, летом, едой, своей неутомимостью, женщинами...

Помню, мы с братом Сашей шли от Серпухова домой пешком. Через старый полуразрушенный мост, потом по густой траве, по песку, по берегу реки... Я не чувствовал усталости. Мы пили пиво, впервые за много лет разговаривали без напряженности. Вечером жрали, по другому не скажешь, пельмени, пили водку. Я был ненасытен, водка меня не брала. Жизнь казалась бесконечной. Одно такое лето. Если б его не было, я бы не мог сказать с такой определенностью, как сейчас - я жил!

Осенью я женился на женщине, которая меня заинтересовала. Я был увлечен, но совсем не так, как в предыдущие годы. Мне с ней было интересно. Впервые за долгое время я почувствовал интерес к другому человеку. Это было началом нового этапа.

 

7

 

Что делать дальше - снова встал вопрос, который я отодвигал. Самое смешное то, что я за эти годы, легко и свободно, не придавая никакого значения, сделал несколько неплохих работ. Но в целом, конечно, моя наука топталась на месте. Я не знал, что дальше. И для того, чтобы отложить решение, выдумал писать докторскую диссертацию - подведу черту, разберусь в сделанном и, может быть, осмотрев все с высоты, что-то придумаю. К тому же выиграю время, ведь занятие это почтенное и всем понятное, можно отлынивать от текущей работы, исчезать надолго. Я ездил в Москву, где жила моя новая жена, писал диссертацию и наблюдал жизнь художников. Она была чуждой, непонятной, но привлекала странной свободой, которую люди взяли, не заслужив долгим и трудным путем «восхождения». Решили, что имеют право, и вот так живут. Я же представлял себя истинную свободу только как награду в конце славного пути.

Скоро я увидел, что люди как люди - свои подонки, шарлатаны. тщеславцы и карьеристы, и умные талантливые люди. Им сложней жить, чем «научникам», про которых власть выучила, что нужны. Я твердо знал, что к живописи не способен, и не пытался. Но мне было любопытно и непонятно, по каким же критериям картина «считается» хорошей или плохой, как это можно понять?..

Так, в относительном безделии, прошли два года. Не было сильных бурь и той постоянной тяжести, с которой я привык жить. Я не спеша писал диссертацию, лениво копался на работе, ездил в Москву смотреть на художников... Правда, я чувствовал себя слегка растерянным, но угрызений никаких не было. Можно сказать, впервые в жизни я жил легко, спокойно и интересно.

 

8

 

Что это были за годы - три плюс два, такие разные и все-таки похожие. Первые три были безумием, срывом, праздником - чем угодно. Последующие два - покой и легкость. Главное, что их объединяет: наука потеряла свою ценность, особую власть надо мной. Еще осталось удовольствие от интеллектуальной игры. Хорошее, добротное, умное занятие. Но оно перестало меня волновать. Я уже не мог вкладывать в нее свои чувства, это кончилось. Так или иначе, это должно было произойти. Могло, как у многих, кого я знаю - через усталость, разочарование, цинизм, увлечение мелкими ценностями - деньгами, комфортом... или бытом, семьей, детьми... Я был по-другому воспитан. Произошло другое: вытеснение простыми чувствами, страстями, которые в силу обстоятельств жизни и моего характера, были задвинуты в угол много лет.

Такой поворот оказался естественней для меня, чем глубокое осмысление и дальновидные решения. В сущности я довольно примитивно устроен, «облагораживать» свои инстинкты не умею - с головой ухожу в свое звериное начало. Я просто взорвался и, по закону маятника, качнулся в противоположную сторону. Годами наследие матери, ее волевое, разумное начало господствовало, теперь же проявились черты отца, его чувственный, интуитивный подход к жизни. Новые отношения завладели мной и удерживали свои позиции с такой же силой и решительностью, как прежде разум и наука.

За три года я исчерпал открывшуюся мне другую сторону самого себя, и, чувствуя приближение пустоты, начал метаться. Меня больше устраивала определенность самых простых инстинктов, погруженность в них, чем отсутствие почвы под ногами. Когда я терял увлеченность, веру в особую ценность того, чем занимаюсь, всегда приходил страх. Тогда окружающий мир наступал на меня, со своим вялым равновесием дня и ночи, тухлыми буднями... Как всегда в минуты неопределенности, во мне проявились более тонкие чувства - нежность, сомнения, страх, неуверенность в собственной устойчивости. Я начал метаться от одной женщины к другой, каждой приписывая особые качества, убеждая себя во влюбленности. Наконец, как-то убедил - и попал совсем в другую среду, чуждую мне, но интересную. Наступило краткое равновесие - последующие два года я жил, ничего не требуя от себя, спокойно наслаждаясь самой жизнью, что вовсе мне не присуще.

В эти спокойные два года я, впервые за долгое время, наблюдал жизнь других людей, смотрел из окна автобуса. Мне не хотелось читать. Я мало что запоминал, разве что сам дух  пейзажа. Видел вещи, которые раньше не замечал, и чувствовал себя как бы в новой стране, где все интересно. Мне не нужно было уезжать в другую страну, я уже уехал очень далеко. Я сам себя вышиб из прежней окостеневшей оболочки. Испытав обе стороны себя - противоположные, качнувшись и туда и сюда, я на какое-то время попал в покой.

Я стал видеть свет, цвет, меня привлекали чужие окна, темные садики, лохматые деревья, холмы, дорога... Я везде видел себя - как бы я мог жить вот здесь, или здесь, и все время ставил себя на место тех людей, за которыми следил, проезжая мимо. Я поглощал мир глазами. Наверное, сказалось то, что я ходил к многим художникам, посмотрел за два года уйму картин, ничего в них не понимая.

В конце концов беспокойство догнало меня. Я дописал диссертацию - и увидел, что в сущности ничего не решил, болтаюсь в пространстве без точки опоры. Простые чувства уже не могли удержать меня, я стал чувствовать сложней... и думать. Так я добрался до 1977 года.

 

 

 

 

Г Л А В А   П Я Т А Я

 

Ж И З Н Ь  В Т О Р А Я

 

1

 

Это была нежеланная поездка - я не люблю холод, ледяную воду, избы с душным теплом и острым сквознячком по ногам. Мне претят вздохи, закатывания глаз - «Ах, жизнь в глуши... Как, ты не любишь Север?!» Где искать простоту, если ее нет в себе?.. Как будто, забравшись в промерзшую избу, начнешь жить просто. Я много раз спал на полу, на сквозняке, в грязи, не раздеваясь, обходился хлебом, кормил клопов... и понял, что везде одинаково сложно дойти до полной тишины. Я имею в виду тишину внутри себя. Несколько раз я щедро платил, отвязываясь от людей, отдавая за покой и свободу все, что имел. И все-таки не достиг ни свободы, ни покоя: сам себя догонял, принуждал и мучил много лет. А теперь?.. пожалуй, понял, что «покой и воля» - просто миф: пока жив, их быть не может. Есть движение к ним, угадывается направление - и это уже немало.

Когда я говорю о несвободе, то имею в виду не только и не столько обычные дневные заботы, мелкую суету, тщеславие, злобу, зависть, страх перед властью, принуждением, чужой волей, бессилие перед Случаем... Мы хотим освободиться от всех этих пут, страхов, и жить, как нам нравится. Это чувство естественно, как голод. Жить, как хочется, это немало. Но значит ли это, быть свободным?.. Когда начинаешь жить, как хочется, вот тогда только постигаешь самую безнадежную несвободу - давление собственных барьеров, своих границ.

 

2

 

Итак, я был на Севере, сидел в лодке, взял цветные мелки и нарисовал несколько пейзажей. Это перевернуло мою жизнь. Я увидел, что создал другой мир - целиком, начиная от чистого листа. Это было именно то, чего мне всегда не хватало - сам, от начала и до конца! Приехав домой, я побежал за красками. Заперся, сел, взял кисточку, простой альбомчик, и начал. Я рисовал одну картинку за другой, не останавливаясь и не задумываясь. Не успевал закончить, как уже знал, что рисовать дальше... Вдруг я услышал странный звук. Это было мое дыхание в тишине. Наконец, я оказался ОДИН! Оказывается, я всю жизнь об этом мечтал - оказаться одному и что-то сказать, не прибегая к подсказкам.

С тех пор я не мог выпустить кисточку из рук. Я писал десятки небольших картинок в день, из меня буквально выпирали впечатления. Это была чистая радость. Я забыл про свою жизнь, которую так долго нес на руках, боясь споткнуться.

 

3

 

Тем временем я написал диссертацию и должен был ее пристроить. Было несколько неприятных для меня встреч, разговоров, небольших поражений, таких же побед, и я подошел к защите. Прошел благополучно предзащиту в отличной лаборатории, написал автореферат... Путь был открыт, вряд ли кто сомневался в исходе. Осталось ждать два месяца.

Я рисовал целыми днями, но не думал о живописи, как о профессии. Мне просто было интересно, я все время радовался тому, что у меня совершенно неожиданно возникало на бумаге. Конечно, я выбирал какие-то цвета и их соотношения, но происходило это так же свободно, незаметно, как пробуют еду, выбирают одно блюдо и отвергают другое. По вкусу. Значительно позже я стал задумываться, и обнаружил, что «не умею рисовать», неспособен схватывать пропорции. Мне это давалось с большими усилиями. К тому же я не любил рисовать с натуры, она вызывала во мне раздражение. Все в ней казалось слишком спокойным, вялым, бесцветным, разбавленным нестоящими деталями... А главное - она не дает мне возможности сосредоточиться на бумаге! Поглядывание то туда, то сюда наводило на меня тоску. Когда я бросал натуру и смотрел только на свой лист или холст, то получались вещи, которые нравились мне.

Это было естественное для меня, простое дело, на первый взгляд оно вовсе не требовало усилий. Мне было легко, весело, интересно, и все, что получалось, меня радовало, потому что было полностью моим. Собственные работы казались мне чудом, возникавшим каждодневно из ничего. Всегда была неожиданность при встрече с результатом. Путь к нему состоял из тысяч крошечных выборов, при каждом мазке; делались они независимым от моего сознания образом.

Трудно описать чувства, возникающие перед белым листом. Они примитивны, не знаю даже, с чем сравнить... Миша Рогинский, к примеру, говорил, что женщине объяснить это не возьмется. Наброситься, забросать краской, нарушить белизну?.. При этом слюна вязким комком во рту, волосы дыбом, мурашки по коже, бьет озноб... хриплое дыхание, непроизвольные слезы, ругательства... у кого как, и все, что угодно... Слушая сладкие вздохи и ахи вокруг картин, дурацкие рассуждения о красоте, радости и все такое... хочется порой плюнуть на пол и растереть.

Это дело многое во мне объединило, смогло выразить: все нерассуждающее, чувственное, не поддающееся слову поднялось из темноты и напряженного молчания.

И здесь, так же, как в науке, меня интересовало только то, что я делаю сам. Картины других художников оставляли меня равнодушным.

 

4

 

Мне было хорошо, только мысли о предстоящей защите не радовали меня. Как-то утром, проснувшись, я почувствовал тяжесть в груди, вялость, что-то неприятное мне предстояло... Я вспомнил - диссертация. Я принужден буду убедительно говорить о том, что мне не интересно, казаться значительным, умным, знающим - заслуживающим... Не хочу. Хватит притворяться - перед собой, перед всеми. Я не верю в науку. Хочу писать картинки. Профессия  это или нет, я просто хочу их писать.

Я почувствовал, что сейчас с наукой будет покончено. Первое, что я должен сделать - это пойти и уничтожить, разорвать свою диссертацию. Я тут же вскочил, наспех оделся и побежал в институт, где должна была происходить защита. Я очень боялся, что там никого не будет и мне не отдадут мою работу сейчас же!.. Там были люди, я схватил свою папку и убежал. Они, наверное, приняли меня за ненормального. Единственное, что они могли предположить - я собираюсь уехать из страны. И то, зачем так неразумно  отказываться от звания?  Никто ничего не понял.

Я бежал по узкому проходу к метро «Ленинский проспект», по бокам с двух сторон стояли мусорные баки. Я с наслаждением рвал страницы и выбрасывал их в эти ящики, последней разорвал и выбросил папку. Я был так доволен, как будто написал еще одну картинку. Действительно, я внес новый штрих в свою жизнь. Но пока я не могу уйти! Это наполняло меня нетерпением и горечью - я не могу сразу освободиться и уйти! Разлюбив, надо уходить... Мне и в голову не приходило, что очень многие всю жизнь ходят в Институт, как на службу, а потом бегут домой - жить. «Дом для тебя - ночлежка... « - говорила моя первая жена. Я жил там, где был мой главный интерес.

Все эти годы, пока я не ушел, я был в постоянном бешенстве, что не могу это сделать сегодня, сейчас!.. Такое было время, каждый сидел в своей ячейке, а если вылезал, его сразу били по голове. Когда я, наконец, уволился, ко мне стал приходить милиционер - «собираетесь работать?» Картины не покупали, всерьез их никто не принимал. Да и продавать было непонятно как, запрещено.

Пока я числился на работе в Институте, мало кто знал, что я рисую. Я старался скрыть это, чтобы не вызвать насмешек. Но больше, чем насмешек, я боялся «понимания» - нашел себе «хобби»... В бешенстве от своего бессилия я бездельничал в лаборатории даже тогда, когда мог без большого труда сделать что-то разумное и полезное. Я ненавидел свою работу, которая держала меня здесь насильно. Сидел в своем углу и, когда меня не видели, рисовал, а потом шел домой, чтобы там рисовать. С наукой было покончено.

Так я сидел в лаборатории еще восемь лет, почти ничего не делая, пользуясь своими «запасами», памятью, эрудицией, неопубликованными материалами, которые постепенно давал в печать. Угрызений совести из-за того, что я занимаю чье-то место, у меня не было.

В конце концов моя «копилка» опустела, но как раз к тому времени меня решили выгнать. Вовсе не из-за науки. Перехватили вызов из Израиля, который предназначался мне. Это была обычная практика властей в те годы. Знаменитый 84-ый! Мои коллеги, такие интеллигентные и свободомыслящие, совершили подлость и вряд ли даже поняли это. В 1985-ом они меня не переаттестовали, а в 86-ом я ушел сам, не дожидаясь вторичной переаттестации.

 

5

 

Вот я и добрался до еще одного крутого поворота в своей жизни. Сначала я думал, что крутым его не назову. Ведь я уже изменил свою жизнь по сути - начал рисовать и отказался от науки. Уход только закреплял и подтверждал мое решение. Но оказалось, что решительный разрыв с наукой важней, чем я думал. Меня словно кинули в воду, не умеющего плавать. Теперь я должен был поверить в то, что художник. Изменилось мое отношение к живописи - она перестала быть только «радостью», а стала еще и делом, в котором я должен расти, добиваться все большей определенности и выразительности. Иначе, зачем?.. Просто интересно?

Конечно - да! Но я не из тех, кто может надолго сохранить интерес к делу, если оно не создает возможности для роста, совершенствования в мастерстве. Я спокойно могу обойтись без достатка, известности, признания, даже уважения, но я должен чувствовать, что со мной в результате общения с делом происходит что-то важное! Если нет, то какое-то время я держусь на самозабвенном копании, на «чистом» интересе, а потом, без движения, без свежего воздуха начинаю увядать. Я должен радовать себя каждый день чем-нибудь новеньким, видеть, как расширяются мои возможности. Дело, которое слишком долго топчется на месте, вырождается, теряет смысл. Мне необходимы постоянные усилия. Чем лучше результаты, тем скромней мои требования к жизни: наивный телесериал по вечерам, шоколадка к чаю... Если я теряю свои цели, то начинаю жрать, жиреть, поглощать детективы и фантастику.

Оказалось, что в искусстве я веду себя точно так же, как в науке: сосредоточен на себе и мало что вижу вокруг. Но теперь я столкнулся с самым тонким и сложным занятием, из всех, которые знал. Оно дает мне редкую возможность постоянно иметь дело с собой, искать, нащупывать, уточнять свои пристрастия, влечения в той огромной сфере чувственного опыта, которая так или иначе связана со зрительными ассоциациями. Результат - картина, она сохраняет «отпечатки» моих пальцев, мой след - как раз то, без чего я страдал в науке. Я постоянно наполняю пустоту своим содержанием - то, о чем я мечтал всегда! Не я служу делу, а оно, наконец, для меня! И потому, уйдя из науки, потеряв опору в реальной жизни, не умея заработать себе на хлеб, я ни разу не пожалел о своем поступке.

 

6

 

Итак, живопись позволила мне выразить то собственное, «только мое», что из меня попросту выпирало ! Ничто не доставляло мне раньше такой радости, как эти маленькие рисуночки. Это трудно назвать просто новым увлечением - я, можно сказать, напал на живопись, и не только в переносном, но и в самом прямом смысле. Мое чувственное отношение к миру, приверженность к простым ощущениям после долгого молчания потребовали голоса, должны были получить нечто в качестве языка. Так я и обошелся с живописью - схватил ее и стал макать в чернильницу, возить ею по холстам и картонам, ничуть не заботясь о том, что это тонкий инструмент, что тысячи людей жили этим и умирали, оставив битком набитые музеи... Все это меня не волновало... Потом началось обратное действие - живописи на меня, и оно продолжается до сих пор.

Важной для меня оказалась первая большая выставка в Пущино, в 83-ем году, задолго до того, как я окончательно оставил науку. После нее у меня появилась мысль о профессии художника. Это были мрачные годы. В отзывах оказалось много злобы, нетерпимости - меня называли и сионистом, и фашистом, и просто мазилой. И все потому что я «вылез» со своими довольно искренними простыми картинками... Вечерами, в темноте, я подходил со стороны улицы к окну и смотрел, как ходят люди, рассматривают мои работы. Мне было больно за картины, что они, беззащитные, висят перед чужими враждебными глазами. Но выставка помогла мне утвердиться: те люди, которых я уважал, с чьим мнением считался, меня поддержали.

 

 

 

7

 

Специфических способностей к живописи я не имел. Помогла моя способность увлечься, благодаря ей я легко преодолел преграду критики и самокритики и успел написать много картинок, которые полюбил. Иначе и быть не могло, ведь я должен был любить все, что делаю сам. Что же у меня было для живописи? Желание и сила чувств. Отвлеченность от реальности - надо мной не довлела необходимость изобразить все, «как оно есть на самом деле». Я не был испорчен негодными учителями, знающими, как должна выглядеть «настоящая» картина. Они бы никогда за меня и не взялись! В то же время я встретил нескольких людей, понимающих живопись и доброжелательно относящихся ко мне. И главное, пожалуй, что у меня было, и помогло - напряженное внимание к себе, острое ощущение собственного состояния, как главного переживания - до немоты, до полной оцепенелости. И, как ни странно, чувство меры. Я всегда склонен преувеличить и обострить, экспрессионист по натуре, но где-то останавливаюсь как вкопанный. Меня останавливает не чувство меры-гармонии и не сравнение с реальностью, а та самая «боязнь распада», НЕЦЕЛЬНОСТИ, которая, начинаясь от страха за равновесие личности, распространяется на все, что я делаю. Я уже много говорил об «отбрасывании», о том, что должен отрезать от себя все, что «не влезает» в сферу внимания... Точно так же я поступаю со своей картиной, ведь она связана со мной, и в ней все те же пределы и ограничения, которые я чувствую в себе. Она обязана быть цельной, не распадаться на части, пусть даже самые интересные и красивые. Она не должна кричать, быть раздрызганной и суетливой. Она должна быть определенной и сильной по своему чувству, состоянию... Страх перед нецельностью заставляет избегать необузданного усиления цвета, чрезмерной резкости, бьющей в глаза грубости, внешней эффектности... напыщенности, ложной красивости... Я говорю, конечно, о той картине, которая получилась.

И картина, и рассказ строятся одинаково - как простая фраза. Есть начало, повышение, кульминация - и развязка. Свет распространяется от центра, источника свечения, постепенно ослабляясь, но вспыхивая время от времени... это видно на каждой хорошей картине. Тоже фраза, только вместо слов другой язык. Если сказано до конца, то чувствуешь это по спокойствию, умиротворению, которые приходят. Или возникает беспокойство, неудобство во всем теле, раздражительность, все бесит, нечем дышать, не хватает сердцебиений... чего-то не хватает!.. Трудно вынести собственное нетерпение: хочется немедленно бороться, преодолевать, но не знаешь, куда кинуться, с кем сразиться, кого победить...

Но этот же страх «распада», потери цельности мешает мне доходить до собственных пределов: личность для меня дороже творчества, собственная цельность важнее вершин. Я не пожертвую, ни сознательно, ни бессознательно, ради картин и книг  своей человеческой сущностью. Я довольно сильно истощаю себя, при моем способе творчества, но есть предел, дальше которого я пойти не могу. Я слишком привязан к себе, всегда чувствую, что главное - то, что происходит в результате творчества со мной самим.

 

8

 

Как я ни увлекся живописью, скоро мое ушедшее в тень пристрастие к ясности, к логике, разуму стало проявляться. Я чувствовал беспокойство: мне было непонятно! Я сам отравлял свое блаженство. Не могу сказать, что сомнения мешали моему занятию: когда я писал картины, то для мыслей места не оставалось, сосредоточенность и узость внимания помогали мне. Но вопрос сидел во мне, как больной зуб. Я должен был поставить последнюю точку, закрыть дверь за наукой. Я должен был понять, что произошло со мной.

К тому же я чувствовал необходимость как-то «оправдаться» перед собой. Не прельстился ли я легкостью и бездумностью приятного дела, похожего на постоянный праздник? Действительно, картинки давались мне без видимых усилий. Некоторые до сих пор удивляют меня. В них непонятное мне самому мастерство, при моем-то полном неумении... откуда?.. Я никогда этого не умел, помню свои мучения на уроках рисования... И теперь, я говорил уже, скоро понял, что плохо вижу пропорции, во мне нет точности и дотошности. Но это не мешало мне! Что это все значит?.. Моя ответственность за себя и требовательность бунтовали. Можно ли было так безрассудно поступать?..

Я ни за что на свете не бросил бы это занятие, но сомневаться «задним числом» - мой удел. Мне было нужно подвести «основу» под самые безумные поступки. Картина разорванной на две части жизни меня не устраивала. Она содержала опасность, угрозу, контуры которой терялись в тени.

На первый взгляд казалось, что решение уйти из науки опиралось только на мои чувства. Я испытывал сильнейшее отвращение ко всему, что было связано с точным знанием. И сильнейший интерес к новому занятию. Вот и все аргументы! При этом я не чувствовал никаких сомнений в правильности своих действий! Вот это-то и досаждало мне: логика и разум завидовали прочности и непоколебимости такого ажурного строения. Все спонтанное, интуитивное в те годы глубоко поражало меня и даже уязвляло: я не могу понять, как понял?! Все, что зависело не от разума, шло мимо закономерности, злило меня. И глубоко интересовало. То, что во внешнем мире я называл одним словом - СЛУЧАЙ, во мне самом находило свое продолжение в интуиции. Я называю случайным все, что не зависит от меня, от моей воли. Враг или друг, какая разница, если непонятно, смутно, не подчиняется ни разуму, ни желаниям! Поэтому отказ от науки, бесповоротный и бессловесный, вызывал во мне вопрос:

Что стояло за моей убежденностью?..

 

9

 

Вопросы и сомнения надоели мне, нужно было что-то предпринять, чтобы отвязаться от них. Но как это сделать? Я много думал, повторял свои мысли и шепотом, и вслух, на улице и в пустой тихой комнате, на свету и в темноте... Не помогало. Мысли тут же растворялись в воздухе, и я снова оставался ни с чем. Аргументы не казались мне весомыми, не откладывались во мне плотным осадком - я постоянно возвращался к одним и тем же будоражащим меня вопросам.

Повторю еще раз - я ничуть не сомневался в правильности, бесповоротности своего решения. Но я понимал, что не может быть столь серьезных действий без глубоких внутренних причин. Я хотел знать их, иначе чувствовал себя сидящим в пустой комнате, с распахнутой дверью за спиной. Я должен был поставить точку, закрыть дверь, «задвинуть ящик» - то есть отбросить то, что произошло, чтобы целиком заняться тем, что было передо мной. Мое непонимание отвлекало меня.

В один из таких моментов мне стало совершенно ясно, что все придется записать. Не просто провернуть в башке, продумать, а именно - навести порядок словами, припечатать их к белому листу. Я снова был уверен. Оказывается, я давно знал, как надо поступить, но почему-то забыл. Такая «забывчивость» мне свойственна. В памяти это было, но то ли не вытаскивалось, то ли мгновенно, без рассуждений отбрасывалось, как вздор, ненужный хлам... а в один прекрасный момент оказалось самым важным и удивительно простым, знакомым. Конечно, ведь в самых трудных случаях я всегда брался за перо! Я не объяснялся со своими обидчиками, не спорил, а писал письма. Так было, сколько себя помню. И это несказанно удивляло многих. Написать мне было не просто легче, чем сказать - написанное обладало особой силой: оно убеждало меня. Мысли, вылетевшие в вольный воздух, казались неопределенными, бесформенными, легковесными, словно пар от дыхания. Но как только я садился писать, они становились тяжелей, вязче, следовали одна за другой; текст призывал к спокойствию - дело сделано, можно отойти и забыть.

Но тут мне пришлось помучиться. Я привык все свои немногочисленные мысли держать в поле зрения одновременно, сразу, как бы видеть их сверху и тогда уж распределять по поверхности бумаги. Теперь же текст подавил меня своей огромностью. Я тщетно перебирал страницы, пытаясь запомнить, что в начале, что в середине... Меня преследовал страх повторений. В ужасе я обнаруживал то здесь, то там, что повторяются не только отдельные слова, но и целые выражения!.. Тридцать страниц через один интервал! Я поздно понял, какую ошибку совершил, напечатав так густо. Дело не в поправках, которые я вносил на отдельных листах, а в том, что я не видел текста. Мне трудно было охватить страницу единым взглядом - о чем это здесь?.. Буквы мерцали, расползались, и смысл не доходил до меня. Я просыпался ночью, вскакивал, хватал эти листы - мне казалось, что одна фраза повторяется дважды!.. В конце концов, я запомнил, какой абзац следует за каким и о чем в них говорится. Только тогда я стал свободней обращаться с материалом и думать о вещи в целом.

С самого начала можно было понять, что я не мастер толстых романов. Но я и не думал о романах. Я вообще не собирался больше писать. Вот только закончу это и вернусь к живописи! Картинку я писал одним духом, она или получалась сразу, или нет, а здесь... Фундамент, строительные леса... Нет, это не для меня.

Я написал-таки эту вещь, попытался объяснить самому себе, почему произошел внутренний переворот. Получилась эмоциональная исповедь, которая мало что объяснила. В ней было слишком много рассуждений, окаймленных восклицательными знаками. Она была законченной вещью и не казалась мне совсем чужой, но сказать, что узнал в ней себя, тоже не могу. Как на фотографии со вспышкой - рот кривой, глаз прищурен... Неудовлетворенность осталась. Я не дошел до причин, а только выразил эмоциональный накал, на фоне которого все происходило. Я написал о том, что хорошо знал! Это не обрадовало меня. Ведь меня интересовало то, что я знаю плохо, о чем только догадываюсь и что должен для себя прояснить.

 

10

 

Живопись давала выход самому бессловесному во мне, а слова помогли компенсировать утраты, к которым привели мои решительные действия по отторжению науки. Вместе с чрезмерно рациональным, схематичным, я чуть не выбросил язык! Я все же привязан к строгому мышлению, к точному языку, и это не поверхностное влечение, а тоже вытекает из моей сущности. Желание все объяснить возникло неспроста, а для этого понадобились слова.  Я быстро втянулся, привык писать каждое утро и, закончив, свой «роман века», продолжал - письма, заметки, планы новой рукописи, в которой уж, конечно, все себе объясню.

Но теперь я понял, что писать не умею. Мой язык скован, неуклюж, я строю фразы как ученик первого класса. Надо поучиться, а что может быть лучше для учебы, чем писание рассказов? Эту мысль подала мне Ира. Действительно, короткий рассказ! Сколько угодно пробуй, переделывай...

И я написал те рассказы, которые потом вошли в сборник «Здравствуй, муха!». И сразу почувствовал - это то самое, что мне нужно. Мысль - и чувство, спонтанность, импровизация - и ясная прозрачная речь... все это сошлось, соединилось в маленьких рассказиках. Я садился писать, еще не зная, о чем, сжимая ручки кресла, как перед американскими горками... Меня хватало на одну-две странички, и я чувствовал - конец! Еще не прочитав, знал - получилось!

Шли дни, и постепенно я терял уверенность, все дольше собирался духом, передо мной проносились обрывки фраз, слова, образы... ниточка показывалась и тут же рвалась... Я ждал - минуты, потом десятки минут... чувствовал, что устаю от напряжения, так и не собравшись в комок, разряжаюсь... И понимал, что все кончено.

Обычно я садился за рассказы осенью, когда уже прошло отвлекающее теплом лето и не начались еще холода, заставляющие сжиматься и сопротивляться. Два-три месяца по рассказу в день, а то и по два, и так несколько лучших лет.

Рассказы писались быстро и совершенно естественно, будто я выдыхал их, и ничего больше. Наверное, это было неспроста. Мое отношение к прозе созвучно с отношением к жизни. Я не умею планировать далеко вперед, живу сегодняшним днем, и точно так же не могу выстраивать большие прозаические вещи, требующие предвидения и четкого плана, жесткого «каркаса». А в коротких рассказах не знаешь, что случится в следующей фразе, в какую сторону «поведет» текст, его ритм и музыка. Они требовали от меня импровизации, интонационной гибкости, которая приходит при полной сосредоточенности. Тогда текст - это свободный, живой разговор с самим собой, очищенный от примесей, которые засоряют наши рассеянные мысли.

Проза дала мне больше, чем отдушину для моих незанятых мыслей. Она насытила то самое «разумное начало», которое раньше было фантастически «перекормлено» наукой. Так, что я даже думал, лопнуло навсегда. Нет - постепенно оклемалось и дало о себе знать.

 

11

 

Теперь я всерьез почувствовал, что равновесие установилось, два моих новых занятия «покрыли» всю область моих интересов. И это повлияло на всю мою жизнь. Прорывы в «реальность» несколько облагородились. В прежние годы они были, пожалуй, грубоваты - я нажирался, напивался, знал грубую страсть и при этом чувствовал себя на вершине блаженства. Теперь я постепенно приходил к равновесию во всем, моя семейная жизнь установилась наилучшим для меня образом, чего я, наверное, не заслуживал.

Я добрался почти до своих основ. То, что оставалось незатронутым ни живописью, ни прозой, не имело определенной формы. Так, наверное, и должно быть. Не все в нас может быть выражено, есть вещи, не требующие выхода и выражения, они слишком глубоки и безгласны. Наверное, и то, на чем стоит искусство, по сути безгласно - основано на самых древних ощущениях - равновесия, силы тяжести, осязания... Я вспоминаю, как играл в шашки - всем телом... как чувствовал страх, уверенность - как свою неустойчивость или равновесие в пространстве... как относился к еде, к любви... Все спаяно с простыми прикосновениями, с осязанием. Всплывает глубочайшее детское впечатление - сухой песок в плотно сжатом кулаке, мокрая глина, гладкие морские камешки...

И я начал лепить. И понял, что теперь, пожалуй, круг замкнулся. Но на это сил уже не хватит. И перестал лепить. Пусть маячит на горизонте. Может, когда-нибудь... Если брошу все остальное.

 

12

 

Если говорить на языке науки, я открыл для себя новые методы исследования. Результаты менее точны, чем формулы, зато ближе ко мне. О чем бы я ни говорил - везде только я! Это сначала относилось к живописи, а теперь и к прозе. Живопись радовала меня, но, найдя еще и слово, я почувствовал, что насыщен, и беспокойства во мне больше нет. Ведь, вытягивая слова на бумагу, я всматриваюсь в себя. Такое чувство... будто пришел домой. Конечно, ведь я всегда всматривался в себя, это было моим естественным состоянием! Не имеющим выхода, бессловесным, нерассуждающим... И я страдал оттого, что другие мои интересы оказались в стороне от этого особого сосредоточенного и блаженного состояния, которое я всегда так ценил, и охранял. Я не могу сказать, как оно связано с моей прозой, картинами, но чувствую, что связь есть, и мне спокойно.

Вот я смотрю на себя в зеркало. Я не могу сказать, что нравлюсь себе. Бывает, что и не нравлюсь. Но это ничего не значит... потому что страшно мало сказано! Ведь это - я! Единственное, что имею прочно и навсегда, пока жив... Все свое я ношу в себе... или с собой, как носят руку - не замечая. Тут никакие эпитеты не помогут, смешно ведь, к примеру, сказать, что я страшно люблю свою руку. Это просто моя рука. Точно так же с моей сосредоточенностью - это часть меня. Долгое время я старался от нее избавиться, считая своим недостатком. Вся моя дальнейшая, после юности, жизнь состояла из попыток вырваться, сбежать, уйти от постоянного утомляющего внимания к себе - в профессию, жизнь, дело. Я пробовал разные дела, способы жизни... И в конце концов нашел какое-то равновесие.

Проза заполнила паузы, то пропадавшее впустую, как я считал, время, когда я ходил из угла в угол и маялся - «нечего рисовать!» Это «нечего» время от времени посещало меня, в первые годы редко, потом все чаще. Странное чувство. Просыпаешься после вчерашнего, полного живописью дня - иногда десяток небольших картинок, сделанных без сомнений, без усилий, в радостном оживлении... Встаешь и чувствуешь - ну, просто ничего интересного! Все, что вчера казалось чудом, теперь бесформенно, вяло, серо и скучно, невыносимо скучно... Со временем я понял, что это «нечего рисовать» содержит в себе довольно много причин. Внешнее впечатление или внутренний стимул, или и то и другое, должны быть достаточно сильны, чтобы насытить вещь, всю, целиком, своим состоянием, так, чтобы хватило. Речь идет, конечно, не о «сюжете». Должно хватить силы и определенности состояния - его ЦЕЛЬНОСТИ. Тогда из любой кляксы можно вытащить ВЕЩЬ.

В сущности я уже давно писал прозу. Я относился к писанию статей, как к литературной работе: держа в голове весь материал, уже не интересовался вопросом, так ли все не самом деле. Мне было важней всего ясно, выразительно написать, а это уже литература, пусть ограниченная узкими рамками специальности. В молодости я прочел много хороших книг, по совету матери, и, наверное, это тоже сказалось. Я не говорю о «способностях», не люблю эти разговоры. В России ими часто оправдывают лень - «что поделаешь, способностей нет...»

Творчество требует, конечно, определенного склада личности, но это очень глубинные качества и выглядят они вовсе не так, как те «данные», которые обычно имеют в виду. Требующиеся для творчества способности... а. может, лучше сказать - требующие творчества?.. это вовсе не умение говорить и писать слова или схватывать точные пропорции предметов. Совершенно иное. В первую очередь, особое отношение к реальности, когда человек не бросается переделывать внешний мир, а устраивает его в своей голове так, как ему хочется. Это одинаково и для прозы, и для музыки, и для живописи, а свойства языка, на котором все происходит, дело даже не второе, хотя, может, и не десятое.

Когда есть такой импульс, то дальше важны повышенная чувствительность, обостренная восприимчивость. Необходимо усиление, без него ничего путного не получится. Чтобы вместить свое состояние в тесные закрытые рамки формы, требуется его собрать, а значит - усилить. Для этого важно, чтобы не было физиологической грубости, тупости, нечувствительности, которые не преодолеть. Тупость ощущений присуща многим образованным людям, здоровым и уравновешенным, которые в обыденной жизни производят хорошее впечатление: они спокойны и устойчивы, не слишком чувствительны к уколам, обидам, редко выходят из себя... Далее, необходимы чувства меры и ритма, которые связаны с более древними и простыми чувствами - осязанием, чувством тяжести, ощущением положения тела в пространстве...

Но все эти разговоры уже выходят за пределы моего замысла.

 

13

 

Шло время, и мои счеты с наукой забывались. Мне все меньше хотелось разбираться в этих застарелых недоразумениях. Стали возникать другие, более серьезные вопросы, и не находили ответа. Когда я думал о своей жизни, меня охватывал ужас - я только и делал, что пробовал, блуждал, ошибался, поступая сознательно, и поступал безошибочно, не рассуждая... Словно только пробовал жить. И вот моя «первая проба» истрачена. Оказалось, не черновик, а жизнь я потратил на поиски, как будто рассчитывал на вечность! Почему я так жил? Наука - не наука... не в этом, конечно, дело. Вместо науки могли быть другие увлечения. И они были - книги, еда, любовь... просто наука дольше и сильней меня мучила и увлекала. Почему я выбрал такой странный способ проиграться вчистую? Какие-такие мои черты, решения вызвали из небытия именно эту жизнь, этот «путь»?..

И я снова решил попытаться - написать вторую вещь. Я хотел написать ее спокойно и холодно, как Моэм свои «Итоги» - слегка отстраненно. Но скоро почувствовал, что теряю спокойствие. Тогда, чтобы отстраниться от событий, я выдумал двух героев - юношу и старика. Несмотря на слегка фантастичный, несерьезный, может, гротесковый характер вещи, герои все же похожи на меня: старый такой, каким я мог бы, наверное, стать, если б захватил более жестокое время, а молодой... тоже какие-то варианты моей жизни, что-то усилено, что-то опущено... Нет ничего более нереального, чем результат тонкой игры - смещения акцентов и ударений.

Но и эта книга не так уж много мне объяснила. Но все равно помогла - излечила от слишком серьезного отношения к себе. Каждый ограничен по-своему: один неглубок по природе, другой предпочитает не заглядывать в свою глубину, третий во власти чувств, не может видеть истинные причины, четвертый увлечен внешним миром, событиями, действием, пятый... слишком сосредоточен на себе... Ограниченность столь же многообразна, как ум и талант. Я часто не мог выйти за пределы собственного переживания, чрезмерно носился с собой... как говорил где-то раньше - нес себя на руках, боясь споткнуться. И вдруг увидел, что нескольких десятков страниц вполне достаточно, чтобы выложить все, чем я так гордился. Дальше начались повторы, перепевы... И это все?.. Я был убит, а потом засмеялся. В результате я кое-что стал лучше понимать, потому что перестал бояться. Ведь понимать - это почти всегда - признаться самому себе. Признать возможность альтернативы.

Мне было непросто произнести страшное слово - СЛУЧАЙНО. Признать, что во всем было много от случая. Случайная статья, случайный человек на пути, случайно попавшееся в руки дело! Вместо огромного здания, где все закон и порядок, какой-то случай?  Пусть даже приятный, счастливый... Жизнь не для приятности, не для удовольствий!.. Я не мог примириться со Случаем, повисал в воздухе, чувствовал себя безжалостно вырванным из земли растением. «Ты губишь свою жизнь!» Так сказала бы моя мать. Я чувствовал, что опускаюсь в трясину, теряю лицо, погибаю, разлагаюсь! да, именно разлагаюсь как личность! Способности? откуда?!

 

14

 

Действительно, откуда? И вообще, крайне неприятный для меня разговор. Не будь того случая - лодки, Севера, мелков под рукой, ничего бы не возникло. Мне не пришло бы в голову рисовать. Я бы не осмелился? Нет, не могу сказать, что боялся - я не хотел. Как не хотят того, что с самого начала, с незапамятных времен нельзя, невозможно. Так у меня обстояло дело в детстве с бегом, плаванием, ездой на велосипеде: после нескольких лет тайных страданий, мне уже не хотелось, я зачерствел в своем нежелании... Престиж свободного художника, писателя, впечатанный в меня матерью с детства, всегда оставался непомерно высоким. Не думаю, что годы занятий наукой смогли что-то изменить. Мать была настолько очарована прозой и писателями, что даже для собственного сына не могла представить себе такой путь! Мы много говорили о книгах, но никогда о судьбе писателя, как о чем-то возможном. Может, это жило в ней, как мечта? Я ничего об этом не знаю. Слишком тяжелой была ее борьба, ей нужно было хотя бы поднять нас с братом, дать образование. А сам я потом, когда впился в науку, как клещ, уже издевался над людьми, которые говорят смутные вещи, наверное, сами не понимают, о чем... Неопределенность, которую вкладывали в слова поэты, меня удивляла и вызывала чувство родственное жалости, даже презрению. Как же они, бедные, не знают, что рядом лежит светлый и ясный мир, в котором все по законам!..

Помог случай, конечно, случай! Нечаянная попытка обрадовала меня, и тут же ободрили доброжелательные люди, понимающие живопись. Они увидели во мне море страсти и большую искренность. И неиспорченность штампами, обычными для взрослых людей, которые пробовали и сравнивали себя с другими. Я не пробовал с детства. И теперь не пробовал, я сразу стал рисовать, рисовать, рисовать, как бешеный, это впечатляло. И я не мог сравнивать - не умел, вот это уж исконная моя черта. Я не смотрел на себя со стороны, не критиковал и ни с кем не сравнивал. Трудно назвать это «способностями»...

Здесь пора остановиться. Попробуем подвести итоги?

 

 

 

 

 

 

Ч А С Т Ь   Т Р Е Т Ь Я

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ . Основные противоречия

 

1

 

Мои родители были очень разными людьми. Это были противоположные мироощущения. Я получил от них противоречивое наследство и при этом всеми силами пытался сохранить цельность и непротиворечивость. Это удавалось мне с большими потерями. Слепота, неразборчивость и чрезмерность во всем - в отношении к людям, вещам, самому себе со своими делами и увлечениями - вот чем я платил за некое подобие цельности. Я не слушал другого человека, не видел реальности - исходил только из своих представлений и желаний. Часто направлял свои чувства на почти случайных людей, дела, события, которые «подвертывались под руку», когда мне становилось невмоготу от молчания, невыразительности жизни, неприложимости внутренних усилий к ней. Я не умел терпеть свои желания и чувства, ждать подходящего момента, подходящего человека. Мне казалось, что я лопну от нетерпения, что не доживу до утра, когда продолжу свой опыт... не дотерплю до встречи, чтобы все сразу выложить и выяснить... Вечно спешил. Ошибки не учили меня. Нет, я не был глуп. Я забывал свои поражения! Видимо, я так устроен - должен был забывать. И в следующий раз поступал так же нетерпеливо и безрассудно. Мне было важно поскорей влезть в самую середину дела, а там... посмотрим, посмотрим... Нетерпение умрет в один день со мной.

Забавно, что часто я знал, как надо поступить, умел... но мне было лень - остановиться и подумать. Нет, не то, чтобы просто лень... Одновременно с нежеланием хотя бы представить себе план действий, я чувствовал сильное нетерпение, желание тут же кинуться в бой, без всякой подготовки. Просто какой-то зуд!.. . Порой я корил себя за эту странную лень вперемешку с нетерпением. Ведь я не был ленив и не был настолько слаб, чтобы не сдержать нетерпения - я был бесконечно терпелив в своих экспериментах, в том, что меня интересовало и захватывало... Просто меня раздражали и расхолаживали все эти расчеты - подспудно я не верил в будущее, которое планируется и рассчитывается. И потому не построил свою жизнь разумно, заложив прочный фундамент. Я не хотел.

 

2

 

Как глубоко заходили мои наследственные противоречия? У меня нет сомнений, что в самой основе, в фундаменте моей личности лежит одно начало - погруженное в себя чувственное восприятие. Болезни, одиночество, печальное детство - многое поддерживало эту основу. Она оставалась незыблемой и в те периоды, когда, казалось, рациональное начало торжествовало победу. Достаточно посмотреть, как я относился к своим приборам, что ценил в занятиях наукой... об этом я много писал. Я уж не говорю о тех временах, когда мое чувственное восприятие просто вылезало на первый план.

Но уже на следующем, тоже глубоком «этаже» я вижу в себе сильное рациональное начало. Оно толкнуло меня в науку, требовало «подводить основу» под спонтанные решения. Основа всегда запаздывала, но, тем не менее, требовалась. И эта книга возникла под напором такого требования.

К самым своим глубинам обращаешься далеко не всегда, и потому без всякой натяжки могу сказать, что во мне сильны и активно действуют оба начала: разумное - и чувственное. Второе начало имеет дело с большими неопределенностями - сложными понятиями, чувствами, образами, состояниями, которые не поддаются логике и точности. Присутствие двух сильных начал чувствуется почти во всех моих поступках, решениях, важных и ежедневных.

 

3

 

Возьмем то, что всегда привлекало меня - творчество. С одной стороны, я опирался на свою интуицию и несколько раз делал важные шаги, с другой, во мне всегда жило недоверие ко всякой интуитивности, спонтанности решений. Я делал скачок, непонятный мне самому... а потом годами подводил под него «базу», двигался вперед мелкими логическими шажками, искал факты, подтверждающие внезапно пришедшие в голову догадки. Так я занимался наукой. Я не верил в счастливый случай и презирал то, что, по меткому выражению Е.Измайлова, называется «подстереганием случайности». То, что потом стало моим обычным состоянием в живописи.

И в то же время самые важные свои шаги я делал, беспрекословно подчиняясь чувству. Тошнота от медицины! Я отшатнулся от нее, никакие доводы разума не заставили бы меня стать врачом. Далее? - я требую ясности, иду за ней к Мартинсону - ведь все в жизни только химия! Но разве это решение было чисто сознательным? Нет, в первую очередь, мне понравилось у него бывать, работать, мне нравился он сам. И я не просто хотел ясной картины - знание успокаивало меня, отодвигало страх перед жизнью. Я вкладывал в науку такую страсть, без которой вполне можно было обойтись и работать плодотворней... Потом возникло отвращение к науке. Оно предшествовало моим размышлениям. Я еще боялся и думать об этом - не может быть провала, разочарования!.. И в конце концов кто-то словно говорит мне на ухо - «пойди и разорви свою диссертацию...» Я бегу, боясь потерять час, минуту, - рву ее на клочки, выбрасываю в мусорный ящик - и испытываю невероятное облегчение... А потом возникает сильнейшая необходимость все это объяснить, разумно разложить по полочкам, записать результат - только тогда я могу успокоиться. Но и в этом желании разумное начало сочетается со страхом неравновесия, ощущением пустоты под ногами...

 

4

 

Посмотрим на те принципы, которые я заложил в основу этой книги.

Во-первых, признание, что главное для меня - чувственное восприятие жизни как суммы внутренних состояний. Прислушиваясь к себе, могу сказать определенно - да, это так, здесь нет фальши и преувеличений. И то, что я опираюсь на внутреннюю убежденность, соответствует истине. Но, с другой стороны, я выдвигаю представление о жизни, как о «пути» с критическими точками, аналогичное известной теории в социологии. Что это, как не вполне разумная ИДЕЯ? Для ее обоснования «чувственного восприятия» явно недостаточно... Возьмем самое простое слово из этой теории - «путь». Это в чистом виде детище разума, формальная характеристика. Но дальше я говорю - «жизнь - вещь», имея в виду нечто более глубокое. Путь несет на себе следы ног, вещь - это дело рук, в таком сравнении меньше отстраненности, больше тепла, чувства. Путь оставлен позади, он только в памяти, а вещь сделана, существует, она перед нами. Жизнь - это вещь, сделанная мной. По ней уже о многом можно догадаться, даже о внутренних состояниях... Наконец, я говорю - СОСТОЯНИЯ, они меня интересуют больше всего. А это уже внутренний чувственный мир.

Вот такая смесь представлений положена в основу. Я уж не говорю об основополагающей вере в «непрерывность» личности. Она опирается все на ту же «внутреннюю убежденность», которая к разуму имеет мало отношения.

Смесь нерассуждающего, интуитивного, чувственного подхода со схемами, попытками систематизировать, навести «строгий порядок»...

 

5

 

Посмотрим, что я пишу о себе. Вот кусочки текста, не включенного в книгу из-за своей бесформенности, хаотичности. Но они искренны, я им верю.

...»Мое стремление к самостоятельности опиралось вовсе не на желание сделать что-то свое, хотя и это, конечно, было. Дело гораздо глубже и проще. Я чувствовал страх упасть, потерять равновесие на скользкой поверхности, грохнуться и утратить способность самостоятельно подняться... Сказались, видимо, месяцы неподвижности в детстве. Тогда я не мог примириться ни на минуту, был в отчаянии, все время старался перевернуться на другой бок, преодолевая боль. Я был в постоянном бешенстве от своего бессилия... Я всегда боялся подчиниться чужой воле - из-за страха, слабости или лени... С яростью, решительностью - и поспешностью бросался на разные дела, смело начинал их, не представляя, как закончу... Ставя задачу, мог выбрать средство, разрушавшее конечную цель, не обращал внимания на это, занятый узким делом. Если мне надо было забить гвоздь, чтобы починить табуретку, то я непременно забивал его, даже если от этого разрушалось сидение... Не смотрел по сторонам, боялся отвлечься. Предпочитал встречать трудности «по ходу дела», а не предвидеть их... был уверен, что только так могу их преодолевать. Боялся хаоса, который может наступить, когда бездействуешь - и предпочитал не ждать ясности, а тут же взяться за дело, даже плохо понимая, зачем, потеряв конечную цель... Не допускал сомнений, пока был увлечен... а потом все бросал и забывал ради нового дела... Боялся любых проявлений противоречий, даже мизерных, всегда должен был быть уверен в себе и своих действиях...

От тупости носорога меня отличало то, что я вдруг «прозревал» и с такой же страстью и убежденностью хватался за что-то другое, может, даже противоположное... Я не был беспринципным, защищал свои убеждения, даже рисковал ради них. Просто вдруг, непонятным образом убеждался, что совершенно неправ, а истинно то, что я и в расчет не принимал. И, может, поэтому, боясь, что отрезвление /или прояснение / наступит прежде, чем я что-то успею сделать, гнал лошадей вовсю... «

Это написано искренно, и в общем, все верно. Отчетливое понимание... задним числом. И никаких выводов на будущее! Всегда отмахивался, забывал неудачи, и вперед, вперед...

 

6

 

Да, во многом заметна двойственность. Я бросился к «знанию и свету» с пылом и яростью, с какими такие умные и логичные дела не делаются. Задача, поставленная матерью, исполняемая «методами» отца?.. Исчерпав на одном пути свои возможности, истрепав силы, я резко и решительно /подстать матери?/ бросаюсь в совершенно другую сторону - совершаю нерациональные, спонтанные поступки - ухожу из семьи, бросаю ребенка... Потом бегу от науки... Я говорю не о том, ЧТО делал, а КАК это все делалось. Отцовские «замашки», но в сочетании с материнским напором, умением во что бы то ни стало добиться своего?.. То возникала «материнская» задача в «отцовском» исполнении, то наоборот, в действиях побеждало необузданное чувственное начало в сочетании с решительностью и волей. Если одна сторона брала на себя задачу, то вторая круто вмешивалась в методы, и наоборот.

Бывали годы, когда одно начало полностью подавляло другое. Так было в тот «смутный» период, когда я занялся своими личными проблемами, а раньше - годами был отрешен от чувственного мира и не считал себя обделенным. Победившее начало обычно полностью устраивало меня. Я не чувствовал никакого насилия над собой, искусственной скованности - увлекался надолго... Потом равновесие нарушалось, вторая «линия», или сила проявляла себя и подминала ту, что до этого момента безраздельно господствовала.

В результате моих метаний между двумя началами, колебания уменьшились, успокоились, я все же достиг какого-то равновесия. Оба моих дела - живопись и проза, разве не новое равновесие двух начал, рационального и интуитивного? Равновесия, которое наиболее соответствует моему состоянию в данный момент. Одно имеет дело со словом, требует ясности, второе - как отдушина, подходящая оболочка для всего, что так бунтовало и в конце концов разрушило мою науку.

 

7

 

Если приглядеться, то и за пристрастием к простым схемам причин и следствий стоит не только рациональное начало. Я с большой настойчивостью, с юности, стремился представить все происходящее в мире... и во мне, конечно - во мне! - как развитие единой первопричины. Я считал, что должен построить систему своего мира. С этого я и начал, лет в пятнадцать. Я чувствовал бы себя спокойнее, уверенней, если б мог видеть, следить за тем, как единое начало - мысль, закон, правило, формула или афоризм - проявляется во всех моих поступках, как частное выражение общего принципа. Я бы мог сказать себе - мне ясно, я понял! Я вполне цельный человек!.. Я был наивен и слишком упрощал, но не в этом даже дело. Я искал общее начало не там, где оно было.

И не получилось, не могло получиться. Я был разочарован разнородностью своего строения. Я сбил в одну кучу все экстравагантное, сильное, выразительное, необычное, что возбуждало во мне интерес к жизни, которая еще впереди. Я не думал о том, какой же я, и что во всей этой мешанине на меня похоже. Я конструировал идеал.

Я боялся противоречий неразрешимых, то есть, невыразимых. То, что выражено - освоено; если понимаешь, значит сможешь как-то примирить в себе... или примириться. Серьезное творчество - всегда продукт примирения, выражение цельности, часто единственной, которую художник может собрать, накопить, выжать из себя. Я не говорю о таких, как Рубенс, Коро или Ренуар, гармоничных, устойчивых во всем. Я имею в виду таких, как Гоген, Ван Гог... или Зверев, Яковлев... Независимо от масштаба таланта, для них искусство почти единственное выражение той цельности, которой на жизнь им не хватило. Я не говорю о морали, для меня это скользкий лед, я имею в виду соответствие масштаба поступков, отношений и вообще всей личности - творческому результату. Одни просто и естественно распространяют свою цельность на всю жизнь, другие достигают ее на отдельных вершинах тяжелой творческой работой, в картинах, книгах... и совсем не способны поддерживать тот же «уровень» в жизни. Мне смешно, когда говорят о бессмертии души. И вовсе не потому, что я материалист, хотя и это важно. Под конец жизни наша душа - пусть будет это слово - настолько обременена, отягощена, что ясно: она «не рассчитана» на вечность, а только едва-едва выносит земную жизнь и к концу ее не менее истрепана и истерзана, чем тело.

 

8

 

Итак, во мне существовали два сильных начала, причем почти все время властвовали попеременно: пока одно активно действовало, другое уходило в тень, едва теплилось. Периодов неопределенности я боялся и успокаивался, когда одна из сторон явно брала верх. Оттого я так стоял за цельность. В стремлении к ней обе противоборствующие силы были едины: одна боялась хаоса и все объединяла чувством, простыми страстями и желаниями, вторая призывала на помощь разум - все объяснить. Оттого я с таким напором стремился к простым понятным схемам, оттого меня так долго успокаивала наука своим несгибаемым оптимизмом. Оттого потом, забыв про науку, я устремился к простой чувственной жизни, отталкивал разум... И, наконец, устав от метаний из стороны в сторону, нашел компромисс между двумя началами, в котором чувственность оказалась уравновешена словом.

Противоречия были сильны, жизненные повороты резки, способы жизни на каждом этапе различались сильно... Но при этом мои сомнения «внутри» каждого из этапов кажутся слишком уж слабыми и редкими, если иметь в виду ту силу и резкость, с которыми я отрицал и отталкивал от себя содержание и смысл предыдущих этапов. И никогда не сомневался в сегодняшнем дне! А потом снова все отрицал начисто! И обязательно считал себя удивительно цельным и непротиворечивым человеком. Только потом почему-то резко изменял свою жизнь...

В моей увлеченности, можно сказать, одержимости... и узости не было никакой меры. Что-то мешало мне посмотреть на свою жизнь в целом, расширить свой взгляд.

Думаю, та самая моя чрезвычайная сосредоточенность на себе, о которой я неоднократно говорил. Она помогала мне... и топила тоже.

 

 

ГЛАВА ВТОРАЯ.  Усмирение противоречий

 

1

 

Возможно, это свойство моей личности возникло где-то в раннем детстве, как своеобразная защита, чтобы отражать нападки на мою цельность со стороны противоборствующих сил?.. Но, возможно, дело проще - такова изначально, от рождения, моя особенность- не могу удержать в поле зрения более одного объекта! «Узкий пучок света», как я это называю. С этим можно справляться, и жить. И даже, оказывается, помогает утихомиривать серьезные противоречия - не вижу их, потому что ничего не вижу за пределами своего «пучка». Это свойство могло обостриться после долгих болезней? Нет, было раньше. Может, война, беспокойство матери, которое всегда передается маленьким детям?.. Долгие ненормальные роды?..

Можно много еще сочинить, но лучше сказать - не знаю. В конце концов, действительно, неважно, специальный ли то «механизм», или просто одна из черт личности, за которую я, подсознательно, конечно, ухватился и использовал.

 

2

 

Эта особенность глубоко влияла на все мое отношение к жизни. Возьмем отношение к прошлому. Я уже говорил о моем стремлении все время что-то отсекать, отбрасывать от себя - уничтожать письма, забывать людей, разговоры, события - все что решено, подписано, разорвано, завершилось, доведено до ясности... Желание все начать заново, часто в самом конце дела, когда предстоит еще одно решающее усилие - то ли в предчувствии неудачи, то ли от скуки... а может от нетерпения?.. Что дальше - вот главное! Воспитание и воля заставляют заканчивать дела, но интереса они уже не представляют... Сюда же относится и мое нежелание «каяться», жалеть о прошлом, странная нечувствительность к потерям и поражениям.

Причина понятна. Все, что уже отходит к границе внимания, не представляет интереса. И в то же время вызывает напряжение - маячит, раздражает и отвлекает, мешает заниматься тем немногим, что может удерживаться в центре «пучка света» прочно и надежно... что наиболее важно сейчас, сегодня!

Возьмем отношение к будущему. К тому, чего еще нет, но также реально, потому что существует в сознании. И тоже отвлекает. Раздражает своей расплывчатостью, обилием вариантов, неясностью, что же конкретно нужно сделать, чтобы приблизить или отодвинуть. То, что далеко, сильней зависит от Случая. Отсюда инстинктивное недоверие к далекому планированию событий, к расчету, многоходовым комбинациям... логическим играм, распутыванию головоломок, установлению родства... Но совершенно без плана невозможно. И возникают куцые планы - на сегодня, завтра...

Отсюда жизнь без «крупной структуры», без разумного, вперед смотрящего взгляда. Далекие планы вызывают раздражение, если в них попытка внести ясность в будущее. Зато огромное количество планов - на многих бумажках. Но это в сущности не планы, а пожелания. Они составляются с превеликим удовольствием! И не выполняются, потому что всегда чрезмерны, раздуты, не учитывают моих реальных возможностей.

Вот такой способ жизни - и творчества. И сегодня, в сущности, все так же. Я знаю что-то о своем общем направлении, а в остальном должен быть простор для импровизации. Тогда и жизнь и творчество доставляют мне радость. Я просыпаюсь утром и с волнением чего-то жду. Отсюда приемы «вязания и плетения» жизни, о которых я говорил раньше. Точно так же устроены мои картины. Меня возбуждают пятна, которые уже есть, они диктуют мне продолжение. Этот спонтанный, интуитивный подход дается мне легче других.

При этом я отличаюсь редкой настойчивостью в достижении своей цели... если она находится в пределах видимости. Поэтому мое движение похоже на очень целеустремленное блуждание из стороны в сторону. Добравшись до нужной мне точки, я часто не знаю, что дальше, не имею ничего, кроме общего курса, очень приблизительного, неясного тяготения куда-то за горизонт. И все силы трачу на вслушивание в себя, чтобы неясность сделать более определенной... Потом я вдруг снова вижу перед собой нечто интересное - и рвусь вперед с той же настойчивостью.

Поэтому мои картины разрозненны, рисунки не составляют больших серий - объединены только моим настроением, иногда понравившимся приемом, тоже «под настроение»... Такой подход мне ближе всего, это моя натура. Развитие, видимо, идет, но глубоко, подспудно, непонятным для меня образом. Я ничего придумать не могу, никаких идей по поводу живописи у меня нет и быть не может, и вообще, вносить мысль в это дело мне противопоказано. Для этого у меня есть проза. Я не люблю яйцо в бульоне  или гренки - ем все отдельно!

 

3

 

Как я уже говорил, все, что на границе сферы внимания, вызывает озабоченность, настороженность, растерянность, раздражение и даже страх своей неуправляемостью. Как поступить, чтобы избавиться?.. Вернуться, снова приблизить к себе?.. Невозможно. Значит, отбросить!.. Постоянно что-то оказывается лишним, мешающим, и оно активно выталкивается. Стремишься все время как бы уйти от себя прежнего! На первый взгляд, нет никакого сознательного стремления - новое увлекает и старое забывается. Но это не так: для того, чтобы забыть, надо поработать. Правда, это особая работа, в ней нет сознательного стремления отбросить, есть другое: придать выводам, решениям, результатам, которые отживают свое, законченный вид, черты незыблемости, фундаментальности, монолитности, сформулировать, ясно выразить отношение... То, что ясно и четко выражено, уже не интересно и легко забывается, уходит из ежедневного обращения... или остается в сжатой, свернутой форме - формулой или афоризмом, которые не требуют доказательств и подтверждений. Настораживает и привлекает смутное, недосказанное, неясное.

Формы отбрасывания очень разнообразны - от попыток изменить свою жизнь и измениться самому - освободиться от влияний, связей, иллюзий, страстей, ошибок, собственных убеждений и достижений - до картин, книг... От «самосовершенствования», идеи очень сильной в молодости, до творчества.

В творчестве я вижу много от этого желания «отделаться» от себя. В картинах и книгах уже пережитые состояния, нечто остановленное, застывшее. Если продолжить эту мысль, то результат в искусстве - всего лишь «побочный продукт». То, что выброшено из «сферы внимания» за ненадобностью. Самые высококачественные из всех известных на земле отходов.

Я несколько заостряю взгляд на вещи. Отчего бы я так заботился о судьбе своих картин, если всего лишь отходы?.. Противоречие, конечно! Здесь проступает другая сторона моего отношения к жизни: это «путь» и «дело», а не только сумма внутренних состояний. Сделанные мной вещи окружают меня, как оболочкой, защищают, придают мужество, помогают поддержать интерес к себе. Хотя, глядя на них, не могу понять, что же в них моего... Я это не воспринимаю. Войдешь в чужую комнату и увидишь картину - написана «как надо»! Оказывается, это я... Что она может вызвать в другом человеке - неразрешимый вопрос, источник удивления. И все-таки, картины и книги не только мои, они остаются другим. Нечто более долговечное и прочное, чем живая память. Хотя, наверное, менее ценное. Я ощутил это, когда умер мой брат. Умерла часть меня. Он помнил меня таким, каким никто теперь не знает! Моя собственная память потеряла подтверждение, стала более зыбкой, невесомой, еще больше приблизилась к видению, сну, бреду...

«Выталкиванием» можно объяснить многие мои черты и поступки. Например, почти полное отсутствие удовлетворенности, покоя после удачно сделанного дела, хорошей картины или рассказа. Желание тут же забыть об успехе, добиться нового и обычно в другом роде, стиле, жанре, другой манере. Невозможность самоповторения, тем более, копирования, подражания. Неприязнь к так нужному порой закреплению результата, разработке собственных достижений, доведению их до законченности, ясности... В каждой работе проскакивается, протаскивается весь интервал от начального бессилия и неумения до вчерашнего дня. Многое, уже известное и пройденное, как бы «заново вспоминается»... Десятки лет я езжу в Москву на автобусе, и каждый раз за окном для меня новые пейзажи. Такая забывчивость скрашивает однообразие жизни, но в работе, в девяти случаях из десяти, невольно повторяешься. Слабости и трудности такого подхода к делу - «от нуля» - очевидны. Но есть и свои прелести, и преимущества. Не так привыкаешь к себе, все время настроен на новое, на тот самый один шанс из десяти... или ста?.. ждешь его, и иногда получается.

 

4

 

Я всегда хотел стать независимым - от людей с их мнениями, от давления на меня со всех сторон, а главное - от моего страха перед жизнью. Я стремился «совершенствовать себя», чтобы освободиться от него. Тот, кто намного лучше других, умней, сильней, менее зависим, и не так сильно боится. Я знал, что надо стать лучше, чем ты есть, тогда будешь свободным и бесстрашным. Когда-то мать сказала мне - так надо. А, может я это придумал?..

Понемногу, с большим скрипом, я убеждался в том, как мало могу в себе изменить. И теперь все чаще чувствую другую неодолимую зависимость. Я упоминал о ней - о давлении собственных границ и пределов. За ними остается так много! Я вижу, есть люди, которые могут гораздо больше, почему? И это все, что я могу? - спрашиваю себя. Я чувствую непреодолимую преграду своим усилиям, особенно в некоторые дни. Это как плыть в сиропе... Смотрю в окно, на ветки, на жухлую траву, на птиц, плавающих черными хлопьями над нашим холмом. Теперь я могу часами сидеть, почти не двигаясь, и наблюдать за мелкими движениями теней на занавеске. Колышутся листья... Это я-то, который грыз пальцы от нетерпения, вскакивал среди ночи, порываясь бежать, что-то проверять, исправлять...

Дело, конечно, не в осеннем пейзаже, с которым я сжился, а в том, как воспринимаешь себя. Я чувствую, насколько связан - самим собой, и ограничен - своими же страхами и возможностями, и мне не может помочь даже творчество! Более того, именно в нем наиболее остро проявляется моя ограниченность. Оно позволило мне приблизиться к собственным пределам! Наука не позволяла, жизнь - тем более, а картины и книги позволяют. Потому что не требуют от меня ничего... кроме собственных сил... Я чувствую странную скованность, оцепенение, не могу расслабиться, потому что тогда уж точно ничего не произойдет, и боюсь собираться и напрягаться - знаю, что тогда разменяюсь на мелкие дела и пустые слова... В такие минуты я устаю от себя. А это опасно для человека, который в центре Вселенной. Он не должен себе надоесть. Тогда Вселенная взорвется.

Отбросить самого себя, отвязаться, наконец! Но все чаще я сижу, смотрю на те же ветки, на птиц, небо - и ощущаю покой в себе.

 

5

 

Отойти, отвязаться от постоянного внимания к себе всю жизнь мне помогали увлечения - делами, женщинами, едой, книгами, картинами... Но, если честно, я увлекался не книгами и картинами, не женщинами и едой, а моим собственными переживаниями, страстями, победами, движением, интуицией, пониманием, открытиями, свободой, силой, умом, разными благородными и не очень чувствами, которыми, оказывается, мир, а значит - и я, густо населены... Но что ни говори, все-таки я уходил от простого физического сосредоточения на себе, от примитивного ощущения себя как «центра жизни». Я забывал о страхе за хрупкую, ценную вещь, которую несу по местности, изобилующей препятствиями, по скользкой глинистой почве. Это я несу себя по жизни, ощущая слабость и хрупкость своего тела, которое каким-то чудом еще дышит, двигается, чувствует, мыслит... и все это в один момент кончится, и конец кажется более естественным, чем существование... Я постоянно боролся с этим страхом и побеждал его уходом в свои страсти и увлечения. Я презирал страх, и жизнь, полную ограничений. Нахлебался этого с детства, и больше не хотел! От меня требовали... меня просили, умоляли родители - быть осторожным. Потом необходимость умеренной и разумной жизни мне многократно доказывали многие люди. Мне говорили - «делай, что можешь... и не лезь на стенку от бешенства, если обстоятельства сильней тебя...» Потом надо мной смеялись, когда я начал неумело и страстно что-то карябать на бумаге и холсте. Мне говорили - «делай, что умеешь...» Таких я знал много, они были насмешливы, умны, глупы, злы, добры, снисходительны, высокомерны... Почти всем я был безразличен, просто они отстаивали свой способ жизни. Я не слушал. И побеждал. Или так мне казалось? Так всегда кажется, когда не знаешь, что такое поражение или не замечаешь его. Я не был ни очень глуп, ни особо тверд - я был увлечен собой и ничего не слышал. Все, что у меня получалось, вызывало во мне восторг, а то, что не получилось, не существовало. Потом...

Потом я кое-что понимал, но только не учился ничему. Я пропустил мимо ушей десятки советов умных и понимающих людей, и не думаю, что от этого выиграл. Но зато мне не на кого теперь пенять, что оказался там, где нахожусь. Я потерял престижную профессию и верный кусок хлеба - ученые все-таки нужны - и теперь со своими картинками и книжками могу отправляться ко всем чертям. В этой распадающейся стране я растворюсь без следа. В любой другой - тем более. Не могу сказать, что это радует меня. Но и не пугает. А значит, мне действительно важно делать то, что я делаю, хочет этого кто-нибудь еще или нет. В общем, я этому рад. Все-таки, я редко надоедал себе, сохранил интерес к своим выходкам и все еще чего-то от себя жду.

 

6

 

Разве не об этом я мечтал - дойти до собственных границ? Разве не ради этого оставил науку? Конечно, да... но все оказалось сложней. Недаром кислород разбавлен азотом. Творчество разбавляется жизнью, и это неплохо, если соблюдается присущая каждому из нас мера. В науке я так и не достиг своей меры. Мне было мало и мало, я рвался в институт в любое время дня и ночи. И там получал отпор. Очень редко я добирался до тех минут, когда происходило что-то настоящее! И не только я в этом виноват, таков сам характер этого занятия: в нем преемственность, корпоративность, непрерывность пути - небольшими логическими шажками, чрезвычайно сильны. Здесь запутываются многие судьбы. Большинство ни разу в жизни не испытывает настоящего чувства прорыва, торжества своей интуиции.

Сначала я понял только то, что все несовершенства науки от людей, от условий жизни, и старался «перескочить» через эти преграды, надеясь на свои силы и способности. Потом понял, что дело в характере самого занятия - оно творчество в редкие минуты, а в остальное время ремесло и несение эстафетной палочки, с ожиданием, что ее вот-вот вырвут у тебя из рук. Это история о том, что уже существует, независимо от нас, свободно и небрежно, а мы только крутимся вокруг да около, стараясь заглянуть в механизм. Оказалось, мне это не нравится. Похоже на исполнительское мастерство - играть по нотам кем-то написанную музыку. Кто-то любит, но я предпочитаю сочинять сам. Пусть хуже, но сам.

Еще позже... Я понял, что дело даже не в исполнительстве «по нотам», а в том, что все это не обо мне. Я уже говорил об этом и повторю - не обо мне. Что делать, надо признаться самому себе: я недалеко ушел - мне интересно только то, что обо мне. Картинки обо мне, и книги обо мне.

Значит, я получил то, что хотел? И оказался в атмосфере почти чистого кислорода. Могу иногда нащупать столбики, дальше которых мне запрещено. Истина оказалась не такой радостной, какой я представлял ее себе в юности: я мечтал о безразмерной свободе и неограниченных собственных возможностях. Во своих снах я часто играл на рояле - садился, и пальцы летали. Я знал, что умею. А, может, и не знал в первый момент, но быстро создавал в себе эту уверенность. Точно так же я знал, что умею летать, стоит только оттолкнуться, совершить внутреннее усилие, подобное сгибанию ног...

В жизни оказалось сложней. Безграничности и бесконечности я не получил. Ну, что же...

 

7

 

Подведем кое-какие итоги. Развитие событий в моей жизни, скажем, в последние лет сорок, больше не вызывает у меня удивления. Представьте себе условия задачи. Внимание сосредоточено на себе, все чужеродное отталкивается или пропускается через мелкое сито. Существуют два сильных начала, оба важны, но по сути своей противоположны, их борьба угрожает целостности личности. Как можно сохранить их и целостность одновременно? Внутренняя сосредоточенность усиливается, всячески культивируется, это дает возможность исключить из сферы внимания одно из начал, сконцентрироваться на другом полностью. Достигается некое подобие равновесия, и цельности тоже... Концентрация внимания непомерно сильна, сфера внимания непомерно узка... Со временем нарастает усталость, раздражение, на периферии назревает бунт. Центр трещит от напряжения, ведь совсем не все «отбрасывается» и «выталкивается», не все обращается в «чистый продукт творчества», чтобы плотно упакованным брикетиком вывалиться на обочину скоростного шоссе... Понемногу в круге света все становится исхоженным, изъезженным... узко, сковано, сжато, замусорено... Загнивание интересов, разврат мелких слабостей, угодливость к случаю... Смута. И взрыв. На смену приходит то, что было сжато и спрятано. Быстро, потому что период колебаний нестерпим. Прежнее безжалостно выкидывается, отрицается и забывается. Но оно где-то там, в темноте, готовит новый бунт...

Такой способ существования кажется неизбежным, когда противоречия сильны, энергия противостоящих сил высока, а стремление к сохранению внутренней целостности, непротиворечивости - еще сильней, потому что за ним темный нерассуждающий страх.

Я уже сказал главные слова - страх и энергия. Конечно, без высокой энергии противостояния и страха  ничего бы не было.

 

 

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ .  Причины и силы.

 

1

 

Итак, для преодоления внутренних противоречий потребовался мощный инструмент. Распространив свое влияние на всю жизнь, он изменил ее. Последствия оказались кое в чем интересными, но во многом удручающими. Совсем не всегда требовалось такое сужение взгляда. Сохранять целостность такой ценой? Я видел многих хороших, умных, но слабых, мягких, постоянно колеблющихся людей, они вызывали во мне только добрые чувства. Почему бы и мне не стать таким?..

Потому что мной владели страхи. Я боялся за свою цельность. Может, слишком уж глубоко пролегала трещина?.. Я был чрезмерно чувствителен ко всякой потере контроля над собой. Я говорил уже, это проявлялось даже в самых простых вещах. Боялся потерять равновесие - поскользнуться, упасть и не подняться, лишиться способности самостоятельно двигаться... Боялся потерять сознание: терял всего один раз, в пятилетнем возрасте, в бане, от душной жары. Мало ел сахара во время войны, так объяснил это отец. Но я не раз бывал в полуобморочном состоянии, и помню свой ужас, когда темнело в глазах, и как всеми силами выкарабкивался... Я не мог кувыркнуться через голову - должен был постоянно контролировать положение тела в пространстве. Боялся головокружений, всегда спал на высокой подушке. При крайней усталости боялся заснуть, упасть в темноту. Вдруг не вернусь... При этом не был трусом, умел терпеть боль, вел себя мужественно во время операции, лет в одиннадцать... Страх «потери контроля» проявлялся и более сложным образом, в разных неопределенных или опасных жизненных ситуациях. Но непосредственно, сразу, я воспринимал их как угрозу равновесию тела. Эта первая реакция была очень важной для меня. Я не выносил неясности, ожидания, неопределенности судьбы, отсутствия надежного места, куда можно придти и за-крыть дверь... Мне необходимо было глубокое чувство устойчивости и безопасности.

Я не думаю, что оригинален в своих страхах, дело в их роли в моей жизни. В ней страх потери  способности распорядиться собой, владеть своими чувствами и мыслями постоянно... наконец, страх потери цельности, непротиворечивости... он был непомерно велик. Он был всегда за моей спиной. И когда я решил выразить в нескольких словах свое отношение к живописи, главные требования к ней, то первым словом было - ЦЕЛЬНОСТЬ. А потом уж - два других: ВЫРАЗИТЕЛЬНОСТЬ и ЛАКОНИЧНОСТЬ. Эти слова до сих пор со мной, и я, через пятнадцать лет, почти ничего не могу добавить к ним.

 

2

 

Конечно, страх. Вот одна из главных движущих сил. Энергия страха. Страх неопределенности, страх «распада» под действием противоборствующих сил вырастал из еще более сильного и темного чувства. Стоит мне уступить, ослабеть, сдаться, как я могу вовсе пропасть, СГИНУТЬ в темноте и холоде. Наверное, потому все, к чему я стремлюсь, что люблю, отождествляется у меня с теплом, красным и желтым цветом, которыми богаты мои картины. Не открытым кричащим цветом... а как бы островок света и тепла в темноте. Как тлеющие угли. Как негромкое, но упорное противодействие темноте и холоду.

СГИНУТЬ! Это значит - не состояться, распасться на бессмысленные и бессильные части, исчезнуть без следа, жить без цели и смысла, стать беспомощным и слабым, попасть в зависимость от окружающих, не видеть просвета, погрязнуть в житей-ской трясине, замарать себя мелкими дешевыми поступками, не найти применения своим силам, не развиваться, топтаться на месте, кивая на обстоятельства, пропасть в болтовне и бессильных мечтах, заниматься интеллектуальной жвачкой, переливанием из пустого в порожнее, когда в конце словоблудия остаешься на том же месте... Забыть о великих делах, о гениях, которые негромко, но настойчиво говорят нам - «смотри, вот ведь как можно, а ты?.. Сделай хотя бы немногое - то, что можешь!»

Что это? Усложненный воспитанием, утонченный, но все тот же страх темноты и холода. Как-то М.В. сказал мне:

- Жизни нет альтернативы.

А я возразил: - Можно умереть и при жизни...

Он странно посмотрел на меня - и согласился, как соглашается человек, которому безразлично чужое мнение, настолько он уверен в своем.

В сущности, мы не спорили. Он, уже порядочно уставший от жизни, говорил об абсолютной границе. Я же еще ставил жизни условия. Теперь я лучше стал понимать его.

- К сожалению, я не верю, - он сказал тогда.

Я пожал плечами. Я был стоиком и презирал подачки, послабления, утешения, обманы... Теперь и в этом я лучше понимаю его.

И одновременно со всей ясностью, которая доказательств не требует, знаю: никаких сверхестественных начал и способностей во мне нет. Я не умею зажигать спички на расстоянии, гнуть ключи в чужих карманах, читать мысли, распространять биополя... и точно так же не сумею испариться из собственного разлагающегося тела, чтобы далее вечно пребывать в каком-то жалком состоянии - вроде я, вроде не я... Не стану перед кем-то отчитываться в своих грехах, ждать награды или наказания. Не умею, не верю. Я верю в то, что есть, и что было со мной.

Альтернативы нет. Отсюда страх. Некоторых он лишает веры, мужества... и иллюзий, самообманов тоже. Меня - нет, наоборот! Он помог мне барахтаться, метаться, делать ошибки, и в конце концов уткнуться носом в нечто, что оказалось мне близко и понятно.

Этот страх вел меня запутанным путем. Он заставил ограничить круг внимания, наложить суровые ограничения на себя. Они позволили накопиться энергии противодействия. Я отграничивал, ограждал для себя запретные области, целые миры, а потом с огромными потерями туда прорывался. От таких революций было много шума, а польза?... Она в освобожденной энергии самоограничения, которая позволяла сметать с пути многие препятствия. Так было в живописи, в которой я ничего не умел, и в то же время не хотел культивировать свой «примитивизм». Он мне внутренне претил - застылостью, набором нехитрых приемов... Он светил мне только искренностью; взяв ее с собой, мне хотелось идти дальше. По натуре я был экспрессионистом, если можно только кого-то втиснуть в тесные рамки формул и границ. Я просто обозначаю то место, возле которого брожу, и вижу в нем знакомые и милые мне черты. Как пейзаж моего детства: он в меня врос. Это сильней, чем любовь - врастание. Человек или пейзаж, событие, слово, цвет - они становятся нашей частью, это больше, чем любовь и пристрастие.

Итак, сдерживаемая энергия вырвалась и стремилась завоевать во мне все уголки. Прорыв в искусство не был случайным, в общем плане, хотя было много случайных «деталей». Например то, что я начал с красок, а не со слов. С прозы было бы естественней, проще, переход был бы мягче. Но, думаю, прозы бы мне не хватило... Случилось, как получилось. В критических точках важна любая случайность, от нее могут зависеть такие мелочи, как выбор между живописью и прозой.

 

 

3

 

Сосредоточенность требует «отбрасывания», отбрасывание принимает форму творчества... В этом есть, я чувствую, частица истины. Но далеко не вся истина. Одной энергии страха мало. Так не пишутся картины и книги. Должно быть еще что-то очень важное. Нужна другая сила, которая заставляла бы, преодолевая страх, делать свою жизнь, как это делает, в тысячу раз менее разумно, но не менее целеустремленно, каждый муравей, любая птица и зверь. Особая бесструктурная, нерассуждающая, неразумная сила. Восторг жизни. Энергия жизни, или выживания.  Жизненная сила.

Ее запасы во мне еще не исчерпаны, но сильно подорваны. Я много потратил. И мне повезло, хотя я не люблю это слово, а в начале просто ненавидел. Многие потратили не меньше, но не получилось. Я знал их, некоторых уже нет в живых, кто сам умер, кто ускорил свой конец. Да, мне повезло: и я мог ПОГРЯЗНУТЬ в своих противоречиях и разнокалиберных пристрастиях, и СГИНУТЬ. Этого не произошло, но сил на крутые повороты больше нет. Я перебрал почти все творческие дела, и доволен своей судьбой, хотя не слишком продвинулся. Зато с доступной мне силой делал то, что хотел.

Разум говорит - «нужны ли тебе р-революции сейчас? Неплохо бы освоить то, что делаешь...» Но ведь так уже было. Я говорил не раз себе такие слова. А потом появлялось другое, новое? Появлялось, но теперь надежды нет. И поэтому мне бывает печально - я бегу по дорожке и, кажется, выхожу на финишную прямую. Пусть я сам ее выбрал, пусть нравится, но все равно - дорожка, все равно - прямая, и не свернуть. Опять все бросить, начать что-то ослепительно новое, как было?!

Значит, был страх, и была вторая сила - жизни, это важно. Что я могу сказать о ней?

 

4

 

 Про страх смерти я знаю гораздо больше, чем про любовь к жизни. Иногда я думаю, может, все-таки, только страх?.. Принимая утонченные формы, он может многое. А любовь только выдумка. Отталкивая страх, мы просто цепляемся за место, где светло, тепло и уютно, за наши, отвлекающие от страха игрушки?..

Нет, я знал людей, которые о смерти даже не задумывались. Некоторые живут до старости так, будто смерти и нет. А привязанность к жизни, радость, восторг от своей силы, ловкости, ума... от любви, творчества, природы?... Нет, слишком это отчетливые чувства, слишком сильные, чтобы быть просто иллюзией, изнанкой страха. На простом примитивном, но глубочайшем влечении к жизни построено все здание чувств, вся культура. Изысканная, утонченная форма того же чувства, которое заставляет вылезать из-под толстого слоя песка муравья, ничего не знающего о смерти, толкает любого мотылька и зверя не только убегать от опасности, но и постоянно стремиться в новое пространство.

Возьмем еще проще, грубей. Посмотрим, как ведет себя шарик в небольшой лунке, вокруг которой глубокий ров. Стоит слегка вывести его из равновесия, он тут же скатится на дно. Сильней действие - и он перекатится через край - и упадет в пропасть, из которой уже не вернется. Возьмем любую химическую реакцию: стоит вывести ее из равновесия, как проявляется противоположная сила, смещающая обратно... Перейдем на уровни сложней, на клетки, простейшие организмы - все они стремятся вернуться в равновесие. Равновесие жизни далеко от истинного равновесия, которое символизирует тот глубокий ров, о котором я упомянул. Дело в том, что живые системы открыты потокам вещества и энергии, но это сейчас неважно для нас. Я хотел сказать только одно: жизненная энергия это не мысли о жизни и даже не чувства, а глубочайшая внутренняя сила, истоки которой, пусть грубые и примитивные, просвечивают и там, где нет ничего живого.

 

5

 

Жизненная энергия заставляет меня не только сопротивляться, это мог бы сделать и страх, но и распространять свою жизнь на других людей, на вещи, картины, книги, даже если это не способствует моему благополучию, безопасности, спокойствию. Зачем нужно было так отчаянно стремиться сохранить свою целостность, независимость, если и без этого можно жить? Моей жизни, как правило, ничто не угрожало. Более того, я думаю, что мог бы устроиться в ней лучше, если бы был податливей, мягче, управляемей другими, не стоял так на своем. Мне было бы легче. Нет, мне надо было жить по своему внутреннему плану. В согласии с собой! Жизненная сила толкала меня выразить себя, а не подчиняться другим жизням! Пусть мне будет хуже, но я - это я! Та же сила выживания, что у муравья, но поставившая меня в гораздо более жесткие рамки. Выжить только так!

Не испытывает ни страха смерти, ни восторга муравей, борющийся за жизнь, ни человек в бессознательном состоянии. Все это испытываем мы, когда чувствуем и мыслим. Соображения и чувства высшего порядка: любовь, долг, мораль - могут восстать против инстинкта. Они суживают ту лунку, область условий, которая удобна для шарика, для низшего по развитию существа, как муравей. Наше возможное пространство в этом смысле уже, мы многое не можем позволить себе для простого выживания. Зато наши чувства и представления глубже, ярче, определенней и сильней, чем у прочих живых существ, наше пространство богаче, разнообразней.

Конечно, попади я в лагерь или тюрьму... За пределами моих рамок сохраняется то животное пространство, которое всегда доступно для муравья . Но это уже не мой личный опыт. Я говорю только о себе. К счастью, мне повезло - жизнь не давила меня как муравья.

Без жизненной силы я остался бы больным, слабым, мягкотелым, неспособным на действия человеком.  Я думаю, именно она, почувствовав опасность, призвала на помощь волю, концентрацию внимания, о которой я так много говорю. К счастью, было что призвать. Наследие матери, ее гены... А потом начали бунтовать гены отца, и мое нерассуждающее, чувственное, нерациональное начало, которое тоже жизненная сила, но не столько воля к жизни, сколько любовь к ней... это начало вылезло на поверхность.

И здесь исчезает противоречие двух начал. Оно растворяется в единой основе, на которой стоят и мой отец, и моя мать, и все люди. Идя вглубь, я пришел к вещам известным, совсем банальным. Две силы: страх смерти и сила жизни. Так у всех. В общем, это естественно. Я такой же, как другие люди. Я прошел «насквозь» через те особенности, которые для меня характерны. Они заключались в оттенках того или иного чувства, в том, как решался вопрос выживания, в силе воли, внимания... Я должен был найти не просто равновесие сил, а такое жизнеспособное состояние, в котором мог бы себя выразить.

 

6

 

Со временем взрывы и катаклизмы ослабевали, амплитуда моих качаний из стороны в сторону уменьшалась, кризисы не исчезали, но не разрушали больше дотла... Но и сейчас мне по-прежнему необходимы периоды «смуты», страха и упадка, разрушения, если не основ, как было с наукой, то хотя бы вчерашних достижений. То мне хочется рисовать, и я забываю о прозе, то слова начинают стучать в голове, а живопись теряет смысл на половине картины... То я принимаю решение заняться графикой... а сажусь и пишу рассказы, и ничего с этим поделать не могу. Я ложусь спать, и так же, как в науке, думаю - скорей бы утро... Я пишу большие вещи, довожу до конца, тщательно отделываю детали, слежу за стилем... а потом все оказывается негодным, все! Я по-прежнему не могу строить далекие планы. Мои вещи растут, как деревья - ясно, что будет ветка, но до последнего момента непонятно, где точно она разовьется.

Мог ли я придти к такому относительно бескровному равновесию раньше, в начале пути, или эта «кровь мешками» была неизбежной?

Думаю, что бескровного пути не было. В начале такие близкие занятия меня не устроили бы. Разница между «рациональностью» моей прозы и нерациональным, спонтанным характером живописи имеется, но она невелика. Очень короткие рассказы пишутся не менее спонтанно, чем картинки, здесь больше общего, чем различий. Я еще буду об этом говорить. Нет, в юности, да и в зрелом возрасте моя полярность была слишком высока, напряжение сторон гораздо сильней, чем сейчас, и союз проза-живопись, те мелкие скачки и карманные революции, которые я устраиваю себе... сами, конечно, устраиваются... не дали бы мне облегчения. Страх и сила жизни погнали меня по большим буграм и глубоким ложбинам, в которых я копошился по многу лет.

А дальше, что дальше? С дальнейшим ослаблением силы жизни, а, может быть, и страха?.. утихнет спор двух начал, ослабнет внутреннее напряжение - и угаснет творчество. Надеюсь, что не доживу до этого, но кто знает... Исчезнет желание «выразить», эта особая, настырная, иногда раздражающая , изощренная форма выживания. Благодаря ей... и еще, пожалуй, любви и самоотверженности совершается все самое лучшее на земле.

Если все же доживу, то возможны два пути. Первый - распада: я превращусь в озлобленного, испуганного старикашку, сосредоточенного на своих недомоганиях и мелких проблемах. Тот же «круг света», центр внимания, но еще более суженный, и что останется в этом свете?.. И второй, более достойный. Что ж, творчества не станет. Всему хорошему приходит конец. Но исчезнет и мой страх за цельность, и стремление распространяться на весь мир, противодействовать ежеминутно и ежечасно силам темноты и холода. Я, наконец, забуду о себе, сброшу с плеч постоянную тяжесть - все время быть в центре вселенной и поддерживать ее своды. Буду смотреть вокруг без напряжения и цепкого желания все переделать, переписать по-своему, понять, объяснить, организовать, слушать только себя и говорить только свое... Начну просто смотреть, все станет мне дорого, безмерно интересно, покажется красивым и значительным. Я перестану делить мир на свой и чужой, сопротивляться чужому и отстаивать свое. И, может быть, пойму то, что сейчас мне недоступно.

 

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ .

 

1. ИТОГИ. Размышления о свойствах пути

 

1

 

Мой труд оказался не совсем напрасным. Я кое-что понял и поставил на свои места. Полезным было уже то, что я посмотрел на свою жизнь чуть-чуть другими глазами. Увидел ее немного со стороны. Это всегда давалось мне туго - посмотреть со стороны: обычно я весь в том, что происходит. Это моя слабость, и сила тоже. Я увидел горы потерянного времени, бесполезных усилий, начатых и незаконченных дел. И годы неутомимых трудов, как теперь мне кажется, совершенно «не в ту сторону»... Но когда я начинаю думать обо всем этом, отбросив первое впечатление, то задаю себе вопросы: скажи тогда, как нужно было по-другому? как можно было?.. И мне почти нечего сказать. Я мог бы только выкрикнуть какие-то предостережения себе самому.

Я заканчиваю книгу на своем последнем крутом повороте, когда я начал писать прозу. Моя жизнь вышла на прямую, может быть, последнюю?.. Писать о недавних событиях мне не хочется. Я почти не затронул свою личную жизнь, за исключением первого брака. Но он сыграл огромную роль в моей жизни - из него я долго выкарабкивался и многое в результате понял. Писать о личной жизни, когда она сама в себе, слава Богу, без  р-революций и скачков, - не хочу.

Я старался не забывать о времени и о среде, в которой жил, но это плохо удалось мне. Несколько лиц, несколько важнейших событий... все остальное - о себе. Я избегал разговоров о «жизни вообще», какой уж из меня философ и мыслитель.. Но я не забыл о людях, которых уважал, любил, стремился подражать... а потом долго и мучительно освобождался от влияний. Таких было всего несколько, но без них я вряд ли пришел бы к тому, что имею сейчас. Забавно, что все они звали меня совсем в другую сторону! Но здесь нет противоречия. Они дали мне больше, чем конкретный опыт, который мало пригодился. Увидеть общее направление, а также возможный масштаб жизни, решений, уровень поступков важней. Иногда полезно убедиться, что «не боги горшки обжигают», но еще важней понять, какие требования надо предъявлять к себе, к тому, что делаешь. Каждый раз, когда я видел, как они смотрят на жизнь, на вещи, как думают, работают, я говорил себе - «надо же, вот ведь как МОЖНО! Нет - как НУЖНО! Точно, ясно, строго, тщательно, глубоко, подробно...» Очень важно знать, как сделать первый шаг, приступить к делу. Об этом не говорится в книгах и картинах, особенно хороших. Там виден только результат, который обескураживает совершенством. Главное передается от человека к человеку. Потом, выкарабкавшись из-под доброй, но тяжелой руки, видишь, что оказался совсем на другой высоте.

В некоторых надо пробудить дремлющий заряд энергии, нащупать движущие силы - интерес, самолюбие, тщеславие... У меня все это было с самого начала. Единственное, что я определенно умел - хотеть. Но направила мои желания мать. Не на пустячные цели, а на вещи высокие и долговременные. В этом ее самая большая заслуга. Моя жизнь не стала от этого легче, наоборот. И ошибок я наделал больше, чем если бы жил с умеренными желаниями, которые были бы мне под силу. Мать вдохновила во мне дух, которого я сам, по своим способностям и возможностям, думаю, не был достоин. Потом уж я был вынужден всеми силами держаться на уровне требований, к которым привык, и считал единственно возможными. Может быть, во мне было что-то, что помогало не сдаваться, а может, просто я всегда пытался прыгнуть выше себя, поверив один раз, что могу. Многое не удалось, но я старался. Хорошо или плохо, но может именно потому все так случилось, а не по-другому.

 

2

 

Для меня нет сомнения, что главным моим достижением являются некоторые картины и рассказы. Вряд ли я стану широко известным, многое против этого: и мой возраст, и характер, и время. В конце концов, не это главное... Как я пришел сюда? Что можно об этом сказать?

Ни в детстве, ни за день до первых картинок, никакого «этого пути» не было. Не было ни большого интереса, ни влечения. Я помню, как ходил в мастерские, смотрел, что-то вежливо спрашивал... Меня больше интересовал образ жизни этих людей, такой непохожий на мою жизнь. Их «подвешенность», независимость... и невостребованность тоже - я привык, что занимаюсь делом, которое высоко ценится в обществе. Ну, я допускаю, что была какая-то забытая застарелая тоска по тому первоклассному помидору, который лежал на учительском столе и никак мне не давался. Не знаю, как относиться к желаниям, заржавевшим или окаменевшим от времени и безнадежности... Во всяком случае, ни о чем подобном в чужих мастерских я не вспоминал и пробовать не собирался. Все началось после первой картинки, после того восторга, который я ощутил, увидев ее перед собой.

То, что действительно было, накопилось к тому времени, после многих лет сдержанности и напряжения - это недовольство наукой, не дающей мне что-то свое выкрикнуть. Я бы сказал -»выразить себя», если б эти слова не были так избиты и плоски. Их использует каждый, кому не лень. Особенно люди, не имеющие понятия о том, что значит хотеть выразить. Я хотел в самом деле. До немоты, до бессилия, до бешенства - и не находил выхода, не имел своей речи. Наука, которую я обожал, которой гордился, не смогла мне помочь!..

Конечно, теперь я понимаю, что мои претензии к ней вздорны и безосновательны: она ничего такого мне и не обещала. Я это мог бы понять, если бы умел смотреть и слушать. Если бы я был разумным человеком, а не комком страхов, иллюзий, непомерного самомнения, тщеславия - и радости жизни, нерассуждающей радости, которая пришла ко мне, я думаю, в детстве, после долгих месяцев вынужденного лежания в постели, после жестоких запретов. А, может, она была передана мне отцом и матерью и только обострилась тогда?..

 

 

 

 

3

 

У меня не было глубокого интереса ни к науке, ни к живописи, ни к прозе - в начале каждого из этих дел. Меня интересовало только то, что это делаю я. Вот что было для меня самым ценным, самым удивительным открытием. И это я могу! И это! И это! Это был настоящий восторг, я чувствовал громадное облегчение, радость, удивление, глядя, как из меня извергается нечто новое, неожиданное, ни на что не похожее... Потом уже, когда я вникал в то, что делаю - а я стремился вникнуть в глубину дела, такая основательность во мне есть - во мне возникал интерес к самому делу, а уж пото-о-м, значительно позже, понемногу и очень избирательно я начинал видеть чужое. Сначала только то, что было мне нужно, потом - то, что созвучно, и, наконец, разное, просто красивое, значительное. Я мог идти только с этой, своей стороны.

Узость внимания, сосредоточенность, часто почти болезненная, на том, что я делаю в данный момент, конечно, никуда не делись. Просто мои сегодняшние дела более естественны для меня, мне с ними легче поладить. Я чувствую, они гораздо полней выражают то, что я хочу сказать. Я живу более цельной жизнью, чем раньше. Разве не к этому я стремился?

Я не могу сказать, что осознанно добивался этого. Думал о чем-то таком с детства, но эти мысли были расплывчаты и туманны, а действия без дальней цели, или плана. Теперь я осознаю, что одним из главных моих желаний всегда было «все в жизни объединить». Мое главное и, желательно, единственное, дело должно было захватывать и объединять как можно больше моих интересов, желаний, мыслей... Я хотел именно такой - цельной - видеть свою жизнь. Хотя, повторяю, я вряд ли мог внятно объяснить, какой - «такой»... - это мое желание едва пробивалось сквозь хаос поступков. Чаще всего я просто чувствовал недовольство собой, тоску, когда замечал, что мелочи жизни захватывают меня и несут в своем потоке. В отчаянии, не умея объединить, я отрезал «лишнее», оставляя только то, что мог удержать в том самом «пучке света», в сфере внимания, о которой здесь столько раз говорил.

У меня не было ясного представления о том, какой должна быть жизнь, но я чувствовал, какой она не должна быть: чтобы мысли о себе и мире - отдельно, работа - что-то узкое, частное - сама по себе, личная жизнь - ей тоже какой-то уголок... Я так не мог. Разбросанная, раздерганная на куски жизнь казалась мне безрадостной, суетливой, пустой, даже страшной. И не потому, что я ничего не буду успевать, хотя и это важно, но главное, потому что я тогда не понимаю, зачем она, зачем усилия, зачем все... я теряю смысл, ориентиры, и я теряю интерес.

Я не умел ценить в жизни простое, ежедневное, будничное - дом, семью, небольшие заботы и хлопоты... они всегда раздражали меня или даже приводили в бешенство. «Зачем тебе семья?» - говорила моя первая жена, и была права. Это слово не нравится мне - какая-то «ячейка» общества». Как может быть «семь раз я»! . Мне нужны близкие, понимающие меня люди, несколько человек - и достаточно. У меня всегда было слишком мало того, что помогает заполнить «пустоты», которые возникают у самого творческого человека, когда он не может писать или рисовать. Когда я читал дневники Кафки, то чувствовал - это обо мне. Только он еще чувствительней, еще уязвимей, и потому жизнь для него - мучение, а для меня все-таки, все-таки - радость. Ему мучительно трудно было сосредоточиться, собрать свою волю, силы, а мне, наоборот, страшно тяжело было расслабиться и отвлечься: я всегда упрямо бился лбом об стенку, до изнеможения. Считал постыдным всякого рода отступления и «слабости».

 

4

 

Я начинал эту книгу с твердым убеждением в «непрерывности» своей личности на всех этапах жизни, какими бы противоречивыми они ни казались. Приближаясь к концу, я все больше убеждался в том, что и в жизни, несмотря на резкие повороты, «разрывов» не было. Общее не в том, что я делал, чувствовал, думал, а как это все происходило. Я так много говорил о свойствах своего внимания, о необходимости «отбрасывания», об отношении к прошлому, настоящему и будущему, что повторять это нет необходимости. Все это переходило из этапа в этап почти без изменений, независимо от того, чем я был увлечен. Всегда со мной были - моя узость и ограниченность, увлеченность, страсть, неумение «разумно строить будущее», постоянное внимание к себе, к тому, что делаешь, думаешь, чувствуешь сам, невозможность понять чужую точку зрения, нетерпение, нетерпимость и многое, многое другое... Так что «непрерывность пути», или проще - жизни, не вызывает у меня больше сомнений.

Что же касается резкости поворотов... Тоже ясно, что по-другому не могло быть. Преувеличения, усиления, скачки, взрывы - все это было естественным и нужным для меня. Только так могло идти мое развитие, при моих «данных», при моем способе жизни... Добавлю про фанатичный бескомпромиссный склад личности, да еще усиленный таким же бескомпромиссным воспитанием.

Оказалось, что я увлекался - наукой, женщинами, живописью, прозой - одинаково. ОДИНАКОВО. Не вижу особых различий в том, как я это делал.

 

 

 

 

 

5

 

Я не фаталист и не верю в то, что именно такой путь был «предначертан» мне. Смешно говорить о «предназначенности». Я уже приводил пример с живописью - как начинал. Отойдем дальше, в юность. Не нахожу и признаков «такого пути» в том юнце, студенте. Я был способен только впитывать знания и укладывать их в систему. Тягомотина, серость жизни, мерзость больниц испугали меня. Я должен был из этого вылезти! Медицина оказалась не наукой о сокровенных тайнах человека, она была ремеслом - как сохранить тело и выжить. Полезное дело, но всю жизнь?.. Я хотел яркой, значительной жизни, с событиями каждый день, с борьбой за гигантские цели. Думаю, так размышляют многие подростки, но потом они взрослеют и приобретают вкус к более простым, доступным жизненным целям. Я остался подростком, в своей инфантильности. Мне понятно, почему так получилось: свойства личности плюс воспитание на идеальных примерах. Не вижу возможностей, способа что-либо ускорить в своем развитии, «спрямить», как я говорил,- «срезать угол, выломиться из стенки»... Не вижу. С одной стороны Случай, то есть, окружающая меня жизнь, с другой - свойства личности, и я иду по этому узкому коридору. Не «предначертанность», а отсутствие выбора: ни та ни другая стена не хотят потесниться, уступить... И этот коридор вел меня совсем не туда, где я оказался теперь! Я просто не мог тогда начать писать картины. Я не мог писать прозу. С чего бы это, с какой стати! Я не хотел! Иногда я думал о судьбе писателя, может, даже завидовал, но примерно так же, как мальчики завидуют летчикам или пожарным. Я читал много книг. И легко забыл о них, как только попал в сферу притяжения точного знания. Я любил писать слова, свой дневник - и также легко забыл о нем. О живописи вообще речи быть не могло. Я был совершенно неразвит, чтобы воспринимать что-либо, кроме логического, умственного направления, оно вовсе не случайно первым выперло на свет. В Университете рядом работал Лотман, и я снисходительно относился к его ученикам, вечно болтающим бездельникам. Нет, тогда я не мог пойти по пути, на который попал через двадцать лет. Для этого мне нужно было проломить стену того коридора, о котором я говорил. Я не из тех, кто любит и умеет изменять условия своей жизни. Я должен был что-то изменить в себе. Несколько раз в жизни это у меня получалось. Это и есть критические точки жизни в истинном смысле. За ними следуют внешние изменения... А иногда и не следуют. История с Ренатой, любовь к Люде, споры с Колей Г. - они как бы растворились во мне, исчезли, а потом незаметно все подвинули, изменили, может, подготовили новый скачок?..

В промежутках между своими революциями, из-за жесткости, узости, неподвижности внимания, я оставлял себе мало выбора. И хватался за то, что попадалось мне, случайно оказывалось на расстоянии протянутой руки. А дальше уж, опять-таки в силу своего характера, вкладывал в эту случайность все, что имел.

 

6

 

Самый сложный вопрос, и спорный - «направленность» траектории. Я ставлю кавычки по вполне определенным причинам. Я не пытаюсь говорить о ЦЕЛИ ЖИЗНИ, которая бы маячила в конце, куда бы устремлялся весь путь. Меня интересует направленность в более простом смысле - как внутреннее свойство пути. Для меня важно узнать, существовала ли какая-то постоянная линия развития тех или иных черт, свойств личности, способностей... Изменения, сохраняющие свое направление от этапа к этапу. На первый взгляд, это вовсе не очевидно.

Ринувшись в науку, я многое отбросил, отрезал, забыл. Потом бросился в другую крайность, в которой не было ничего разумного и осмысленного. Я не выбирал, не рассуждал, а просто не мог сопротивляться своим влечениям. Иначе непонятно, отчего бы мне, вместо того, чтобы все ломать и крушить, не взять небольшой «тайм-аут» - отдохнуть, подумать о своих делах, принять решение, тихо, спокойно развестись с первой женой, побыть одному, поразмыслить о жизни, что-то разумное придумать с работой - дельное, жизненное... наконец, просто пожить! Отойти на время от непрерывного делания и достижения целей.

Это было не для меня! «Просто жить» я не мог ни минуты! Ужас, безделье, болото, мрак и позор! Бессмысленное копание в буднях! Мой страх и нетерпение не могли меня отпустить ни на шаг. Мне некуда было отступать. Во мне не было никакого ясного влечения, никакой другой идеи - я ничего другого не умел, не мог и не хотел. Поэтому я ринулся в самую простую, примитивную жизнь и сделал это с большим облегчением. Дальше? Понемногу стал уравновешенней - думать о жизни, наблюдать за разными людьми... Потом точно так же мгновенно все изменил, с такой же страстью ворвался в живопись. Прошло время, и я снова начал думать, сомневаться, и написал книгу, в которой рассчитывал многое самому себе объяснить.

Чем же это я занимался все свои сознательные годы? Медициной? Потом открещивался от нее, отталкивался, убежал... Наукой? Горел, много сил отдал, здоровья, пожертвовал личной жизнью, не обращал внимания на то, как живу, с кем живу... И от науки убежал, оказалось, не о том она говорила, о чем я хотел узнать. Что это все значит?

 

 

 

 

 

7

 

Мое существование, в моих собственных глазах, имело смысл только тогда, когда я жил по своим правилам - со своими интересами, увлечениями, понятиями. У меня никогда не было желания приспособиться к жизни - я воевал с ней. Потом перестал воевать, начал отгораживаться, создавать такое свое дело, которое позволило бы мне сохранить независимость. Я занимался этим неосознанно, интуитивно, и потому мое движение происходило путем проб и ошибок и напоминает случайные блуждания. Сначала наука. Оказалось, что она объединяет слишком мало. Происходит разрыв, вырывается то, что наиболее жестоко отшвыривалось и подавлялось. Потом маятник качнулся обратно...

Внешне это выглядело как перебор способов жизни. Хотя на самом деле все гораздо глубже. То, чем я занимался все эти годы, была не медицина, не наука, не страсти, не искусство...

Глядя на весь путь сверху, я вижу, что всегда, на всех этапах, обычно не отдавая себе в этом отчета, я искал равновесия, внутреннего спокойствия, уверенности, что мое существование имеет смысл. Я не вкладываю в слово «смысл» ничего кроме убежденности, что живу в соответствии с собой, делаю то, что позволяет мне объединить все мои силы, чувства, способности, ум... все, все, все, что во мне есть лучшего. Короче говоря, я искал спокойствия и цельности в себе и соответствия жизни своим внутренним задачам.

Все это наши внутренние дела. А за окном бурлит и пенится жизнь, равнодушная и жестокая к личности: она стремится или отбросить нас, или закабалить. А если сознательно и не стремится, то всегда наготове Случай, который в 999 случаях и 1000 - НЕ ТО. Ошибка, каверза, соблазн, подвох, мина замедленного действия, угроза, ужас, насилие, смерть - все НЕ ТО! А ТО - в тысячу раз разбавлено, спрятано, недоступно, попадается редко-редко... Поэтому путь в реальном жизненном пространстве осуществляется такими типами, как я, только через увлечение, страсть, заблуждение - закабаление, и последующее освобождение.

Освобождение чаще всего - видимость, бегство от одной несвободы к другой. Но все же, чем ближе к цельности, тем больше возможности быть свободным - без насилия над собой и внутреннего подчинения.

 

8

 

Вернемся к «траектории», к ее направленности. Я вижу в ней внутреннюю закономерность - явное движение в сторону большего равновесия и цельности личности, пусть с ошибками, отклонениями, блужданиями, скачками из крайности в крайность. Я говорю только о направлении, хвалиться «попаданием в яблочке» не приходится: мой результат не назовешь сногсшибательным.

Путь пестрит пробами и ошибками: наука была слишком «умной» для меня, простая чувственность слишком примитивной, живопись слишком безгласной, нерассуждающей, а проза слишком многословной. Наконец, нашлось равновесие - спонтанных довольно искренних картинок, небольших рассказиков, простой и замкнутой жизни.

Во мне, действительно, сильны два начала, но теперь не вижу в этом большой драмы. Просто, это моя сложность, моя проблема. Мне нужно было эти силы примирить и занять общим делом. И внутренним, и жизненным тоже, потому что я, несмотря на свою сосредоточенность на себе, был деятельным и энергичным. Внимание к себе было фоном. Если бы я был рациональным человеком, настолько же погруженным в свои проблемы, то мне пришлось бы тяжелей. Рациональная основа сильней мешала бы мне, чем нерассуждающее чувство, что ты в центре мира. В центре - и пусть себе!..

Итак, мой «путь», или «траектория» , или жизнь - отражали внутреннюю борьбу за равновесие и цельность. Она была нелегкой, потому что я боялся всего и был закабален. Сначала грузом детства: воспитанием, болезнями, ограничениями, нищетой и многим другим, что несло мое детство. Потом я был закабален уже собой - своей волей, внушениями себе самому, как надо и как не надо, своей постоянной борьбой со случайностью, своими страхами... Многое из того, что когда-то помогло выжить и встать на ноги, потом стало мешать, тормозить развитие. Я был закабален, узок - и постепенно освобождался от самого себя, своей неразумной воли, своего излишне судорожного внимания к себе. От своей собственной диктатуры.

Вот эти попытки найти союз и равновесие главных внутренних сил, и способ жизни, соответствующий внутреннему состоянию, - и есть моя  жизнь.

 

9

 

Я не знаю, творческий ли я человек, потому что творчество мое не столько потребность, сама в себе, сколько наиболее подходящий для меня способ уйти от растерянности, страха... искать равновесия и цельности. По мере продвижения в живопись и прозу, круг моих интересов мало изменился. По-прежнему я занят тем, что делаю сам. Я мало интересуюсь чужими книгами и картинами. Часто они вызывают во мне раздражение.

Но иногда чужое прорывается ко мне. Тогда с большой силой я чувствую, что потрясен до своих основ. Так действуют очень простые, искренние, пусть неуклюжие истории, а вовсе не изысканное искусство. Простые, но искренние картинки. Рассказы о жизни творческих людей часто вызывают у меня слезы восторга. Мне мало интересны подробности личной жизни, меня глубоко волнует драматизм борьбы. Наследие матери, которая, ничего не понимая в живописи, обливалась слезами, читая биографию Ван Гога. Плохую биографию, но это не имеет значения. Главное - почувствовать в себе связи с этими людьми, с их жизнью. Прочней утверждаешься в том, что жизнь - не «реальность», не тухлые будни, - это удивительный сплав того, что «есть на самом деле», с тем, что чувствуем, придумываем, представляем себе и тоже считаем своим. Мы ее сами делаем, жизнь, сами за нее отвечаем. Наши миры умирают, а все, что остается - только в картинах, книгах и в памяти людей. Кому-то этого мало, и он верит в чудо. Я не верю. Я полагаюсь только на то, что могу сделать сам, а много это или мало?.. как получится.

 

 

Глава вторая.  Понемногу о разном

 

1

 

Иногда кажется, жизнь как камень, брошенный в воду: летел, упал, сначала какие-то круги... и тишина. Как будто ничего не случилось. Все забывается. Даже собственная история. Что осталось со мной? - то дерево, тот забор... трава у дома... вид из одного окна... запах выпечки из подвала на улице Пикк... несколько слов, несколько лиц... Перечислить - хватит странички, описать - не хватит толстого тома... передать - никак, никогда... Эти люди... они забыты всеми, кроме меня. Они знали то, что теперь знаю только я - один на свете. Как меня звала мать. Про кошку Нюшку, в которую я стрелял из рогатки. Не могу понять, как я мог это делать.... Про плиту в нашей кухне, как ее топили, какой в ней был бачок, в нем грелась вода... Какой был пол под столом у отца. Про Женю З. - несчастный заика, как он всего боялся... Люба... кто о ней помнит, кроме меня?.. Ее «пустая никчемная жизнь», как я тогда считал... Оказывается, помню - она была добра со мной. Мой брат... Никто, кроме меня, не помнит его крошечным, краснорожим существом... он умер уже...

Я бы мог рассказать много историй. Ничего особенного в этих рассказах. Это есть у каждого - какое-нибудь особенное дерево, окно, забытые всеми люди... Теперь они только во мне. Никто не может опровергнуть моего знания. Но и не поддержит его - оно никому не нужно. Меня охватывает ужас. И бешенство - так я устроен, никогда не примирюсь с темнотой, куда ушли те, кто дал мне жизнь или просто сказал доброе слово, улыбнулся... Ужас забытых жизней. Неужели все, что осталось от моего отца и матери, - это я? Ужасно.

Почему это пугает меня? Этим людям больше ничего не нужно - их нет. Боишься за себя, за свои дела?

Боюсь. Имеет смысл только то, что остается. Жизнь может быть прекрасной, увлекательной, забавной, умной - и бессмысленной, если ничего не останется. В конце концов, может, это естественно, и смысла просто не существует? С точки зрения науки, это бессмысленный вопрос - о смысле... А в басни о вечной жизни я не верю. Куда нам вечную, мы с этой едва-едва справляемся, к концу истощаем свои силы, сморщиваемся, стекленеют глаза, все становится безразличным, душа, или что у нас вместо нее... устает, стареет, изнашивается... Нет, мы не рассчитаны на большее, чем имеем. Я уважаю смерть, она нужна. Она сама ничего не делает бессмысленным, она просто прекращает. За бессмысленность отвечают люди.

Эти несколько человек, о которых я вспомнил... Нет, не только страх за себя. Я любил их и не могу понять, не могу... Находятся чудаки , которые жизнь посвящают многотомным историям империй, но кто ведет записи о каждом человеке? Возложили на небесную канцелярию?

 

2

 

Меня учили «бороться и преодолевать трудности». Какие дубовые слова... но они отражают суть дела! Я был жестким, упорным, ненавидел собственную слабость, а также не любил тех, кто слаб и не борется с собой. Я во всем винил себя и мало кого жалел тоже. Моя первоначальная жесткость, даже жестокость, во многом была от страха, слабости, неумения поступить мягко, но решительно, от моего нетерпения - мне нужно было сразу все изменить, оставить прошлое далеко позади, пусть на развалинах. Я боялся, что не хватит сил для медленного спокойного напора, ежедневной решительности... Однако «страсть к разрывам» имеет более глубокие корни, в ней не только моя нерешительность, унаследованная от отца. Глубже лежит мой страх «нецельности»: все, что уже решено, понято, сформировано и отвердело, может помешать, отвлечь, наконец, противоречить, не дай Бог, новому... И вообще - неинтересно. А интересно то, что будет впереди - тепло, свет, все самое-самое...

Теперь я теряю эту веру в будущее, и мое отношение к прошлому меняется. Я стремлюсь собрать вокруг себя все самое важное и сохранить... хотя в сущности, не понимаю, зачем это делаю. Просто мне так спокойней, а  это немало.

Постепенно я стал мягче, путем незаметной подспудной работы. Я никогда не старался жить по заповедям. Просто увидел, как мало сумел изменить в себе, хотя долго и упорно трудился. Это постепенно склонило меня к снисходительности к людям - они слабы, а жизнь тяжела и сложна. Если что и можно сделать для другого человека, то это - сочувствие. И помощь в том, что он сам хотел бы сделать для себя.

С годами я полюбил зверей, нервной, даже какой-то горькой любовью. Может быть, потому, что я не сумел ничего путного сделать для своих детей?.. Воспитание человека вызывает во мне только ужас - я никого воспитывать не хочу. Ненавижу повторять то, что хорошо знаю, для меня это просто смерть. И я в растерянности перед собственной жизнью, которую плохо понимаю, хотя почти уже прожил. Я понял, как сложно, мучительно иметь дело с собой. Что результаты «самосовершенствования» часто непредсказуемы. Как я могу решиться изменить другого, «улучшить» его? Вспоминаю мать: она учила меня хорошим, полезным вещам... но сколько сил я потратил, чтобы освободиться от ее внушений, послушать, наконец, самого себя?.. Чего больше я принесу своим влиянием - пользы или вреда?.. С животными проще - я вижу, что полезен, могу спасти от голода, от страха, дать приют. Я чувствую, что, действительно, помогаю.

Многие годы я и не вспоминал, скольких зверей убил, работая на кафедре у Мартинсона. Я делал это с внутренним напряжением, но без колебаний, как многое в жизни. Я не думал, что отнимаю жизнь, просто делал важное дело. К тому же преодолевал себя, а я никогда не отказывался от преодоления. Отказаться было позором, с детства: я должен был побеждать свою слабость. Так меня учила мать... Никогда не думал, что мое сегодняшнее отношение к животным связано с чувством вины. Но когда стал вспоминать... память тут же услужливо подкинула мне несколько картинок. Вернулось даже то ощущение тепла на руках, когда я убивал маленьких котят, проверяя одну из теорий Мартинсона.

Нет, не вина. Чувство вины мне не присуще. Отношение к прошлому, как явлению природы, защищает меня. Обычно я не вижу альтернативы. Я уже много говорил об этом, мне понятно, почему так происходит. Но иногда я устаю от самого себя, особенно, когда чувствую, как много отброшено, отошло в прошлое, значит, в никуда. Словно я прожил несколько жизней... Нет, не жалею, не раскаиваюсь - просто устаю. Мне становится тяжело с самим собой.

А воспоминания обманывают, если только это не простые ощущения, которым я верю. Прошлое формирует настоящее: человек меняется и сам не знает причин. Но и настоящее создает заново прошлое - каждый день и час. Остаются немногие моменты, вехи, они со временем не меняются. Вот о них-то я и веду речь.

Нет, не знаю, почему мое отношение к животным изменилось. Но вот была такая кошка Нюшка, я догадываюсь, что это важно. И была вторая, которую я бросил, оставив одну в доме, из которого бежал. Я избегал появляться в квартире после развода. Но там были еще мои вещи, и иногда приходилось. Я делал это, когда никого не было. Кошка всегда сидела на балконе, на перилах. Серая, какая-то растрепанная, запущенная. Раньше она бежала мне навстречу, а я, постоянно занятый своей головной работой, поглажу кое-как и забуду. Теперь не смотрит!.. Потом жена с дочкой уехали, а что случилось с кошкой... не знаю. Забыл, не помнил много лет, и вдруг всплыло, да еще как остро! И кошка-то давно умерла... Ни о чем не жалею, но тяжело. Не думал, не хотел - и вот, оказывается, изменился и всех этих зверей помню.

Многое можно пережить и потом годами не вспоминать, но у каждого в этом есть свой предел. Наверное, в своей жизни я добрался до этого предела и не могу больше никого бросать. Такие вещи надо понимать вовремя, особенно таким типам, как я, для которых внимание к себе, интерес и уважение невозможно чем-то заменить, отодвинуть, заслонить, отвлечь...

 

3

 

Мне всегда казалось, что я нахожусь на границе света и тени и ползу, стараясь оставить темноту позади. Второе мое ощущение - пытаюсь как можно дальше отползти от холода, приблизиться к источнику тепла... Особенно остро я стал ощущать это российскими зимними морозными днями, когда в три неотвратимо сереет, мрачнеет, темнота объединяется с ветром и стужей... Тогда я с тоскливым ужасом думаю о сотнях, о тысячах дней, прожитых в темноте и холоде, когда не разогнуть шеи, а голова втискивается в грудь. Я ненавижу тогда эту землю, на которой приходится постоянно обороняться от природы... и страха перед ненадежностью собственных дверей. Я хотел бы оказаться в теплой дружелюбной стране... Но к своему тотальному непониманию жизни добавить еще - непонимание языка, людей, их способа жить?.. Не слишком ли это, не потеряю ли таким трудом добытое равновесие?.. А здесь, похоже, открывается «черная дыра», в которую скатится несколько поколений. И все же, здесь я понимаю язык и мысли, и есть еще люди, это не совсем необитаемый остров.

Я отодвинул темноту и холод на два десятилетия, а теперь вижу, как меня затягивает время в новую темноту. И это наполняет меня горечью. Страх и бешенство, упрямство и отчаяние одновременно... Так вел себя Саша, когда ему было запрещено курить и пить. Он упрямо продолжал губить себя. Слабоволие? Сомневаюсь, обычно страх смерти самых слабовольных заставляет браться за ум. Мой брат упрямо цеплялся за вещи, без которых не представлял себе жизни. Он создал образ, за который держался с упорством, достойным лучшего применения.

Когда слишком много всего сделано не так, а обстоятельства заставляют жить не так еще и еще... то возникает усталость, теряется надежда на новый поворот, на то, что прошлое можно оставить за углом... К моему счастью, я вложил свои силы в некоторые, пусть бесполезные, но уважаемые мной дела. Заслуга не моя, а матери, научившей меня ставить себе трудные задачи, и еще некоторых людей, которые своим примером доказали мне, что нужно брать «быка за рога» - сразу хвататься за самое главное, а не приплясывать вокруг да около. И если уж идешь на рыбную ловлю, то бери с собой самый большой крючок.

 

4

 

Я вижу цвет моего времени, которое прошло. Желтое и красное. Желтое и красное в сумерках, в полумраке. Тепло, накопленное за день. Зрачки широко открыты, и я впитываю свет. Мне пятнадцать. Я иду по мерцающему влажному асфальту. Вот место, где трамвай спешит налево, к конечной остановке в парке у моря, а другая дорога, такая же черная и влажная от осеннего дождя, изгибается направо, к пруду. Я чувствую, как быстро и послушно несут меня ноги. Что впереди?..

Как много я хотел, и ждал в начале... и как беспомощно и неумело решал и действовал. Я не отказывался от выбора, но медлил годами. Часто сам себе мешал. Но все-таки срывался с места. И пару раз в жизни поступил как следовало. Не побоялся трудностей? Смешно! Ведь именно страх волочил меня по жизни, заставлял решать, действовать... и не бояться.

Я, как всегда, немного заостряю, но не вру. Трудностей я никогда не видел и предвидеть не умел. Вот они меня и не смущали. Я выписал свою «траекторию» самым мучительным и неуклюжим способом - методом проб и ошибок. Руководствуясь своим чувством и много рассуждая - задним числом. Просто чудо, что я успел нащупать почву в таком болоте. То, к чему я в конце концов пришел, не так уж плохо, учитывая все, что было вначале пути, и то, как я решал и действовал.

Я всю жизнь стремился принимать самостоятельные решения и полностью за них отвечать. И я, можно сказать, получил то, о чем мечтал. И к чему же я пришел?

 

5

 

Сквозь довольно редкий частокол запретов и внешних ограничений - то ли ограничений меньше, то ли мои желания увяли - становится все заметней другое, гораздо более серьезное препятствие. Не знаю даже, как его назвать. Собственно и не препятствие, а естественная преграда. У меня теперь есть время, но я не пишу гениальных картин, мои удачи редки. Я получаю удовольствие от того, что делаю, но продвигаюсь не так успешно, как мечтал. Я роптал на внешние ограничения, а теперь вижу - главные препятствия во мне самом. И это свобода? - постоянно чувствовать собственные границы, пределы возможностей? Теперь мои трудности удесятерились, стали почти непреодолимыми - я приблизился к собственным пределам. Я знаю теперь, иногда чувствую, насколько завишу от самого себя. Раньше обстоятельства останавливали меня задолго до собственных барьеров, а теперь, бывает, просто не хватает дыхания. Или смелости?..

Что и говорить, лучше зависеть от себя, чем от кого-то, особенно от СЛУЧАЯ - от обстоятельств и людей, с которыми никогда не был лично связан, а просто «попался» - попался в такое вот время, в такой разрез истории, к таким вот людям, даже родителям... Вначале я люто ненавидел Случай. Могу даже так сказать, - ненавидел реальность, то есть, первый и самый грубый, поверхностный пласт жизни, мимо которого пройти трудно, пренебречь почти невозможно... Реальность - еще не жизнь, это среда, болото, руда, то, с чем мы имеем дело, когда жизнь создаем в себе. Но со временем мое отношение к Случаю менялось - я стал различать благоприятный случай, даже счастливый. Понял, сколько в творчестве от «подстерегания случая», как не раз говорил мне мой учитель живописи, Женя Измайлов... Все-таки мне повезло - я встретил нескольких настоящих, высокой пробы людей, которые исподволь, не навязчиво - - а я только так и могу учиться - учили меня. Чему? Я не говорю о конкретных вещах, которые важны в определенные моменты, для ограниченных целей. Я имею в виду довольно общие и не очень определенные выводы, может, просто тот настрой, с которым жизнь воспринимаешь.

Глядя на них, я понял, что человек может и должен распорядиться своею жизнью так, как считает нужным. Что никогда не следует жалеть себя... и о том, что непоправимо потеряно. Что мы живем той жизнью, которую создаем себе сами или должны к этому стремиться всеми силами, даже если трудно или едва возможно. Что надо думать самому и слушать только немногих, очень редких людей. И вообще, ценить редкое и высокое, а не то, что валяется под ногами на каждом шагу. Что надо стараться не испортить свою жизнь... как вещь, которую делаешь, как картину - грубым движением или поступками, последствия которых трудно простить себе. И что нужно прощать себя и не терять интереса и внимания к себе. Что есть вещи, которые даются страшно трудно, если хочешь шагнуть чуть выше, чем стоишь - это творчество, самопожертвование, мужество и благородство. Можно даже стать чуть-чуть умней, хотя это спорно, но неимоверно трудно быть мужественней, чем ты есть, и благородней... создать нечто новое, настаивая только на своем... и любить, забыв о себе. Но это все главное, главное.

 

6

 

Итак, я получил то, чего добивался - возможности зависеть от себя в одном-двух делах, которые считаю главными. Но ни свободы, ни бесстрашия не приобрел. Началась новая борьба - за преодоление границ. Это почти безнадежное занятие. Зато чувствуешь, что стоишь в полный рост.

Я не верю в то, что моя история закончена, дело почти сделано. Разум не в состоянии убедить меня. Я никогда не верил в собственные пределы. Всегда умел объяснить свои поражения и надеяться на будущее. Эти объяснения, многократно повторяясь, почему-то не теряли своей убедительности для меня. Может быть, дело в моем нежелании «смотреть правде в глаза»? или в глупости?..

Теперь мое мужество подвергается испытанию, которого оно избегало до сих пор. Я по-прежнему верю, что могу еще много. Но мне трудно убедить себя, что впереди вечность, как я, без всяких убеждений, верил раньше. И я иногда чувствую... Как в школе бывало, при общем опросе. Вопросы взрываются рядом, кто-то встает, знает или молчит, а ты ждешь и прячешь глаза. Кажется, что важно спрятать глаза, тогда не заметят... И вот - попался! Пути к отступлению больше нет. Может, это и есть главный момент, а все остальное - пробы и ошибки?.. Чувствую фальшь в этих словах. Я вспоминаю людей и зверей, вообще всех живых, которые доказали мне своей жизнью и смертью, что это не так. Важна сама жизнь, а не последний миг. Если живешь прилично, то можно встретить этот момент не слишком уж согнувшись. Это один из уроков жизни, который, без сомнения, пригодится.

 

7

 

Мои цвета были теплыми и горячими, я люблю тепло. Тепло и свет - неяркий... я писал об этом где-то в рассказах. Мать рассказывала, что я вылез на свет с большим трудом - полузадушенный пуповиной, ногами вперед, и молчал. Врач взял меня за лодыжки, поднял головой вниз и шлепнул по заднице. Тогда я завопил. Может быть, отсюда моя любовь к свету и мой ужас перед несвободой, запертостью, случаем, чужой волей, темнотой. Холодом и темнотой. Все лучшее, на что я надеюсь, представляется мне светом, а вся прошлая жизнь - в борьбе между мраком и полумраком. И я ползу, пробиваюсь к свету... и все время остаюсь на границе света и тени.

 

 

    ..^..


Ссылки:


Высказаться?

© Дан Маркович