Вечерний Гондольер | Библиотека


Александр Попов


О Нине Искренко

           Если начинается кипение где-то внутри по поводу чего-то или кого-то, то лучше всего сбросить его на бумагу. Она все терпит. Эдакая бумаготерапия.
Чтобы обозначить это кипение, придется цитировать. Это необходимо автору не меньше, чем возможным читателям, случайно не знакомым с цитируемыми текстами.

          Оговорюсь. Пусть люди пишут как и что хотят. Человечество достаточно повзрослело, люди все больше грамотные, чего бы им и не писать, коль пишется. Меня всегда интересовал этот феномен: человек пишущий. Читаем у Дмитрия Александровича (только так, с именем и отчеством) Пригова: "Не могу объяснить и само побуждение писать (наверное, тоже, чтобы жить). Но как писать? Как писать именно мне? Как писать именно мне и именно в это время? Могу заметить, что я (как и еще некоторые в русской культуре) всеотзывчив и болтлив. И в соответствии с этой слабостью, а может быть, не совсем слабостью, все мои усилия были направлены, вернее, сконцентрированы осмысленно и интуитивно на отыскании такой системы, в пределах которой и в стилистике которой можно было бы болтать обо всем, о чем болтается с друзьями, со встречными, на собраниях, в книгах и в газетах. Удалось? - в какой-то мере. Во всяком случае, я не чувствую в себе никакого явного количества остатного, гниющего, неиспользованного языкового материала. Для себя, со всеми возможными и очевидными оговорками, я старался разрешить интонационную задачу пушкинской поэтики. И в результате вышеупомянутого количества на пределах ограниченной поэтической судьбы возник достаточно насыщенный интонационный раствор".    Далее можно процитировать образчик, но тут проблемка. По свидетельству Дмитрия Александровича он уже пошел на пятую тысячу текстов, может и ее уже написал, и выбрать из этого моря-окияна одно – вроде некорректно. Но если не очень лень, то можно прочесть сотню другую, гарантирую, что скоро станет ясно – можно цитировать одно, любое.

Дело к вечеру идет
Уже праздный и лукавый
Честный и трудолюбивый
Усмиряется народ
 
Да и ты, душа моя
Занятая слов слияньем
Уже дремлешь под влияньем
Своего веретена
 
Но не спи! Терзай себя
Беспокойными перстами
Вот народ - он завтра встанет
И правды потребует с тебя 

У Эпштейна мы узнаем о концептуализме Д.А.Пригова. Впрочем, об этом он и сам любил потеоритизировать. Теперь в предуведомлениях к его творениям, каковые (предуведомления) тоже надо рассматривать как тексты, можно прочесть, что отныне его творчество уже вроде и не концептуализм, а  "совветализм" (советский + витальный). А он эсэсэсэровский поэт.

         Помню первое свое знакомство с Приговым. Нет, не личное. Хоть и руки жали, только он это воспринимал, что руки жмут ему. Он и компания (Искренко, Иртеньев, Еременко, Бунимович и еще кто-то) приезжали в Н-ский универ. Конец 80-х. В воздухе уже пахло. Народу в Мальцевской – на головах сидели. Было остро. Было смешно. Но и тогда ощущалось, что к поэзии (да-да, успокойтесь, в моем понимании) имели отношение только Ерема (так звали Александра Еременко его московские, хотел написать собратья, да осекся, короче, его московские со… ) и Нина Искренко (впрочем, с некоторыми "но", о которых и пойдет речь). Остальных я бы отнес по разряду юмора, сатиры, игры. Интересно? Безусловно. Остроумно? Да. Но продукт этот скоропортящийся, в том смысле, что нельзя же сейчас счесть за остроумное и интересное тексты Иртеньева. Все его бессилие видно по сегодняшним "ИТОГО", где остроты Шендеровича просто помножают на ноль ПРАВДОРУБА, где перлы Черномырдина уже не нуждаются в каких-либо отражениях кого бы то ни было.

Евгений Бунимович – очень хороший человек, замечательный педагог, соавтор блестящих учебников по математике для школьников, видимо, по-настоящему преданный поэзии человек, но так получилось, что пока он для меня не внутри поэзии, а снаружи. Еще раз успокойтесь, снаружи поэзии моего мира. Андрей Чернов в ту компашку попал вообще по большому недоразумению. Насколько мне известно, его успехи по части филологии выводят его из  того круга. Друк – он и в Африке останется Друком. Талантлив. И дал бы фору Вишневскому и проходит по ведомству остроумия. Был еще Таск. Сейчас переводит. Впрочем, тогда тоже. О нем в памяти что-то тусклое и тоскливое. Самым ярким был, несомненно, Еременко. У него уже тогда были оччччень сложные отношения с любимым напитком русских поэтов. В Интернете я отыскал его стихи и обнаружил, что это те, которые ходили в списках еще тогда. Честно скажу, что не знаю, издал ли он их. Но, похоже, что сейчас не пишет. Иван Жданов всегда поминался, но в Н-ск вместе с этой группой не приезжал. О нем надо говорить отдельно.
       Итак, Нина Искренко тогда запомнилась. Возможно, Иртеньев словил больше аплодисментов, возможно, в Еременко угадывался поэт класса "Земля – Небо", но энергетика Искренко была сильней. Мы были после их выступления в гостях у мамы этих вечеров поэзии Равии Дериглазовой. Пилась водка. Читались стихи. Нина была в ударе. Не запомнилось ничего, кроме нее. Потом москвичи требовали, чтобы почитали новосибирцы. Я долго тормозил, потом-таки решился. Подбадривала Нина. Я начал было читать коротенькое, которое я, конечно же, знал наизусть, но запнулся, сразу влетел в ступор. Кто-то, ухмыльнулся и попытался эту паузу перевести во внимание к кому-нибудь, кто помнит свои творения, только Нина, казалось, хотела меня как-то ободрить, чем окончательно меня смутила, я промямлил, что черт с ними, со стихами, и налег на водочку. Однако сохранил в своей памяти что-то очень теплое по отношению к ней

       Пока Искренко не печатали, это казалось чем-то. Я понимаю чем. Просто в исполнении Нины ее тексты — это явление самодостаточное и вне его лишаются чего-то очень важного. Потом наступило время ее публикаций, стали появляться книги. Знакомство с ее текстами после гутенберговской штамповки было уже более трезвым. Потом она умерла. Умерла от рака. Недавно зашел в магазин. Ее посмертная книга "О главном". Вначале слова ее друзей (Арабова, Бунимовича, Иртеньева, Шатуновского) и… не знаю к кому отнести вездесущего Вознесенского и учителя-основоположника Д.А.Пригова.  Да, тяжелая болезнь. Да, "О главном…" Да, из дневника, т.е., автор мог и не предавать их в лапы гутенберга. И все же, что я там читаю?

       Почти венок «несонетов» о моче, при моче, с мочою. Беда такая – прописал, видно, кто-то уринотерапию.

Слух о моче пройдет по всей Руси великой
а также и по малой он пройдет Руси
И как сливаются предметы звери человеки
при беглом взгляде из окон такси
Так малая нужда сольется на Руси
с нуждой ее великой

       Или другие выделения:

зевая пукая икая и блюя
мы припадаем к краю бытия
и долго смотрим вниз за окоем
куда же это мы товарищи
                                     товарищи
                     това
                                  ри
                                          щи

         Текст \цирк\ цитированию сопротивляется. Что-то такое запредельно-мерзкое, что, кажется, это из ЛСД-сеансов доктора Грофа, что у клиентки чудовищная перинатальная матрица III, но если там на сеансах происходит переживание этой ТРАВМЫ и последующая гармонизация личности, то здесь ничего не происходит, вернее происходит: тебя вовлекают в это "приключение". Не хочешь, не читай. Почему-то читаю. Потому что талантливо, и от этого еще мерзостней. С этим текстом в мире стало больше ХАОСА, ДЬЯВОЛА. Такие "игры" плохо кончаются. Эк напугал! Давай, цитируй и без купюр.

/цирк/

Есть бабы суки бляди истерички
И есть  о н а кромешная пещера
Она с входящих требует фронтального прищура
и белошвейной флуоресцирующей в сумерках сорочки

Так речки чья исходная прозрачность очевидна
и метра на три антиэрогенна
сливаются в поток по имени Горгона
блюющий спермой и водой околоплодной

Под толщей сводов огненно-холодной
в провинции спрессованных эмоций
качаются пустые вешалки трапеций
качаются лучи невидимых кастраций
и режут уши гидре многолюдной

и режут перекраивая кожи
и яблоки глазные разбивают
потом играют марш и в задницу целуют
и пятна вытирают на манеже
И полонез Огинского играют

И главный фокусник выносит угощенье
ее мозги на палочке из меди
и все хабалки истерички суки бляди
впадают в кайф законного отмщенья

И вспоминают забывают свой живот угрюмый
все истерички суки и хабалки
пока ее мозги качаются на палке
енотом крутятся и скачут обезьяной

Воспоминанье нежное о стирке
ее выводит из себя до мелкой дрожи
до синих пятен на землистой роже
как вышиванье как вышибанье табуретки из-под пионерки

Воспоминанье теплое о порке о парке
где два бойца обнявшись делят ложе делят ложку
смягчает душу но щемит лодыжку
швыряя вниз на теплые окурки

на крепко вбитые заточенные гвозди
с теченьем плавным голубой кровищи
и Рыкающий Зверь ее вгоняет в черный ящик
отважным рыцарем разрубленный на месте

И месиво пускает параллелограмм и соки
пещера гаснет давит леденеет
и женщина белье постельное меняет
бессмысленно в окно глядит от скуки
бессмысленно твердит
                                          хабалки бляди суки

        Впрочем, в мире, который создавали постмодернисты, ставка делалась на абсолютную аннигиляцию каких-либо ценностей, поскольку все они не имеют смысла, поскольку такового нет вообще, вернее, его невозможно выразить словом, поскольку, как только выразишь, так и утратишь его. Следовательно, единственное спасение, это не дать ухватить себя ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ, поскольку всякое ухватывание тебя ЭТИМ оборачивается в конечном итоге пошлостью и омертвением. Низводи САМ все до абсурда, тогда есть шанс не обнаружить мерзость опошления твоего сокровенного. Вышесказанное есть моя интерпретация их словоблудия.  Конечно, ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ цепляет. Программа не может быть выполнена, поскольку выполняют ее люди. Вот и Деррида ухватился-таки за АРХИВ и необходимость его спасения. Вот и Пригову очень лестно быть почти классиком. Вот и Вознесенский пишет: "Св. ("сволочь" – "св" – так у Вознесенского) Нина была святая. Зажигалочка с Божьей искрой."

        Я не буду вдаваться в анализ всего, что сделала Искренко и как распорядилась судьба этой зажигалкой: то ли воспламеняла души людские, то ли выжигала в них остатки осмысленности и любви. Но для меня у нее слишком много было ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО.  ИГРА зашла далеко. Какой ее прочтут? Если ее тексты будут обращаться среди продолжающих ИГРУ, то, скорее всего, почитать будут, именно, \цирк\ и стихи с выделениями. Но хочется привести очень важное признание самой Искренко.

Добрые гномы

Многие хотят быть с нами
Немало и таких кто против нас
Некоторые догадываются хотя и мучительно
что мы блефуем
Но и блеф наш дорогого стоит
Большинство же по-прежнему не подозревает
о нашем существовании

        По мере того, как число тех, кто хочет быть с НИМИ и кто против НИХ и тех, кто не подозревает, растет, — число мучительно догадывающихся может уменьшаться. Я из их числа. Сдается мне, что это не самая плохая компания. Я хотел бы ее расширить. Так вот, ключевое слово – БЛЕФ. А то, что ИХ БЛЕФ ДОРОГОГО СТОИТ, приобретает символическое и зловещее значение. И мы слышим молитву Искренко "…Пошли мне Ангела" (усомниться в искренности которой очень легко, если быть последовательным концептуалистом, ну да бог с ними, вернее, черт).

Пошли мне Ангела Господи Ангела…
Я утром встану подойду к окну
Пускай он заметит меня одну
Совсем одну Без Ангела

Пошли мне творящего волю Твою
                                                             а не просто дождь
Белого хайрастого с крыльями
                                                       а не просто дождь со снегом
в снег да в дождь ему трудно будет добраться
                                                                                Так-то он мигом
А в дождь или снег не очень-то сориентируешься среди наших однообразных с виду жилищ
Не разглядит ведь одну из тыщ

А если между прочим будет яркий солнечный день
то может оказаться что стекло отсвечивает
Ты подскажи ему Пусть не торопится не нервничает
А мне подскажи что надеть

А то я замучилась Что ни возьму все вроде как не по чину
Вдруг по черному контуру он не разберет моей изысканности да глубины вдруг испугается
И вообще не увидит во мне никакого лица
И вообще Ангел он кто? Надеюсь не мужчина?

Надеюсь что вот это белое на чем он летает
не портится и не тает даже если не в холодильнике
Ну так пошли его пораньше
                                                  а то на моем будильнике
очень рано светает
Он электронный и практически не тикает

Так что я услышу как вот это белое пахнущее хризантемой зашелестит при приближении
и двоичные колебания пространства медитации
как птицы выбросят в воздух малые сексты и терции
как мыльные шары бесстрашия и воздержания

ж е е е р т в а   в е ч е е е р н я я а а а

Покоя Господи Но покоя частного домашнего жизнеспособного
Попроси его Пусть за пазухой принесет Это вещь не тяжелая
Окружила меня манишка душистая хризантема белая
Серединка бежевая как кусочек мякиша хлебного

Как мякиша хлебного кусочек у меня все слиплось внутри
Господи Скоро три А он все не является
Выливается время мое сквозь ситечко  медленно по капельке выливается
Подставляю мензурку меряю  по капельке
      А уж темно на дворе

Я все стою у окна Занавеску рукой придерживаю
Ну конечно не целый день торчу и не каждую
минуту Надо ведь и тепло очага семейного добывать из тонкого луча
лебедей из рукава вытряхивать месяц под косой зажигать и зубы чистить
медоточивые жилки связывать в букетики и пучки
Я уже почти научилась почти
          Вон и почту разносят и заваривают
заморские чаи под абажурами
Скоро скоро придет я скажу ему
Я обязательно скажу Видишь скажу
горит звезда приветливая под небом голубым
Она твоя о Ангел мой она всегда твоя
видишь видишь свет немерцающий доброта неизреченная
Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою:
воздеяние руку моею, жертва вечерняя
24.03.94г.

        Кому как, мне трудно удерживать голос ровным, слезы неуместны, от этого еще труднее читать, спасает возможность петь. И когда, очнувшись, пытаешься разобраться с этим необъяснимым наплывом очистительных слез без слез, задаешься вопросом: чтобы была возможной эта молитва от Искренко, необходима ли была агония ее души в ее же ЦИРКЕ? Пусть необходима. Не согрешишь — не покаешься; не покаешься – не спасешься. Что же останется в итоге? Молитва. А до нее  – ЦИРК, БЛЕФ, ИГРА. Если читать тексты ИГРЫ, сквозь текст молитвы, возможно, мы  и увидим божью искорку, и станет нам светлей, и не смутит нас ядовитая красота разложения и абсурда, а задаст разность потенциалов, чтобы возможен был ток жизнетворящий. А ежели отнести молитву насчет болезни, если не брать последние тексты в расчет, как артефакт: не то еще запоешь, когда без промедола уже и не жилец, что тогда?

Моя борьба
/откровение леди острова Авалон/
Я убиваю женщин
как в кино
Расчетливо Мгновенно Равнодушно
За их бессмысленную жизнь немного дашь но
должно же быть хоть что-то как в кино…

…где нежась и дрожа я убиваю женщин
покуда не придет последний час

Покуда не настанут холода
и не остынет горло от пожара
Тогда закрыв окно я опускаю шторы
ЧТОБ НИ ОДНОЙ НЕ ВИДЕТЬ БОЛЬШЕ СТЕРВЫ
не мучиться от их безмозглого труда
в суровый час смыканья суши и воды
и тверди

И твердо я гляжу в свой просветленный лик
очищенный от праведного гнева
Но бьется голубь и звенит звонок
В империю вампиров впархивает Ева
кокетливо садясь на лучшую из книг
Не выдержав я убиваю снова      

Или так:

Вот интересно почему когда икаешь
то как бы ничего уже не понимаешь

А по-хорошему сблевнешь
Ох            Многое поймешь

         Андрей Вознесенский заявляет, что именно строками Искренко для него завершается антология русской поэзии ХХ века: "Хочется цитировать до конца, без конца этот знак классики. Истый светящийся купол формы. Ирония не мешает, даже одухотворяет свет этой усыпальницы. Такого не было в мировой поэзии. И все под изящной тайной игры.
Игра оказалась смертельной."

         Если очень хочется, то можно.

Бить или не бить?

Яйцо такое круглое снаружи
Яйцо такое круглое внутри

Яйцо такое зимнее снаружи
Яйцо такое летнее внутри

Яйцо такое первое снаружи
И в нем такая курица внутри

И три его косые вертикали
как три подкладки в старом ридикюле
как три нимфетки у фонтана Сан-Микеле
как кегли
  нынче здесь   а завтра
  снова здесь

                               Дусь    а Дусь
                               Отцепись

                      Сказано   Не в свои сани не садись
                                       Из чужого яйца не выкатывайся

Яйцо как саркофаг или копилка
прекрасное как абсолютный танк

Яйцо такое в клеточку как белка
и в нем такой космический инстинкт

Яйцо такое умное снаружи
Яйцо такое нежное внутри

Яйцо такое битое снаружи
и пенополиуретановое внутри

Яйцо такое пасмурное в профиль
все думает до самого утра

Яйцо такое кашляет спросонок
в потемках бродит и на курицу ворчит

Яйцо такое кооперативное наощупь
все чем-то шуршит и подсчитывает

Яйцо не раз товарищей спасало
Яйцо мужало крепло и стреляло
будило нас на утренней заре

и так ужасно надоело
что я его подумала и съела
и вот теперь опять не понимаю
снаружи я или внутри

В натуре я в эфире в фонаре
или в метро
у Курского вокзала

1987г.

"Навеки останется ее мавзолей светящихся сфер." А. Воз.

        Когда люди играют в перевертени или другие лингвистические игры и понимают, что им любо играть, то сердце радуется. Homo ludens, возможно, — следующая ступенька в эволюции. Но игры бывают со смертельным исходом. Складывается впечатление, что в эти игры особенно любят играть русские поэты. При этом смертельной игра становится по причине того, что игру путают с жизнью. Если этого не делать, то можно при жизни стать классиком, как Андрей Андреевич или Дмитрий Александрович,  при этом очень уютно чувствовать себя на пьедестале и от душевной щедрости одаривать пропуском на этот пьедестал некоторых других, желательно, по разным причинам уже не могущим на этот пьедестал взобраться или, наоборот, слезть и убежать подальше. Если  таковая путаница случается, то исход бывает тот, который бывает.  Но качество этой путаницы измеряется уже на других весах.
Возможно, поэзия как искусство Слова, так же конечно, как все, что имеет начало. И, в конце концов, прав Пригов. Я рад за него. Пусть, упиваясь своей правотой, он напишет свои десятки тысяч текстов. Я живу сейчас, и в моем мире есть поэзия, и в этой поэзии есть место Искренко, но нет Пригову.  И мне почему-то хочется крикнуть: "Очнись!" – мальчику, который "блефует":

 
МОЙ ПРИГОВ

Лет в девять-одиннадцать я думал, что Пригов уже давно умер, потому что его вещи печатались с именем "Дмитрий Александрович", а мне казалось, будто так можно называть только покойников. А потом я вырос и узнал, что Пригов жив, да еще как.
(Данила Давыдов)

И то место, которое занимает Нина Искренко, очень отличается от саркофага, в который ее поместил могильщик-Вознесенский. И я буду называть ее игры – играми, ее скабрезности – скабрезностями, ее ужас перед действительностью, скрывавшийся иронией, быстро прогрессирующей в цинизм, – ужасом, иронией и цинизмом, невозможность для нее разделить слово и жизнь –  спасением ее дара, а самую ее судьбу – жертвой, принесенную во имя спасения тех дурачков и дурочек, которых развращают играющие приговы. Быть может, ее молитва спасла ее душу от чего-то безысходного. В конце она, как следует для меня из ее текстов, понимала все.

Я поняла какой Ты хочешь жертвы
Ну что ж Прииде и возьми
Не попрошу ни милостей земных
ни послабленья на исходе.

14.09.94г.

Я увидела двух комаров
как будто бы двух докторов
с такими большими шприцами
что хочется броситься к маме
и с воплем уткнуться в шуршащий подол

P.S. Сделайте ей промедол

14.09.94г.

    ..^..


Высказаться?

© Александр Попов