Вечерний Гондольер | Библиотека
Лена Ребе
Кадиш
Посвящается моему сыну


•  Глава 1. Подарок, или
О чем, собственно, идет речь

•  Глава 2. Начало, или
Какие опасности подстерегают нас иной раз в библиотеке

•  Глава 3. Семейная жизнь, или
Как я крота отмывала

•  Глава 4. Компьютер, или
Как вредны бывают достижения прогресса для слабой головы

•  Глава 5. Советская медицина, или
Как я ожидала четверых детей и только одного сына родила

•  Глава 6. Кинетическое уравнение, или
Как случилось, что взгляды на жизнь – вернее, на физику – у нас с Кацом разошлись

•  Глава 7. Детские мечты, или
Как одна маленькая девочка забивала гвозди и что из этого вышло

•  Глава 8. Астрология, или
Простой способ заработать денег на содержание семьи и изучение физики

•  Глава 9. Картина мира, или
Почему моя диссертация не понравилась моему научному руководителю

•  Глава 10. Побег, или
Долги, которые не следует платить

•  Глава 11. Метеорология, или
Как я пазлы собирала

•  Глава 12. Воспитание детей, или
Куда подевались мои старые телефонные аппараты и будильники

•  Глава 13. Начало конца, или
Какая трудная у Бога работа

•  Глава 14. Конец, или
Начало новой жизни

•  Действующие лица
•  Советы и подсказки
•  Миры
«Зачатие моё видели очи Твои;
в твоей книге записаны все дни,
для меня назначенные,
когда ни одного из них ещё не было»
Псалом 138, 16
Глава 1. Подарок, или
О чем, собственно, идет речь
Малыш, в будущем месяце тебе исполнится 13 лет. Ты здорово потрудился, чтобы донести до меня один простой факт: ты больше не ребенок, ты - подросток. Даже не поленился заглянуть в "Websters" и показать мне, что, собственно, означает слово "Teenager".

Этот день рождения является, таким образом, очень специальным и заслуживает особого подарка. Я не могу подарить тебе ни большого дома, ни кругосветного путешествия, ни даже обыкновенной собаки - у меня нет денег, нет постоянной работы, нет планов на будущее и чтобы обеспечить себе сегодняшний кусок хлеба, мы с тобой вынуждены жить вместе с психически больным человеком и к нему приспосабливаться. У нас нет родственников, которые могли бы помочь, и все мои друзья и бывшие коллеги живут теперь в других странах. Так много "нет" и "не" во всех главных областях человеческой жизни у меня еще никогда не было, хотя нельзя сказать, что жизнь моя была очень легкой.

Я не знаю, почему так случилось. Мне 42 года, я жила, я грешила, как и другие люди; я выполняла свой долг и старалась принести в мир больше красоты; я помогала людям, как могла, и радовалась, что в состоянии помочь; я любила и меня любили; я много танцевала и прочла много философских книг; я шила красивые платья и создавала научные теории; я любила математику и старинные украшения; я пела. Иногда мне бывало так плохо, что я думала - Бог меня оставил, но откуда-то брались силы жить дальше. Я смеялась, плакала, сердилась и ошибалась, стыдилась, врала и искала истину. Я была человеком. Я тебя родила.

И вот сегодня я хочу сделать тебе очень специальный подарок к твоему тринадцатилетию. Какой? Все дети и взрослые всегда любили получать на день рождения какую-нибудь игру или игрушку. Но самую лучшую игрушку - наш мир - каждый человек на свой первый день рождения уже получил. Эта игрушка такая интересная и такая сложная, что человек играет с ней всю жизнь. Некую замысловатую смесь компьютерной игры и переводной картинки получили мы в подарок.

Поначалу функционирует всё в точности как в обычной компьютерной стратегической игре. Очень упрощённое описание может, к примеру, так выглядеть. Уровень 1, простой: человек учит основные правила игры, а именно: пить, есть, сидеть, стоять, ходить, говорить, писать... Уровень 2, немного сложнее: человек изучает общие подсказки и советы, которые другими людьми про эту игру уже написаны: науки, искусства, религии... Уровень 3: человек играет, т.е. живёт и в некоторый момент умирает. Тогда переходит он на следующий уровень, но так далеко я ещё не заходила и поэтому рассказать, что там дальше делается, не могу. А может и заходила, да забыла, кто знает?

Но есть одна очень существенная разница между нашей - назовём её Мировой игрой - и обычной, компьютерной.

Эта разница связана по сути своей с самим автором игры. Компьютерная игра придумана людьми и те советы или подсказки, которые дают её авторы, всегда верны. За исключением ошибок программирования, понятное дело. Божью Мировую игру никакой человек не создавал. Некоторые из правил, советов, указаний, что за тысячелетия существования игры были людьми сформулированы, могут однажды оказаться просто неправильными. Например, утверждение "Земля плоская" считалось когда-то абсолютной правдой, но сегодня таковою не является.

Другие правила и советы могут потерять свою общность. Ньютонова механика описывала всё на свете, пока теория Энштейна не показала нам, что на свете ещё кое-что есть. Раньше люди просто не бывали в этих отдалённых уголках своего мира и поэтому ньютонова механика была для них абсолютной истиной.

А сколько советов, замечаний, предположений написано о самой природе игры! Один автор, несколько авторов, никакого автора; общая цель для всех людей, собственная цель для каждого человека, никакой цели; понятия добра и зла, прекрасного и ужасного абсолютны, эти понятия относительны; количество уровней бесконечно, количество уровней конечно; один человек может сыграть только одну роль, можно сыграть несколько ролей; человек играет один раз, человек играет много раз...

Ты видишь сам, что Мировая игра - штука сложная, и что в точности как в компьютерной игре нужно ограничить себя каким-нибудь подходящим занятием по вкусу - в твоих играх это называется миссией. Например, быть хорошим мужем и отцом. Или изучать жизнь как учёный. Или Богу служить. Нынешние миссии имеют, по большей части, довольно запутанную структуру. Например, человек должен заработать много денег и тогда он становится автоматически хорошим мужем и отцом. А также выполняет свой долг перед Богом. Некоторые правда утверждают, что чтобы Богу служить, человек должен сначала деньги и имущество раздать. Ничего не понятно.

Бывают и ещё более сложные миссии: человек полагает, что у него вообще никакой миссии нет. Он гуляет себе спокойно по своему миру, оглядывается по сторонам, пытается обходить опасные места, и в общем и целом наслаждается жизнью. Постепенно - а иногда и сразу - разрушается этот так хорошо знакомый и привычный ему мир. Xoтя нет ни войны, ни землетрясения, ни нашествия инопланетян. Другие люди живут, как прежде, а этот человек видит: стены рушатся, камни летят, всё пылает, огромные части его мира куда-то бесследно исчезли...

В этот самый момент, который может занимать несколько лет человеческой жизни, видит человек - если выжил - то самое, что я выше назвала переводной картинкой. Прежние воззрения, идеи, цели представляют собой теперь просто толстый пыльный слой, который исчезает и открывает новую картинку. Этот процесс можно сравнить также с занавесом, который постепенно становится прозрачным. Картина нового прекрасного мира, где тысячи красок блестят и переливаются, мира, который наполнен волшебными ароматами и так непривычно совершеннен и соразмерен, что можно испугаться. Может быть, это вообще не мир для жизни, может быть это конец игры?

В любом случае это пока только картинка. Старый мир тоже превратился в очень интересную картинку. Прежде всего, изменились все масштабы. Картина старого мира маленькая, чётко прорисованная и напоминает больше всего план какого-то дома, на котором показаны все мои пути и дороги. Дом огромен, в нём много этажей и его помещения, коридоры и лестницы имеют сложную структуру. Естественно, много дверей. Люди там тоже есть, двух типов. Одни находятся там, чтобы дать мне возможность пройти часть пути. Другие, как огромные факелы, освещают весь путь или большую его часть. Некоторые события моей жизни выделяются светящимися пятнами на общем нейтральном фоне. Я вижу эту картинку как в перевёрнутую подзорную трубу.

Вся картина наполнена смыслом и внутренней логикой. То, что я раньше оценивала как бессмысленные и скучноватые блуждания, выглядит теперь как целеустремлённый марш вперёд. Нужен пример? С удовольствием. Это случилось, кажется, в 1985 году. Откуда мой начальник брал свои идеи, я никогда не знала. На этот раз он хотел, чтобы наша группа математиков немедленно занялась изучением теории баз данных и затем объяснила бы программистам, как эти базы данных можно программировать. Реляционные и иерархические базы данных, простые и первичные ключи, таблицы и запросы - это было нетрудно понять и простыми словами объяснить, но лично для меня было это занятие скучным и в тогдашней почти бескомпьютерной русской жизни - бессмысленным.

Математики изучали теорию баз данных несколько месяцев и ещё несколько недель объясняли её программистам. Ещё через пару месяцев первая база данных была готова и математики занимались теперь не базами данных, а Лиспом, Прологом и Лямбда-конверсией. Конец базам данных в моей жизни, думала я.

Это и был конец, но только до лета 1995 года, когда я из Америки приехала в Австрию и обнаружила, что твой отец получает "чистыми" примерно 1.700 $ в месяц, платит 1.000 $ за квартиру и имеет долгов на 20.000 $. Единственная возможность как-то изменить эту ситуацию, которая оказалась под рукой, была следующая - программировать базы данных. Сегодня я могла бы, пожалуй, сказать, что изучение теории баз данных за десять лет до того было делом скучным, но бессмысленным оно точно не было.

Возвратимся назад к нашей новой картине старого мира. Все вещи изменили своё значение. То, что когда-то было очень важным, не имеет больше никакого значения. Я не могу без значительных усилий вспомнить фамилию моего первого мужа (это заняло у меня вчера почти 8 минут), а Марк, которого я только один раз в жизни видела, является неотъемлемой частью этой картины.

Какие-то мелочи, о которых я лет тридцать не вспоминала, оказываются важнее, чем кровью и потом оплаченные победы. Тот факт, что в одном маленьком русском городке, в продуктовом магазине однажды кончился кефир, на самом деле важнее всех диссертаций, защит и полученных званий вместе взятых. Красивое платье, научная теория и хорошо спетая песня одинаково важны. Слова и мысли равнозначны деяниям.

Многих людей, которые играли когда-то огромную роль, больше не видно. Другие, как Мани, занимают в этой картине твёрдое место, хотя я с ним только однажды лично беседовала. Но его ученики были всегда поблизости.

Помнишь, что происходит, когда ты в какой-нибудь игре закончил один уровень и отдыхаешь перед началом следующего? Ты слушаешь какую-нибудь приятную музыку или видишь на экране мультфильм или просто красивую картинку и готовишься к следующему уровню. Как раз в таком положении нахожусь я сейчас. Я сижу у экрана и рассматриваю две картинки. Мой старый мир больше не существует - он превратился в картинку. Новый мир пока тоже только картинка и я не вижу двери, в которую можно было бы войти.

Мне дано время подумать о моей старой жизни.

Мне дано время сделать тебе подарок.

Эта книга - мой подарок. В ней описана моя игра - мои пути, мои стратегии и ошибки, мои мысли и занятия, все эти коридоры и двери, через которые я пробегала. Ты найдёшь здесь так же и некоторые рекомендации, хотя иногда их не так легко понять. Но ведь в лёгкую игру скучно играть, правда? Некоторых историй здесь нет и одна история получила новый, более для детей подходящий конец.

Жизнь, которую я прожила, - не твоя жизнь. Ты будешь бегать по другим коридорам и открывать другие двери. Но то, что за этим стоит, всегда одно и тоже. Доказательства? Как сказал однажды один знакомый по имени Ицка,

доказательство есть процесс передачи уверенности от человека, который ею обладает, человеку, который готов её воспринять.

Я думаю, ты готов.

Процесс пошёл.

Дверь

*




Глава 2. Начало, или
Какие опасности подстерегают нас иной раз в библиотеке
Ухаживать за мной твой отец начал осенью 1980 года. Где? В Государственной библиотеке им. Ленина, в самой большой московской библиотеке. Он учился тогда в аспирантуре МГУ и должен был готовиться к сдаче кандидатского минимума. Я работала в одном вычислительном центре и по вечерам тоже готовилась к кандидатскому минимуму, чтобы сдать его как соискатель и поступить в аспирантуру без вступительных экзаменов. Мои прежние попытки сдать эти вступительные экзамены по независящим от меня причинам оказались безуспешными. Общее мнение было таково, что на кандидатских экзаменах знания важнее происхождения, и я надеялась. Общее мнение, как оно часто бывает, оказалось ошибочным, что я своим порядком и выяснила.

Осенью 1980 я этого ещё не знала и старательно грызла гранит науки. Твой будущий отец этим занятием тоже не пренебрегал, однако очень быстро обнаружил он неподалёку от книг новый источник знаний. Меня. Я не знаю, сколько километров прошли мы с ним по коридорам ленинской библиотеки, обсуждая его проблемы. Он думал, что я их все могу решить.

Я вообще не понимаю, почему столько людей всегда думали, что я могу решить их проблемы. Моя мать была первой, кто меня так использовал. В школе, в университете, на работе, в больнице - всегда одно и тоже. Иногда я чувствую себя ни человеком, а просто одним большим ухом. Почти в каждом трамвае найдётся какая-нибудь старушка - а иногда и старик - которые хотят рассказать мне что-то из своей жизни. На диалекте. Или по-итальянски. Я не понимаю, как правило, ни одного слова, но похоже, что это и не требуется. Я улыбаюсь и в правильные моменты издаю подходящие звуки. Это всё. И этого достаточно. Невыносимую боль человеческого одиночества должен же кто-то облегчать.

Эта проблема с трамваями тебе тоже знакома, хотя с тобой заговаривают чаще старики. Может быть это у нас генетическое?

У меня бывало, к примеру, так. Общежитие московского университета, 3 часа ночи, раздаётся стук в мою дверь. Обычно я сплю очень хорошо и студенческая вечеринка с танцами в той же комнате мне не мешает. Тут я, однако, просыпаюсь. Жду немного - вдруг ошибка? В конце концов открываю дверь и вижу студентку нашего факультета, некую Таню, которая говорит очень нервно: "Лена, мне нужно срочно с тобой поговорить. Это очень важно." Я понимаю, что делать нечего - только умыться и что-нибудь на себя накинуть. Чтобы не разбудить мою соседку, выходим в коридор, садимся и тут наконец в первый раз слышу я вопрос: "Лена, вот ты мне скажи: есть любовь на свете?"

Мысленно проклинаю я всё, что вообще на этом свете есть, но усаживаюсь по-удобнее и начинаю выяснять, что, собственно, случилось. После полутора часов и нескольких сигарет всё как на ладони. Во время летних каникул на Чёрном море завела она роман с одним футболистом. Потом они разъехались: он уехал играть в каком-то турнире, а она - навестить своих родителей в маленьком приволжском городке. Встретиться договорились через месяц в Москве. Сегодня ночью она вернулась в Москву и немедленно ему позвонила. "И представляешь, он был не очень рад!"

Всё остальное было делом техники. Я выяснила, что этот бедный футболист только сегодня днём вернулся домой после турнира, что живёт он в однокомнатной квартире со своей матерью, и что он попросил Таню встретиться с ним завтра. "При таких обстоятельствах," - заявила я твёрдо, - "сам факт, что он твоему звонку в два часа ночи вообще обрадовался, показывает такую большую любовь, какой никто от обычного смертного и ожидать-то не смеет!" Осчастливленная, ушла она на рассвете. Я хотела только одного - спать.

Так что вообще говоря, твой отец был не первым человеком, который пришёл ко мне со своими проблемами. Но такого как он я раньше никогда не встречала - опасности окружали его со всех сторон.

Идёт дождь. Какой ужас! Можно простудиться и умереть.

Идёт снег. Какой ужас! (Смотри выше.)

Экзамены. Какой ужас! Провалишься на экзаменах - потеряешь место в аспирантуре и умрёшь. А ещё от этой учёбы можно инсульт получить и тоже умереть.

Кошки. Какой ужас! Они могут оцарапать, получишь инфекцию и умрёшь.

Собаки и все другие звери. Какой ужас! (Смотри выше.)

Родители. Какой ужас! Он их ненавидит и не хочет жить с ними вместе. Но без их денег он, конечно, умрёт.

Невеста. Какой ужас! Он её не любит и не хочет на ней жениться. Но если он не женится, друзья его осудят, и тогда он умрёт.

Аспирантура. Какой ужас! Ему не хватает ума, чтобы написать диссертацию. Но сказать это своему научному руководителю, всемирно известному Мани, он тоже не может - потому что от стыда умрёт.


Плавать. Какой ужас! Могут случиться судороги, пойдёшь под воду и умрёшь.

Темнота на открытом месте. Какой ужас! В темноте можно просто от страха умереть.

Писать. Какой ужас! Одну страницу от руки переписать так трудно, что умрёшь раньше.

Неожиданный звук. Какой ужас! Что-то страшное идёт, чтобы со мной разделаться.

Какой ужас!

Какой ужас!!

Какой ужас!!!

Ты знаешь сам, увы только слишком хорошо, что конца этот список не имеет. Сначала я не верила, что всё это он имеет в виду серьёзно. Я считала его очень умным человеком. Ещё бы! Он прочёл массу книг и мог на память цитировать целые страницы из них. Он знал много иностранных языков, изучил много разных наук и искусств, знал имена писателей, философов, психологов, поэтов, художников, про которых я никогда даже не слышала. Он рассказывал мне истории из китайской философии, которые мне очень нравились. Он пересказал мне множество книг, которые я никогда не смогла бы прочесть, потому что не знала языков, на которых они были написаны. И много чего другого.

Конечно, я думала, что он очень умный. А что ещё я могла думать? Мне понадобилось 20 лет жизни и помощь психиатра, чтобы понять, что он психически болен.

Ты сказал мне как-то, что твой отец - это ходячая энциклопедия, и что мне было очень удобно с этой энциклопедией ходить, например, в гости. Очень удобно не было. Честно говоря, карманный компьютер с дюжиной словарей и энциклопедий мне бы лучше подошёл. Компьютер не интересуется алкоголем, наркотиками, другими женщинами, другими мужчинами, промискуитетом и т.п., которые были твоему папе очень интересны и знакомство с которыми он называл "приобретением жизненного опыта". Я же должна была выполнять роль его советчика на этом пути, объяснять ему его ошибки, залечивать полученные шишки и праздновать свершения.

Карманный компьютер и точно был бы лучше, только их тогда ещё не было...

Самые главные интересы твоего отца я заранее не знала и думала, что интересуется он только возвышенными и духовными вещами. Итак, во всём, что касается возвышенного, он был очень умным, и имел только некоторые проблемы с пониманием вещей простых и материальных. Конечно я могла ему помочь! Всё, что он говорил про человеческую жизнь, было настолько смешно, что я могла бы за несколько часов навести в его голове порядок. А наводить порядок всегда было моим любимым занятием.

Несколько часов превратились в несколько недель, несколько недель в несколько месяцев, несколько месяцев в несколько лет...

У меня были ещё и другие дела. Я жила тогда отдельно от моего первого мужа, но мы всё ещё были женаты. Я хотела развестись. История этого брака была очень простая и очень глупая. В начале 1980 я его встретила и в июле вышла за него замуж. Он был фотожурналист, он весело болтал и хорошо танцевал. Друзья называли его барон Мюнхаузен. У него была замечательная мать - интеллигентная, умная, мудрая женщина лет 80. Я могла часами с ней разговаривать.

Я всегда испытывала необходимость в общении со старыми людьми и никогда не имела такой возможности. Моя мать вообще не умела общаться с людьми. Она всегда делала то, чего хотела в данный момент, и всё другое для неё просто не существовало. Так называемая теория стакана воды (производства Розы Люксембург) в модернизированном варианте была её жизненным кредо. Краткое содержание выглядело так: всё, что хочешь, можно делать так же легко, как выпиваешь в жару стакан воды. Это "всё" включало многое: ложь, взятки, наркотики, все формы секса и др. Теоретические обоснования этому я выслушивала всё моё детство, а практические применения наблюдала во множестве до 1982 года, когда видела свою мать последний раз. Кодекс законов, понятия морали, какие-либо запреты были для неё не более чем платья, так что в соответствующий момент она просто выбирала подходящее. Так например, она работала несколько лет народным заседателем, была этой работой очень воодушевлена и делала её хорошо.

Друзей у неё не было и спорадические попытки наладить отношения с родственниками были обречены с самого начала.

Свою бабушку по материнской линии я увидела в первый раз, когда была 8 или 9 лет от роду. Я говорила с ней на Вы. В следующий раз мне было уже 16 лет и я хотела привести всё в порядок, а именно помирить маму с бабушкой. Я сотворила это чудо, но чуда хватило только на год. Так что я училась в Москве, жила в общежитии и только иногда навещала бабушку. Встречались мы большей частью не у неё в квартире, а в других местах, потому что она очень боялась моей матери. Как правило, я просто звонила ей и узнавала, всё ли в порядке. В тайне от матери. Мой дед по материнской линии был расстрелян в 1937 или 1938 году.

Свою бабушку по отцовской линии я встречала чаще, хотя она и жила в Измаиле. Этот город расположен примерно в 1450 км от Москвы и в 1000 км от Содомово, где я родилась. Мой детский сад каждое лето переезжал на Чёрное море, туда приезжала моя бабушка, которая была хорошим детским врачом, и работала там каждое лето. Несколько раз приезжала она и в Содомово. Позже я навещала её в Измаиле и она меня в Москве. Она и её второй муж - единственные мои родственники, которые тебя видели. Мой дед по отцовской линии задолго до моего рождения поссорился с моей матерью, которая твёрдо заявила ему, что он никогда в жизни не увидит своих внуков. Так и случилось. Мне было лет 11 или 12, когда он умер, но мы ни разу не виделись.

Итак, я хотела разговаривать с пожилой дамой и потому вышла замуж за её сына. Во время своего свадебного путешествия я внезапно обнаружила, что жить я должна вовсе не со своей свекровью, а со своим мужем. Жить же вместе с этим бароном Мюнхаузеном оказалось абсолютно невозможно. Я поменяла свой билет на самолёт на более раннюю дату и вернулась в Москву одна.

Это были сумбурные времена.

Я сняла себе новую комнату и в очередной раз готовилась к вступительным экзаменам в аспирантуру МГУ. Через две недели всё было позади - как и раньше, безуспешно. Я помню, как после экзамена поехала домой и вдруг сообразила, что ни с кем не хочу разговаривать. Мой отец был как раз в Москве и ждал меня дома. Поэтому я пошла в метро и часа два каталась по кольцевой линии. Когда какой-то пьяный решил составить мне компанию, я поняла, что пора ехать домой. Я встала и пошла к выходу. Он тоже встал и схватил меня за руку. Я развернулась и ударила его. Он упал и закричал: "Милиция! Милиция! Помогите!" Нас забрали в милицию.

Когда мы пришли в отделение милиции, мой компаньон немедленно заснул, так что его положили на лавочку до протрезвления. Но одна проблема у милиционеров всё же была - что делать со мной? Ситуация была, конечно, очевидная, но, строго следуя букве закона, я устроила драку в общественном месте и мне полагалось как минимум 10 суток принудительных работ. И судимость. Милиционеры потребовали мои документы. Их у меня не было. Они хотели узнать мой адрес и телефон, но я их не помнила, так жила в этой квартире всего дней десять. Тогда они попросили у меня номер телефона кого-нибудь, кто мог бы подтвердить мою личность. Я помнила на память только телефон моей свекрови, но не хотела звонить ей из милиции. Милиционеры были уже очень раздражены и один спросил сердито: "Да кто вы такая?" "Я математик," - ответила я незамедлительно. В отделении милиции возарилась нездоровая тишина и в воздухе явственно запахло сумасшедшим домом.

Неожиданно один из милиционеров воскликнул: "Это-то мы сейчас проверим!" Он куда-то позвонил и спросил: "Что там тебе сегодня задано по математике?" Телефон был очень громкий и я услышала детский голос, который диктовал условия задачи. Когда он закончил, я автоматически сказала ответ. Милиционер повторил этот ответ в телефон и велел сыну свериться с ответом в задачнике. Счастливый голос ребёнка услышали мы все: "Папа, папа, откуда ты знаешь?!"

Судимости я не получила.

Я решила все эти детские задачки, пришла в себя и рассказала милиционерам про мой экзамен. Счастливый отец лично проводил меня до трамвая, спросил, точно ли я помню, где живу, и посоветовал не принимать всё так близко к сердцу.

В аспирантуру я, следовательно, опять не попала. Зато нашла себе работу в Москве - прежде я работала за 40 км от Москвы. Правда, пару месяцев пришлось потратить на то, чтобы получить открепление от моей старой работы. Дело в том, что по закону я должна была по окончании университета отработать там три года. Чтобы получить разрешение на увольнение, мне нужно было прежде всего разрешение моего непосредственного шефа. Тогда я могла бы получить подписи более высоких начальников и самого директора. Мой непосредственный начальник сказал: "Ни в коем случае!"

На этот счёт я кое-что придумала. Вычислительный центр, где я тогда работала, находился в большом московском аэропорту. Там работало несколько тысяч человек и, естественно, несколько сотен из них были начальниками. Административная структура была сложной и порядок, в котором я должна была собирать все эти подписи, был не очень-то понятен. А так же кто, собственно, должен подписывать. Со своим заявлением об уходе я обошла начальников таких отделов и подразделений, которые вообще не знали, что такое компьютер. Это их и не интересовало. Они должны были только написать, что не имеют ничего против моего увольнения. И до чего же любят люди свою власть демонстрировать и свою подпись разглядывать! Только двое из этих начальников сказали мне, что, быть может, они не совсем те официальные лица, которые должны были бы подписывать моё заявление. Я ответила просто, что всегда лучше всё делать наверняка, что в данном случае означало собрать побольше подписей. Моя детская физиономия без всякой косметики завершила картину маленькой девочки, растерявшейся в страшных бюрократических джунглях. Эти двое тоже подписали. Когда директор получил моё заявление, украшенное 18 или 20 подписями, он поставил свою без всякой задней мысли. Не заметив, что подписи моего непосредственного начальника там не было.

Я бы сказала, что привычка обходиться без косметики по большей части давала мне преимущества, хотя иногда могла принести и неожиданную проблему - например, мне не продали без паспорта бутылку вина, которую я покупала на свой 24 день рождения. Я всегда с удовольствием смотрела, как другие женщины красятся, но мне самой это как-то не подходило и я красила только ногти и иногда ресницы.

Теперь я жила в Москве и работала тоже в Москве. Свои обеденные перерывы я часто проводила в одном букинистическом магазине, который находился поблизости от моей новой работы. Это был маленький магазин с директором и двумя продавцами. Директор Гор, приятный молодой человек, бывал там нечасто. Один из продавцов знал про книги только цены по каталогу и на чёрном рынке, но другой, Сур, был очень интересным человеком. Его любовь к текстам - не важно, печатным или рукописным - завораживала меня. Тексты были для него живыми существами. Это могла быть книга стихов, или частное письмо 18 века, или собрание японских гравюр - тексты радовали его глаз так же, как глаз других людей радует их любимая кошка. Или, скорее, первый внук. В конце концов, семь поколений раввинов в семье не проходят бесследно. Его знания в области поэзии, литературы, истории вообще и печатного дела в частности были немеряны и каждая беседа с ним было настоящим чудом. Он был влюблён, я была в восхищении - хорошее начало. Если бы я познакомилась с ним на несколько месяцев раньше, если бы я встретила твоего отца на несколько месяцев позже... Если бы... Как любил когда-то говорить мой отец, если бы у моей бабушки были колёса, это была бы не бабушка, а паровоз.

Второй продавец исчез, как только заработал достаточно, чтобы купить себе место директора овощного магазина. Гор бывал теперь в магазине чаще и поначалу относился ко мне с подозрением: что делает у него в магазине эта чужая девица? Ему понадобилось всего несколько недель, чтобы понять - Бог лично послал ему меня, чтобы спасти от безвременной смерти.

Это было и вправду смешно. Я как-то пришла в магазин и обнаружила на дверях надпись "Инвентаризация". Гор, который сидел внутри, увидел меня через окно, открыл дверь и сказал как-то очень сердито: "Ага, ты вечно говоришь, что ты математик. Вот и хорошо, ну-ка заходи! " Я зашла. Такого беспорядка я там ещё не видела - пол был завален бандеролями с книгами, какие-то бланки валялись повсюду и смятые листы бумаги со следами неразборчивых вычислений лежали там и сям.

Гор объяснил мне, что случилось. Оказалось, что магазин получал большую прибыль от различных музеев, которые заказывали здесь редкие книги. Обычно всё было очень просто. Гор собирал бандероль и устанавливал цену - например, 100 рублей, тогда почтовые расходы, которые по закону составляли 2% от цены, были 2 рубля. Гор посылал музею счёт на 102 рубля и на этом история заканчивалась. Теперь же закон изменился и почтовые расходы составляли не 2% стоимости книг, а 2% от общей стоимости бандероли. С математической точки зрения это выглядело так:

(цена книг) + 0.02*(цена бандероли) = (цена бандероли)

и следовательно, цену бандероли нужно было теперь подсчитывать по-другому:

(цена бандероли) = (цена книг) /(1-0.02) = (цена книг)/0.98.

Государство получило примерно 40 копеек прибыли на каждые 100 рублей, а Гор приобрёл постоянную головную боль, поскольку преобразовать словесную формулировку нового закона в математическую формулу оказалось ему не под силу. Как человек предприимчивый и не бедный, он купил себе карманный программируемый калькулятор за 250 рублей, надеясь, что тот сам всё посчитает. Но калькулятор, к сожалению, этого не мог - сначала кто-то должен был его запрограммировать. Это было уж слишком - за свои деньги ещё и программировать! В любом случае, программировать Гор не умел. Поэтому он просто выбирал какие-нибудь цены для книг и для бандероли - с шагом в 1 копейку! - и проверял на калькуляторе общую сумму. Вдруг совпадёт!

Сизифу было легче.

Больше всего меня поразили эти 250 рублей, заплаченные за калькулятор. Директора букинистического магазина они, конечно, не разорили, но для меня они означали двухмесячную зарплату "чистыми". Я написала формулу. Он долго не верил, что формула подходит для любой общей суммы и проверял её для разных значений. Формула подходила. Теперь страница с формулой лежала в папке с самыми важными финансовыми документами, а я стала и для Гора желанным гостем. Я ходила в этот магазин просто как в клуб - столько интересных людей привлекал туда Сур. А сколько замечательных книг я там купила или просто прочла!

Один из лучших комплиментов, которые я в своей жизни получала, принадлежит Гору. Был конец декабря, я испекла какой-то пирог для Сура и Гора и пошла к ним, чтобы поздравить их с новым годом и показать своё новое платье. Сур не произнёс ни одного слова, только смотрел во все глаза. А Гор сказал: "И зачем я выкладываю такую кучу денег за эти дурацкие порнофильмы, когда можно просто снять, как Ленка по нашему магазину ходит!"

Это платье производило впечатление. Как-то однажды я надела его, когда мы с твоим отцом и одной приятельницей решили пойти в ресторан. Официант не отходил от меня весь вечер и в конце принёс счёт с ошибкой. Сумма была на 3 рубля меньше, что составляло почти 40% общей суммы. Твой отец сказал, что этот официант получил удовольствия гораздо больше, чем на три рубля, и мы не стали указывать ему на ошибку.

Честно говоря, я и сегодня не знаю, что особенного было в этом платье. Оно было чёрное, прямого покроя, с вырезом под горло, длиной чуть выша колен и с рукавами по локоть. Это было первое моё платье из эластичной ткани, поскольку таких тканей в тогдашней России в свободной продаже не было. Кто-то подарил мне отрез, но на целое платье его не хватало. Поэтому верхняя часть платья и рукавов была сделана из чёрного кружева. Всякий раз, когда я его надевала, я получала столько комплиментов, что думала - все женщины должны носить трикотаж. Тогда большинство будет себя гораздо счастливее чувствовать.

Вся эта моя разнообразная деятельность происходила на фоне скандалов с моим всё-ещё-мужем, который не хотел разводиться. Без детей и имущественных проблем мы могли бы развестись просто в ЗАГСе, без всякого суда - естественно, если оба согласны на развод. Что, к сожалению, места не имело.

Летом 1981 года мы наконец развелись. По суду.

Как если бы мне не позволено было жить без проблем, немедленно возникли новые. Я была вынуждена срочно искать себе новое жильё, т.к. одному сотруднику КГБ понадобилась моя комната. У его жены была своя комната в этой квартире и теперь они хотели вторую. А с сотрудниками КГБ лучше было лишний раз не ссориться. Денег на то, чтобы снять квартиру, у меня не было, а комнату найти я не могла. Слава Богу, дело происходило летом и народ разъехался по дачам. Я жила то тут, то там в квартирах друзей и знакомых и пыталась найти себе комнату.

Большую часть моих проблем создавал мой любимый диван. Помнишь ещё этот замечательный тёмно-красный диван в югенд-стиле, на котором ты всегда спал до самого нашего отъезда из России? Такой несимметричный, такой низкий - ножки были утеряны в незапамятные времена - и такой милый, что терять его я не собиралась. Он ко мне сам с неба прилетел - вернее сказать, с восьмого этажа. А случилось это так: я сидела у себя в комнате и читала книгу Аверинцева "Византийская поэтика". Может быть, впрочем, называлась она и "Поэтика ранней Византии". Не помню. Московские интеллектуалы тогда много про неё говорили, а я была ещё слишком наивна и думала, что всё, о чём люди разговаривают, они должны сначала хорошенько изучить. Кругом лежали словари и энциклопедии, но понять эту книгу и с ними было не легко. Я устала.

Внезапно на лестнице в подъезде зазвучали громкие мужские голоса. Они ругались, но как! Контраст с возвышенными рассуждениями о византийской поэтике был столь велик, что не отреагировать было нельзя. Я подскочила, подбежала к входной двери и открыла её. Трое незнакомых мужчин спускались с этим замечательным диваном с восьмого этажа. Дело было, очевидно, нелёгкое, так как добрались они пока только до моего седьмого этажа и решили устроить перекур. Когда я открыла дверь, большой подлокотник дивана упирался в притолоку моей двери, малый - в дверь лифта и восхитительные контуры его спинки, хотя и представшие моему взору вверх ногами и немного под углом, напомнили мне огромную ракушку. Я обомлела.

Это была любовь с первого взгляда!

Парни, желая извиниться, начали было наперебой объяснять мне, что на восьмом этаже умерла одна старушка, что мебель нужно выбросить, что она вся очень большая и не помещается в лифт... Я сказала только: "Заноси!!"

Они решили, что я их ангел-спаситель, я решила, что их мне сам Бог послал. Так что говорили мы на одном языке. Аверинцев был забыт и мы начали переставлять мебель в моей комнате, чтобы найти место получше для моего нового сокровища. Сокровище было 222 см в длину и 120 в ширину, но места у меня было много. Несколько коробок с книгами, швейная машинка, коробка с посудой и пара чемоданов с одеждой составляли все мои пожитки. Хозяин комнаты добавил к этому только кровать, стол и два стула. Короче говоря, мы нашли место не только для этого дивана, но так же и для большого одежного шкафа, и для верхней части буфета, которую я просто поставила на пол. Я бы хотела весь буфет к себе перетащить, но он был слишком большой - почти 6 м в длину и поместился бы в моей комнате разве что по диагонали. Минуту - другую размышляла я над этой идеей, но благоразумие взяло верх. Что касается верхней части этого буфета, длина которой была всего лишь 4,5 м, то она вместила впоследствии всю мою посуду, а сверху на ней стояли мои книги. Фасад напоминал средневековый замок.

Вся эта мебель украшала мою жизнь, но этот диван был чем-то совершенно особенным. Моим гостям он тоже очень нравился и все всегда хотели сидеть именно на нём, а некоторые и купить его. Как про любимого домашнего зверя, про него часто разговаривали. Ты спал на этом диване с двухнедельного возраста, когда мы вернулись из роддома, и другой кровати у тебя не было. Несколько первых месяцев своей жизни ползал ты вдоль и поперёк по этому дивану и старательно изучал все извилины и загогулины своего царства...

Свою жизнь мой любимый диван закончил в 1996 году, когда мы все уже жили в Австрии и моя московская квартира была сдана. Съёмщица зажгла свечку, поминая какого-то умершего родственника, и заснула. Единственным, что при пожаре полностью сгорело, был мой диван. Может быть, он просто не хотел больше жить без нас - было в нём что-то от большой добродушной собаки. Настоящих домашних животных или растений у меня не было, так твой отец не переносил никакой живности в доме.

Что с нами случится через 15 лет, в 1981 году мы ещё не знали и я носилась по Москве, как сумасшедшая, с диваном под мышкой и пыталась сообразить, что же делать.

Проблема разрешилась сама собой.

Уже несколько месяцев не общалась я со своей московской бабушкой - не до того было. Сегодня я уже не помню, что это был за день, квартиру же мне организовал Сур. Я должна была там кошку кормить. С этой кошкой оказалось много сложностей. Сначала она подхватила где-то блох, а потом родила четырёх котят. Все эти пятеро жили теперь у меня на балконе, я их кормила и пыталась вывести блох. Я приехала домой, вошла и внезапно остановилась посреди комнаты. Что-то случилось. С бабушкой. Я должна ей немедленно позвонить. Она была дома, но говорить не могла и из телефонной трубки доносились только какие-то неразборчивые звуки. Я покормила своих кошек и немедленно отправилась к бабушке.

Как я позже узнала, примерно за час до моего приезда она упала во дворе, потом поднялась и пошла домой. Соседка, которая всё это видела из окна, ничего особенного не подумала. Я вызвала "Скорую помощь". Врач "Скорой" выяснил, что у бабушки случился инсульт, вследствие чего она частично парализована и не может говорить. Мы поехали в больницу.

Несколько месяцев находилась она то дома, то в больнице, но после четвёртого инсульта, когда её полностью парализовало, её отправили умирать домой. Я жила теперь у бабушки (со своим любимым диваном!), ухаживала за ней, работала и пыталась прописаться в её квартиру, что было нелегко. У бабушки была собственная квартира, по закону я имела право там находиться, но без прописки. Это означало, что в случае её смерти, которая была не за горами, я могла бы - вернее, моя мать - получить деньги за эту квартиру, но не саму квартиру. Квартира была старая, деньги мизерные и в любом случае мне нужно было какое-то жильё. В противном случае единственное место для житья, которое мне оставалось, была комната моего, теперь уже бывшего, мужа. Я была всё ещё у него прописана и если бы я там не появлялась регулярно, то потеряла бы автоматически право на московскую прописку. А тогда терялась, естественно, и работа в Москве.

Что это за штука такая - московская прописка, и сколько взяток, фиктивных браков и других разнообразнейших преступлений ради неё совершалось, было уже без меня много раз описано. В общем, мне нужно было выписаться из квартиры моего бывшего мужа и прописаться в квартиру собственной бабушки. Специального разрешения Моссовета мне пришлось ждать почти год. Того факта, что она была парализована и не могла обходиться без посторонней помощи, было не достаточно. Вся жизнь её была изучена во всех деталях и подробностях.

Ветеран второй мировой войны, 8 орденов и медалей, два ранения - она была фронтовой медсестрой.

Довольно известная советская писательница - романы и повести, преподавание в Литинституте, работа в качестве критика в нескольких литературных журналах.

Активная работа в общественном совете при областной московской милиции – артистическая интеллигенция вместе с милицией пытались разобраться в причинах детской преступности.

Достаточно ли она хороша, чтобы получить такое важное разрешение? Достаточно ли сделала она для советского государства, чтобы разрешить ей жить в собственной квартире, со своей собственной внучкой - теперь, когда она уже ни двигаться, ни говорить не может? Ответ оказался положительным, хотя выдан он был уже после её смерти. Своего рода посмертное признание.

Весной 1982 года я получила эту квартиру.


*


Глава 3. Семейная жизнь, или
Как я крота отмывала
Квартиру я получила, а вот покоя – нет. Нарушительницами покоя являлись две постоянно действующие проблемы – не новые, но теперь развернувшиеся в полную силу.

Первая проблема была связана с моей соседкой по подъезду, той самой, которая видела, как бабушка упала на улице, и не вышла ей помочь. Дело в том, что эта соседка – назовём её Иезавель – хотела заполучить бабушкину квартиру для своей дочери. Пока бабушка болела, а я ухаживала за ней и одновременно пыталась получить разрешение на прописку, что все считали делом абсолютно безнадёжным, эта Иезавель только посмеивалась. Дело и было практически безнадёжным и, если бы не отец, я скорее всего не справилась бы. Он приехал тогда в Москву на несколько дней и нашёл в Союзе писателей одного адвоката, который и организовывал все мои дальнейшие действия. А их следовало организовывать. К примеру, ходатайство из Союза писателей. Тот, кто должен был его подписать, был одновременно и секретарём Союза писателей, и членом Моссовета. Ходатайство, подписанное только секретарём Союза, можно было сразу выбрасывать на помойку. Другое дело, членом Моссовета. Как в анекдоте про советскую дипломатию.

Как простого русского Васю женить на дочке Рокфеллера? Да очень просто. Идёшь к Рокфеллеру и говоришь:
- Выдашь свою дочь за простого русского Васю?
- Вы что, с ума сошли?
- А за директора швейцарского банка?
- Ну, это же совсем другое дело.
Теперь идёшь в швейцарский банк и говоришь:
- Хотите иметь директором простого русского Васю?
- Вы что, с ума сошли?
- А зятя Рокфеллера?
- Ну, это же совсем другое дело.
Идёшь, наконец, к дочке Рокфеллера и говоришь:
- Хочешь выйти замуж за директора швейцарского банка?
- Вы что, с ума сошли?
- А за простого русского Васю?
- Ну, это же совсем другое дело!

Примерно так я и получила разрешение. Иезавель не могла этого перенести. Она врывалась ко мне в квартиру и устраивала скандалы, она терроризировала меня по телефону, она орала на весь дом, что всё равно меня отсюда выселит. Однажды мне пришлось даже вызвать милицию. Весело было.

Эти мои домашние развлечения были просто милыми шутками по сравнению с той проблемой, которую я имела теперь на работе. Поначалу я чувствовала себя на этой работе не очень уютно, поскольку заведующий моей лаборатории не понимал этого поветрия, брать университетских математиков на работу. Что это за профессия такая – математик? Вот инженер – это профессия. Был он чем-то на моего отца похож. Но директор института придерживался других взглядов и я изучала теперь технические отчёты о работе какого-то завода под Волгоградом, чтобы потом её – эту работу - автоматизировать. Мой завлаб, Петрович, относился ко мне и ко всей идее скептически – но только до тех пор, пока не получил от меня конкретную пользу. М-да, конкретная польза заключалась в следующем. Ему понадобилась как-то пара недель на то, чтобы сделать на компьютере хорошее приближение решений кубического уравнения решениями квадратного. О существовании точной формулы для решения кубического уравнения он не знал. А я знала.

После этого мы стали лучшими друзьями и он решил, что меня нужно послать в заочную целевую аспирантуру. Мне было безразлично, но почему бы и нет? Мои представления о науке были тогда устроены очень просто – есть настоящая наука, которой занимаются на мехмате МГУ, и есть всё остальное. В настоящую науку меня не брали.

Когда Петрович представил меня моему будущему научному руководителю, какому-то профессору, который руководил несколькими проектами в нашем институте, тот сказал: «Эта? Да ей в кино сниматься надо, а не математикой заниматься!» Я очень рассердилась. Всё это выглядело как-то несерьёзно. Но с десяток учебников - по какой-то физике, электротехнике и автоматическому управлению неизвестно чем - я в библиотеке взяла, всё, что было нужно, выучила и в аспирантуру поступила. А один мой коллега, сдававший экзамены вместе со мной – не поступил. Хотя был по образованию физиком и тоже имел университетский диплом. Правда, не МГУ, а Университета дружбы народов, тоже находящегося в Москве. С экзамена его отправили после того, как он не смог ответить на вопрос, от постоянного или переменного тока работает обыкновенная электрическая лампочка в люстре под потолком. Так что моё желание учиться только в МГУ и писать диссертацию тоже только в МГУ не было чистым снобизмом.

Теперь моя специальность называлась «автоматизация процессов химико-технологического производства» и тема диссертации совпадала с тем, что я делала на работе. Рай! Следовательно, ненадолго.

Проблема заключалась в том, что один из начальников средней руки воспылал ко мне нежной страстью и старался изо всех сил завоевать моё сердце. Это была тёмная лошадка. И начальник-то небольшой, и только член парткома института, а не парторг, он имел большое влияние в институте. Поговаривали о родственнике, который был большой шишкой в КГБ. А может и сам... Звали его Поп и похож он был большего всего на грузного борова, вставшего на задние ноги и зачем-то нацепившего маленькие круглые очки. Зрелище неприятное, соседство опасное.

Пока бабушка была жива, я большей частью была на больничном по уходу за ней. Заочная аспирантура давала мне один свободный от работы день для занятий в библиотеке. При этих условиях мне удавалось как-то удерживать ситуацию в некоторых рамках. Теперь бабушка умерла и я жила одна в собственной квартире! Поп как с цепи сорвался. Приглашения пообедать, поужинать, покататься на машине обрушивались на меня лавиной каждый день. Я отказывалась. Он сделался моим непосредственным начальником – раньше не был – и усилил напор. Я написала заявление об увольнении, но начальник отдела его у меня просто не принял. Петрович помогал осторожными советами – в основном, чтобы я поменьше об этой истории болтала.

Наш институт имел небольшое административное здание, а большинство научных отделов находилось в раскиданных по всей Москве местах – тут этаж, там несколько комнат. Поп получил для своей группы новое помещение – подвальный этаж какого-то здания – и немедленно со всей своей группой туда переехал. Группа состояла из двух человек – меня и Попа. Я пошла со своим заявлением об увольнении в отдел кадров, но без подписи начальника моего отдела заявление у меня опять не приняли. В юридической консультации я узнала, что в принципе могу подать заявление при свидетелях и тогда его, скорее всего, примут. Вот только свидетелей в такой ситуации трудно было найти.

Сдаваться я не собиралась. Я взяла нож. Это был нож для открывания писем, который отец купил как-то в Одессе, куда моряки привозили со всего света много всякой всячины. Сделан он был как испанский стилет, с деревянной ручкой и в деревянных ножнах с кисточкой на конце. Очень элегантный и очень острый. С этим ножом в сумке я и автоматизировала теперь процессы химико-технологического производства.

Попа я недооценила. В пустой подвал, который являлся теперь местом моей работы, забежала как-то одна секретарша и бывшая подружка Попа, завела какой-то неожиданный разговор про Сталина и культ личности и так же неожиданно убежала. На следующий день со мной беседовал лично парторг института. Сказал он мне две вещи. Одну – строго: про такие мои разговоры он обязан лично доложить в КГБ. Вторую – по-отечески: только Поп и может мне помочь.

Я позвонила отцу. Он немедленно приехал в Москву и пару дней объяснял мне, что жизнь очень сложная. Когда он уехал, то оказалось, что вместе с ним уехал и мой стилет. Вместо стилета в моей сумке лежал теперь длинный железный гвоздь. Больше ничего не изменилось. Когда Поп узнал, что я вышла замуж, меня немедленно отправили на месяц в командировку под Волгоград. Через день после свадьбы.

Воистину неисповедимы пути Господни, но ещё менее – цели Его.

Из месячной командировки вернулась я через три дня. Первый день я провела на заводе, деятельность которого собиралась автоматизировать, во второй объездила половину волгоградских степей в поисках хотя бы одного врача, а на третий уже прилетела назад в Москву. Со справкой о том, что у меня «в командировке наступило ухудшение состояния здоровья».

Этот завод производил специальные белково-витаминные добавки в корм для скота. Ключевым является слово «белковый». Этот белок получали из дрожжей штамма Кандида, которые могли питаться отходами процесса нефтепереработки (парафином, например). Их разводили, затем сушили при высокой температуре и добавляли в корм скоту в качестве дешёвого белка. Считалось, что по окончании процесса сушки дрожжи уже не жизнеспособны. Автоматизация этой сушки составляла собственно тему моей диссертации.

Этот завод и городок вокруг него больше всего напоминали декорации к фильму «Сталкер», с той только разницей, что всё было настоящим. Включая живших и умиравших там людей. Бегающие по улицам тараканы размером с небольшую мышь, беззубые семнадцатилетние девчушки, средний возраст похороненных на местном кладбище, составлявший 38 лет... Лучше не вспоминать. Эти дрожжи могли, конечно, питаться парафином, но явно не отказывались и от чего-нибудь более питательного. И после сушки тоже не полностью теряли свою жизнеспособность.

Городок назывался Солнечный берег.

Моя болезнь называлась генерализованный кандидоз.

Она являлась неизлечимой и давала мне возможность получить инвалидность второй группы в результате травмы, полученной во время выполнения производственных обязанностей. Это означало в частности, что до самой моей смерти институт должен был платить мне пенсию. Неприятности, которыми история грозила институту, оказались достаточны велики, чтобы со мной начали торговаться. Когда я пообещала не затевать никакой истории, моё заявление об уходе было, наконец, подписано.

Таким образом проблема с Попом заменилась на проблему с кандидозом. В Риге нашёлся ветеринар, который лечил кандидоз у коров, получавших эти добавки, и я стала лечиться у него. Деньги на лечение и жизнь присылали мои родители. Через пару месяцев мне стало лучше, я начала неофициально шить на заказ, а кроме того твой отец нашёл мне и официальную работу - вписывать формулы в отчёты научного отдела какого-то вычислительного центра. Работа была непыльная, выполнять её можно было сидя дома - настоящая работа для замужней женщины, считал твой отец. Аспирантуру я в какой-то момент бросила – да и так ли уж нужно было это и без того вредное производство ещё и автоматизировать? Правда, через пару месяцев в этом центре неожиданно организовали теоретический отдел и новоиспеченный начальник уговорил меня бросить эту ерунду и заняться настоящим делом. Моё настоящее дело заключалось теперь в разработке дизайна больших компьютерных программ. Поскольку зарплата была гораздо больше, а ходить на работу каждый день не было нужно – научные работники тогда вообще не слишком часто бывали на работе, то твой отец согласился. Теперь я опять работала математиком и была замужем за твоим отцом.

Наш так называемый брачный договор состоял из двух пунктов, которые он сформулировал, а я приняла:

1. Не экономить на еде.
2. Не считать измену причиной для развода.

История нашей свадьбы - вернее, двух наших свадеб - очень сложная. Твои бабушка и дедушка по отцовской линии были настроены вообще против брака собственного сына и хотели, чтобы он всегда оставался в родительском доме. На случай, если ему уж очень захочется жениться, был у них запасной вариант. Они собирались сами найти ему невесту: скромную, простую, деревенскую девушку, которая будет готовить, убирать и ежедневно благодарить судьбу за счастье жить в Москве, в семье двух профессоров. Естественно, девственницу. Я совсем не подходила. Мне было сказано, что твой будущий отец не умеет ничего делать по дому и денег заработать тоже не умеет. Ему был предложен ящик коньяка - 12 бутылок по 0.5 л каждая - за обещание не женится на мне. Коньяк не помог. Может, просто мало предложили?

Когда стало ясно, что мы поженимся, мои будущие свойственники захотели побольше разузнать про меня. Это оказалось большой проблемой, поскольку среди моих многочисленных недостатков два были абсолютно неприемлемы: первый брак и еврейская кровь. Первый брак означал, что я больше не девственница, а что означала еврейская кровь лучше всего видно из одной шутки тех времён.

Два простых советских человека разговаривают по дороге на работу. Один говорит: "Я сегодня в новостях про новый закон слыхал: будут забирать евреев и велосипедистов." Другой отвечает: "А почему велосипедистов?"

Смейся, кто может.

Так что еврейскую кровь следовало скрывать как можно дольше, что в частности означало, что мои родители и мои свёкры не могут встретиться. Что поделаешь, мои прадеды и прабабки тоже не могли бы быть друг другу представлены. Прадед по материнской линии, Владимир, носил погоны гвардейского офицера и до своего брака служил в личной охране последнего русского императора. Прадед с отцовской стороны, Абрам, носил пейсы и имел собственную деревообрабатывающую фабрику в Одессе. Одна прабабка танцевала на придворных балах, другая готовила кашер и воспитывала пятерых детей. Звали обеих, впрочем, одинаково - Мариями.

Смерть всех уравняла: еврейские родственники были расстреляны фашистами, а русские умерли в советских лагерях. В одном и том же году. Жизнь, однако, не принимала никаких компромиссов, голубая кровь не хотела иметь ничего общего с еврейской и мои бабушки не были знакомы.

Я не хочу описывать всё то враньё, которым пришлось объяснять отсутствие моих родителей без упоминания настоящей причины. Твои бабушка и дедушка с отцовской стороны так никогда и не узнали, что приобрели еврейских свойственников. Насчёт дня свадьбы тоже пришлось соврать. Твой папа очень боялся, что его родители устроят в этот день что-нибудь такое, что я в последний момент откажусь выходить за него замуж. Поэтому поженились мы в мае, жили у меня и сказали им, что мы хотим перед свадьбой немножко семейной жизни попробовать – может, жениться и правда не стоит? Фальшивая свадьба была назначена на август.

Несколько месяцев выслушивала я "тонкие" замечания своих новых родственников относительно своего морального уровня, работала все выходные у них на даче и выискивала хоть какие-нибудь возможности мирного сосуществования.

Ничего хорошего из этого не вышло. Скандал, которого так боялся твой отец, состоялся и включал многое, например:

1. Моё обручальное кольцо, которое было украдено из моей квартиры за день до фальшивой свадьбы и через несколько дней чудесным образом там опять появилось, после посещения моих новоиспечённых родственников, естественно.
2. Новый замок, который внезапно появился на двери квартиры твоих бабушки и дедушки, ключ от которого никто из нас так никогда и не получил.
3. Полную перечницу перца, опрокинутую в кастрюлю с мясом, которое я приготовила.
4. Выброшенный мною в ночную тьму свадебный подарок, полученный мною от моих свёкров: компактную пудру и детскую соску.
5. Живописную августовскую ночь на даче - с ураганом, раскатами грома и вспышками молний в качестве фона для грандиозного семейного выяснения отношений.
6. Много чего другого.

Отношения, таким образом, были выяснены, мы уехали с дачи и более четырёх лет с ними не встречались.

Я, как всегда, работала, а твой отец сидел дома и страдал по поводу своей алгебраической диссертации, вернее, по поводу её отсутствия. Это были последние месяцы его аспирантуры, но ни публикаций, ни результатов, которые можно было бы опубликовать, не было. И мужества, чтобы обсудить всё со своим шефом Мани, не было тоже. Так что днём он обычно страдал, а по вечерам к нам часто приходили друзья. Праздники отмечались тоже у нас, поскольку я была лучшей поварихой и имела к тому же собственную квартиру. Все остальные жили с родителями. Общество было разнообразное: психологи, математики, учителя, философы, поэты, писатели, художники, филологи. Почти все – евреи. Обсуждались интересные книги и фильмы, политика и искусство, лёгкий диссидентский душок присутствовал, но только лёгкий – все присутствующие собирались делать карьеру в советской России и были осторожны. Необычные или смешные события из жизни компании описывали мы тогда в форме японских танка и хокку – один из филологов был специалистом по японской лирике и преподал нам основы японской поэзии. В этих стихотворных формах рифма отсутствует и нужно только считать слоги. Знаменитый японский лирический роман 12 века «Исэ моноготари» был общей настольной книгой, а также источником японского колорита, который очень украшал наши истории. Рукописное собрание этих танка, которые я лично написала или записала и украсила иероглифами, с течением лет где-то затерялось.

Често говоря, наши вечеринки были не очень весёлыми, т.к. на них не танцевали: кто-то где-то прочёл, что в Оксфорде – или дело было в Кэмбридже? – никто не танцует. Этого оказалось достаточно. На вечеринках теперь только ели, беседовали и иногда пели. Дамы, большей частью лет 25 - 26, роптали. Как хозяйка дома и большая любительница танцев, я пыталась изменить ситуацию. Но когда однажды один из моих гостей стал мне объяснять, что танцы – это просто способ сублимировать нерастраченную сексуальную энергию, я сдалась. Его подружка, впрочем, написала однажды танку, из которой следовало, что ему лично сублимировать было вообще нечего. Вскоре после этого она эмигрировала в Америку одна – вероятно, эмиграция была её личной формой сублимации нерастраченной сексуальной энергии.

Раз в неделю проводили мы философские семинары – тоже у нас дома. Разнообразные домашние семинары были тогда в Москве делом довольно обычным и разговаривали на них свободнее, чем в университете. Я была единственной дамой, принимавшей участие в семинаре – остальные считали это мужским занятием. Поначалу я была очень воодушевлена – учёные мужи очень возвышенными словами рассуждали про очень возвышенные вещи. Пары месяцев, однако, оказалось вполне достаточно, чтобы насытиться возвышенными словами и понять, что они только затемняют суть
дела. Я называла теперь всё это мероприятие греко-латинской академией и хотела перевести беседу на нормальный русский язык. Но оказалось, что тогда по большей части терялся смысл самой беседы. Мои оппоненты считали, что тонкие нюансы смысла проваливаются в щель между значениями русских, латинских и греческих слов. Я же не видела никаких оснований полагать, что слово «образ» чем-то хуже, чем слово «имэдж», и считала, что все важные вещи можно объяснить простыми словами. Методолог Пинский, который первым из нас стал кандидатом наук, рассказал мне однажды историю про Альбрехта Великого, знаменитого алхимика.

Альбрехт Великий гулял как-то по саду со своим учеником и вел научную беседу. На тему, если ли у крота глаза. Садовник, который работал в саду, по истечении нескольких часов был этими многомудрыми рассуждениями сыт по горло. Поэтому он вытащил крота из норы, принёс его учёным мужам и сказал: «Господа почтенные, что это Вы тут так долго обсуждаете, когда достаточно просто посмотреть на этого крота?» «Эта грязь нас не интересует - мы обсуждаем крота вообще, с глазами вообще», - услышал он в ответ.

Великому алхимисту, интересовавшемуся, собственно, душами веществ, эта точка зрения вполне подходила. А мне нет. Я хотела наполнить наши философские беседы осмысленным содержанием. Как я сегодня понимаю, я просто пыталась получше отмыть своего бедного крота и предложить учёным мужам для обсуждения. Учёные мужи недольно морщили массивные носы и продолжали нести ерунду.


Ты не представляешь себе, как я была сердита. Почему не видят они того, что на самом деле важно? Почему я не могу им ничего объяснить? Почему они не хотят со мной согласиться? Твой отец напомнил мне недавно, как однажды после семинара я вдруг закричала: «Их всех только потому и помнить будут, что они в одно время со мной жили, а они не хотят даже постараться меня понять!» Я не знаю, как у меня вырвались эти слова - сама я, естественно, ничего такого не думала. Первый раз в жизни я была страшно испугана! Мой страх, моё отчуждение и полное не-участие в произнесении этих слов были так очевидны, что даже твой отец – против своего обыкновения воспринимать каждый произнесённый мною звук как приглашение к очередному бесконечному монологу – никак моё заявление не прокомментировал и только смотрел на меня выпученными глазами.


Мне кажется очень интересным, что вплоть до сегодняшнего дня эта ситуация была единственной в моей жизни, когда я испытывала страх. Все другие представляли собой просто работу, которую я должна была выполнить. Эта работа бывала часто не слишком лёгкой и временами я чувствовала себя несчастной, расстроеной, покинутой, униженной и что там ещё бывает. Но страха не было.

Что касается нашего семинара, то через несколько месяцев я потеряла к нему интерес, только готовила что-нибудь для участников и уходила в другую комнату. Без меня семинар как-то сам собой прекратился.

И всё другое тоже постепенно прекратилось.

Разнообразные эксперименты твоего отца на пути приобретения жизненного опыта нельзя было скрыть. Да он, собственно, и не видел причины их скрывать Приличные дамы и некоторые учёные мужи покинули компанию, другие всё еще оставались, но не с жёнами или постоянными подружками, а с более к новой обстановке подходящими особами. Мой дом наполнился новыми людьми: профессиональные проститутки и шлюхи по доброте душевной, продавцы наркотиков и укрыватели краденого, гомосексуалисты и лесбиянки, дети партийных боссов и домушники, только что вышедшие на свободу из мест, как говорится, не столь отдалённых... Возвышенное больше не обсуждалось и речь была чисто русская, потому что крепкие русские выражения на греческий или латинский так сразу не переведёшь.

Когда твой отец набирался жизненного опыта, я уходила из дому. Я возвращалась назад стирать простыни. Он расспрашивал меня о возникавших проблемах, я объясняла причины. Всё это было далеко от моих представлений об идеальной семейной жизни и больше всего напоминало жизнь в родительском доме. Я хотела развестись, ещё задолго до твоего рождения. Я его выгоняла, он возвращался. Я его выгоняла, он возвращался. После его попытки покончить с собой я поняла, наконец, что это навсегда...

Итак, мой долг был навести порядок в его голове. Тогда всё будет хорошо. Со времени нашего знакомства прошло уже два года, я старалась изо всех сил, но результаты были мизерными. Всё, что только было можно, я делала сама: я была для него жена, мать, старший брат, банкир, кухарка, домработница, психиатр, портниха, друг, добрый дядюшка, нянька, нерушимая стена, прикрывающая его от всех ужасов жизни... Твой отец делил время между приобретением жизненного опыта и беседами со мной. Беседы эти длились обыкновено по нескольку часов – иногда впрочем и по двое суток почти без сна – и касались только общей картины мира и всего в том же духе. С мелочами ежедневной жизни я должна была справляться сама.

Мелочей было много и все требовали денег: бесконечные гости – иногда до тридцати человек – много ели и ещё больше пили. Рестораны и путешествия, которые твой отец так любил, тоже не были бесплатными. Моей зарплаты на всё это, конечно, не хватало и мы продавали оставшиеся в наследство от бабушки старые книги и картины. Этого хватило тоже не надолго и твой отец пытался придумать для меня какой-нибудь способ раздобыть денег. Его самая безобидная с моральной точки зрения идея заключалась в том, что я должна зарабатывать игрой в покер, поскольку я знаю, что люди думают. Некоторые другие его идеи не только нельзя повторить – в них и поверить-то невозможно.

Я начала вечерами шить как частная портниха, поскольку шить я умела и любила. Через полгода после свадьбы у меня было уже много клиенток и вскоре я зарабатывала шитьём больше, чем на своей работе математиком. Но всё это требовало больше сил, чем у меня было и мне иногда хотелось спать. Твой отец давал мне тогда фенамин – такое средство, с которым можно работать без еды и сна. Что-то вроде кофеина, только посильнее и в свободной продаже отсутствует. Считалось, что у него нет побочных действий. Это-то как раз не совсем так. Однажды после 32 часов непрерывного шитья я должна была идти на работу и делать какой-то научный доклад. После доклада я внезапно почувствовала слабость, прислонилась к стене и медленно сползла по ней на пол. Мои коллеги положили меня на составленные стулья и хотели вызвать скорую. Я, естественно, сказала: «Нет!» - с таким количеством фенамина в крови... Минут через 30 или 40 я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы ехать домой. До сегодняшнего дня сохранилось у меня воспоминание об этом случае – шрам, который оставила иголка на большом пальце левой руки. Я должна была тогда сшить зимнее пальто, ткань была слишком толстой для моей швейной машинки и большую часть я шила руками. Шить с напёрстком безболезненно, но медленно, фенамин же делает человека нечувствительным к боли и я шила без напёрстка.

Я считала, что было бы неплохо, чтобы твой отец тоже немного зарабатывал. Для этого человек должен работать. Аспирантуру он оставил, даже не простившись с Мани, потом преподавал как-то с месяц математику двум школьницам, потом были попытки заработать английскими или немецкими переводами, но дело как-то не пошло. В общем, нужно было найти ему работу. Он был в этом не так уверен, но уж если я настаиваю, то эта работа должна была обязательно быть связанной с компьютером, биологией и химией. И занимать не слишком много времени. И давать возможность для занятий наукой. И ещё много других «и» стояли в этом списке...

Поиски продолжались примерно 10 месяцев и закончились в Институте электроники. Лаборатория нейробионики была очень хорошим приближением к желаемому раю. Математика, физика, химия, биология, электроника – там можно было изучать все эти науки и любые их комбинации. Однако не слишком себя этими занятиями утруждая, поскольку бывать в институте нужно было только полтора дня в неделю – в четверг и в субботу до обеда. Честно говоря, и субботы-то по большей части были свободны, так как приходить нужно было только тогда, когда ожидалось появление ректора. Предполагалось, что всё прочее время сотрудники лаборатории прилежно штудируют новые журналы в библиотеке или обсуждают на различных семинарах полученные научные результаты. Очень оптимистично.

Первый персональный компьтер – кажется, это был австралийский «Лабтам» - твой отец тоже увидел в этой лаборатории. Сказать, что он был воодушевлён – это вообще ничего не сказать. Он немедленно узнал в персональном компьютере своего персонального Спасителя! Этот спаситель будет делать то, чего я от твоего отца всё ещё ожидала – он будет работать!

Как сказал один наш приятель Мик, бывший математик, а по нынешним временам профессиональный игрок в бридж и большой любитель писать и переводить лимерики,

Зачем, скажите, Мартин Лютер
Швырял чернильницей во тьму,
Коль в наши дни пришёл компьютер
И поклонились все ему?


Дверь
*


Глава 4. Компьютер, или
Как вредны бывают достижения прогресса для слабой головы
Ты хорошо знаешь, малыш, какая хорошая штука компьютер. Он является такой же обычной частью твоей жизни, как стол или пара ботинок. А так было не всегда. Двадцать лет тому назад компьютер был таким же чудом, каким 200 лет назад была первая паровая машина. Или большим. Лучше даже сравнить создание компьютера с созданием колеса: колесо послужило основой новой цивилизации, а паровая машина только ускорила существующую. Сотни лет пытались люди найти способ упростить сложные вычисления. В допотопные времена для этой цели был придуман абак, ближайший родственник которого – обыкновенные русские счёты – ещё лет 10 назад можно было в России увидеть в кассе любого магазина. Каждый русский школьник первого класса должен был учиться на них считать. И ты тоже. А профессиональные счёты были тогда замечательным подарком какому-нибудь иностранному туристу.

Бывали, конечно, в истории и другие попытки сконструировать вычислительную машину. Например, одна очень необычная описана Х. Нильсеном – она включала в себя систему фонтанов, соединённых трубами, каких-то насосов и ещё чего-то. Интересного много, полезного мало.

Так продолжалось до 1937 года, когда английский математик А.М.Тьюринг придумал кое-что новое, что позже стало называться машиной Тьюринга. Это была, конечно, не настоящая машина, а только математическая модель компьютера с неограниченной памятью, т.е. собственно новый метод вычислений. Этот метод впервые позволил применять одни и те же алгоритмы для решения разных задач. Тут же возникли новые области математики: теория алгоритмов, теория конечных автоматов, и т.д. и т.п. И во мгновение ока, которое составило примерно лет десять, перед глазами поражённого человечества возник первый компьютер. Новорожденного встретили оглушающими апплодисментами и немедленно отправили на работу.

Первые компьютеры были очень большие – один компьютер занимал иногда целый этаж большого здания. Доисторические дискеты к советскому компьютеру М-4030, близкому родственнику американского IBM-360, весили 27 кг. Мы шутили тогда, что советские микросхемы – самые большие микросхемы в мире. Чтобы перенести информацию с одного компьютера на другой, мне требовалась помощь коллег мужского пола или специальная тележка – такие тоже были – т.к. эти 27 кг содержали только 32 К памяти.

Ты смеёшься и не можешь себе представить, что полезного с этими дурацкими старинными компьютерами вообще можно было сделать. А сделать можно было много. Прежде всего – они считали. Их для того и придумали, а вовсе не для твоих любимых игр. То, что раньше требовало от квалифицированного математика нескольких месяцев работы, теперь делала машина и всего за несколько минут. Прекрасно! Математические проблемы, за которые математики раньше из-за недостатка времени просто не брались, стоило теперь изучить подробнее. Это касалось не только вычислений, но скажем и автоматического вывода теорем – почему бы и нет? В конце концов, вывод теоремы - это тоже всего лишь последовательный алгоритм, ничего больше. Например, элементарная геометрия, которую мы все учили в школе, содержит только несколько определений и пять аксиом, которые принимаются без доказательства. Все остальные известные нам геометрические теоремы выведены из них в соответствии с некоторыми логическими правилами вывода. Это означало – как показало ближайшее будущее, только теоретически – что с помощью простого перебора можно построить все возможные логические цепочки. И каждая такая цепочка является доказательством какой-нибудь – вполне возможно, что и неизвестной человечеству – теоремы!

Воодушевлённые математики резво взялись за программирование, т.к. без программы, которая объясняет компьютеру, чего от него хотят и как он это должен делать, компьютер ничего не может. Сразу же стало ясно, что для некоторых задач памяти не хватает, так что инженеры тоже не остались без работы. Для решения некоторых проблем оказалось удобнее придумать специальные языки программирования – и на месте единственного Ассемблера появились сотни известных сегодня языков программирования. Ассемблер – это язык, который обращается непосредственно с ячейками памяти компьютера. Его команды выглядят примерно так: содержимое ячейки № 1245 сложить с содержимым ячейки № 8943 и результат записать в ячейку № 1177. Утомительное занятие. Программа, написанная на Ассемблере, длинная, зато работает она быстро и поэтому даже теперь те программы, которые должны действительно быстро работать, пишутся на Ассемблере. Но новоиспечённые пользователи компьютера были не очень-то прилежны и предпочитали более лёгкие языки. Это означало новую работу для математиков – и они придумали так называемые языки программирования высокого уровня. ALGOL, COBOL, FORTRAN, Basic и т.д., и т.п. Текст программы выглядел теперь проще и напоминал смешную смесь сильно урезанного английского и школьной арифметики, например: go to 10; if (i>0) then i=5; do j=j+1, j=1,6; write („Hello, World!“). Нужно было только следить за собой внимательно и не забывать опускать английские артикли. Программирование стало гораздо проще, но нужно было как-то объяснить компьютеру, что означают эти программы, написанные на таких странных языках. Появились программы нового типа – интерпретаторы и трансляторы (нынешние компилляторы), которые переводили программу с языка высокого уровня на язык ячеек памяти.

Примерно в это время профессии математика и программиста разделились. Математик, как гениальный лингвист, создал новый язык. Теперь каждый мог этим языком пользоваться – совсем не нужно быть лингвистом, чтобы говорить по-английски или по-французки.

Специалисты прикладных наук – физики, химии, биологии... – принесли компьютеру также и такие задачи, которые для своего решения требовали сложных и дорогостоящих экспериментов. А вдруг можно всё это просто на компьютере смоделировать? И немедленно появилась на свет новая часть математики – математическое моделирование. Довольно быстро вступили в игру директора складов и заведущие отделами кадров. Мы что, не люди? Почему мы должны столько работы вручную делать и после одной ошибки всё заново переделывать, если эту работу может делать компьютер? На самом деле, он мог гораздо больше, например, быстро находить нужную информацию. И теория баз данных возникла из ничего и быстро превратилась в одну из важных и развитых частей математики. Дольше всего держались банкиры – всё-таки страшно, ведь это же деньги, как же без личной ответственности – но сегодня сдались уже и они.

С течением времени компьютеры становились меньше, дискеты легче и память больше. Но только Гат смог совершить тот принципиальный шаг, который принес компьютер в каждый дом и миллиарды долларов в его карман. Как обстояло дело до Гата и его любимого детища «Даата»? Фирма или университет, купившие компьютер, должны были пригласить специалистов для загрузки в компьютер Ассемблера и прочих важных вещей. Процедура длилась иногда несколько дней и часть её нужно было повторять при каждом включении компьютера. Перед экраном нашего М-4030 лежали несколько замусоленных страниц с соответствующими командами, которые нужно было без единой ошибки ввести в компьютер. Одна ошибка – и начинай опять всё с самого начала. Не думаю, что многие ездили бы на автомобилях, если бы перед тем, как повернуть ключ зажигания, нужно было бы каждый раз заново монтировать часть мотора.

Как кто-то однажды сказал, всё гениальное просто – Гат автоматизировал и эту процедуру. Нажимаешь на кнопку «Старт» - и всё. Последнее препятствие на пути прогресса – наша собственная лень – было устранено. Каждый ребёнок и каждая домашняя хозяйка могли теперь пользоваться компьютером, и тут он, наконец, узнал, что такое настоящая работа.

За полвека этот неутомимый компьютер столько всего понаделал, что мы недавно всемирную катастрофу ожидали – я имею в виду так называемую проблему 2000-ного года. Что это за проблема? Да очень просто – в те доисторические времена начала компьютерной эры, которые имели место лет 10 или 20 назад, были написаны многие из ныне работающих программ. Память была на вес золота и её экономили, в частности, оставили только две ячейки памяти для записи года. Этот доисторический программист поразмыслил и пришёл к выводу, что вместо 1976 или 1978 можно без проблем писать 76 и 78 , что даёт ту же информацию и требует вдвое меньше памяти. Сегодня мы видим проблему: что означают эти «00» - 1900 или 2000 год? Выплачивать деньги на новорожденную или готовить место на кладбище для пожилой дамы? Высчитывать проценты по неоплаченному счёту с 2000 года или с 1900-го? Ответы на эти и многие другие вопросы пришлось искать очень быстро, чтобы катастрофу предотвратить.

Вопрос – почему? Как могло случится, что какое-то техническое изобретение - ни бомба, ни наркотик, просто «вычислитель» и «хранитель» - так быстро и глубоко вошло в нашу жизнь и такими опасностями нам теперь грозит? Изобретение колеса или паровой машины ничего подобного не принесло.

Ответ не прост и лежит в самой природе задач, которые можно решить с помощью компьютера. А вернее, ответ лежит в природе самого человека. Выражение «человек есть вершина творения» мы все слышали, правда? Означает оно только то, что человек считает себя умнее всех прочих созданий, Бог знает почему. Птица летает – сделаем самолёт, рыба плавает - сделаем корабль. И автомобиль тоже сделаем, и телевизор, и лазер, и разные другие штуки. Все эти машины могут что-то, чего человек не может. Но это никого не волнует. Человек умный, он умеет думать и это самое главное.

Компьютер отличается по сути своей от всех других машин. Функции, которые он выполняет, всегда принадлежали к тем, которые выполняет непосредственно человеческий мозг. Если кто-то умеет быстро считать или за несколько минут запомнить много незнакомых слов или хранить в голове тексты нескольких книг, мы говорили всегда: «Этот человек очень умный!» А теперь получили мы проблему на свою голову – компьютер может всё это и ещё много чего другого гораздо лучше нас делать. Что же он, умный? Может быть, он и думать умеет? Может быть, компьютер – это наш маленький железный брат? Я отвечу тебе, детка, сразу: «Нет, нет и нет. Компьютер - это просто некоторое количество лампочек, микросхем и проводов. Программа, написанная человеком, управляет электрическими импульсами. И это всё».

Не все люди могут так легко принять такое положение вещей. Подумай-ка сам, что оно означает.

Если компьютер умеет думать, то человек стал как Бог! Человек создал, наконец, своего гомункулуса, которого столько алхимиков безуспешно пытались создать ещё в средние века.

Если же компьютер не умеет думать, то человеку нужно гораздо больше смирения, чем раньше: то, что он прежде оценивал как мыслительные способности и ум, оказывается по преимуществу просто механическими возможностями человеческого мозга. Электрическая машина, компьютер может всё это гораздо лучше делать.

Трудное решение – равен ли я Богу или я просто дурак, который себя вечно переоценивал, которое разные люди принимают по-разному.

Некоторые писатели фантастических романов приняли версию гомункулуса и пугают публику страшными картинами будущего.

У других есть смирение. Или самоуверенность? Или ещё что-то? Если компьютер столько скучной работы сделать может, пусть его делает. Чем больше, тем лучше. Всегда найдётся то, что только мы можем сделать.

Фридрих Энгельс как-то написал, что работа сделала из обезьяны человека. Взяла, мол, работящая обезьяна камень – первое орудие труда, чтобы сбить кокос с пальмы, и первый шаг на пути превращения обезьяны в человека был сделан. Не верю. Я думаю, что её скорее матушка-лень заставила. У работящей обезьяны не было времени камнями кидаться – она как раз на пальму карабкалась. В любом случае похоже на то, что скучная и нудная работа, которую теперь выполняет за нас компьютер, составляла раньше большую часть нашей жизни. Такую большую, что мы теперь катастрофы боимся, если он вдруг начнёт ошибаться. Но с ленью трудно бороться.

Я с удовольствием порассуждала бы при случае о том, какое влияние оказал Гат на человеческое сознание. Оно никак не меньше влияния, скажем, Фрейда или Энштейна, как бы неожиданно это не прозвучало. Но сейчас не будем отвлекаться.

Знаешь, что ещё – кроме лени – лежит в основе человеческой натуры? Вера в чудо. Создание философского камня, вечного двигателя, гомункулуса всегда были привлекательными занятиями для некоторых людей. Современные алхимисты занялись созданием искусственного интеллекта.

Эти люди находятся где-то посередине между испуганными фантастами и самоуверенными лентяями. Они принимают тот факт, что компьютер не умеет думать, и пытаются создать новый тип компьютера. Который это умеет. Компьютер с искусственным интеллектом.

Эти современные алхимики препарируют лягушек и моллюсков, чтобы измерить электрические импульсы их нейронов. Они сажают новорожденного котёнка в коробку, стенки которой предварительно раскрашивают вертикальными полосками, чтобы изучить их влияние на изменения его зрительной памяти. И проч. На основе данных этих экспериментов создаются сначала математические, а потом и численные модели и называются они, например, модель зрения или модель памяти. С этого момента речь идёт уже о человеческой памяти и человеческом зрении. М-да. Теперь пришло время на основе этих моделей построить компьютер нового типа. Время-то может и пришло, да ничего не выходит, Бог знает почему.

Различные компьютеры с элементами искусственного интеллекта, которые могут в определённых пределах распознавать человеческую речь или почерк, уже построены. Пределы вот только не велики. Какой был фурор, когда коллеги твоего отца создали приспособление для распознавания голоса. Вернее, оно могло распознавать голос ректора, если тот медленно и отчётливо произносил десять цифр. Идея состояла в том, что теперь ректор не должен был утруждать себя набором телефонного номера. Он мог этот номер просто произнести. Была бы та московская зима потеплее или ректор помоложе, может быть и сегодня занималась бы часть лаборатории этой штуковиной. Но через несколько дней ректор простудился и охрип. Машина перестала распознавать его голос и ректор осерчал. Соответствующий научный проект был закрыт.

Тому уж лет 15 и я уверена, что за это время было сделано много нового. Но компьютер, который умеет думать, так и не появился. Вместо него появилось множество шуток о создателях искусственного интеллекта: кто создаёт искусственный интеллект? Кому своего не хватает. Обидно. И понятие «искусственный интеллект» исчезло постепенно из научной литературы, вместо него появились более нейтральные понятия «распознающих систем» или «нейроподобных элементов». Алхимисты смешались с химиками, чтобы без помех и оскорблений возиться себе дальше со своим любимым гомункулусом.

В чём причина неуспеха? Плохи ли модели? Или техническая база недостаточно созрела? Или есть у человека бессмертная душа, которую из металла никак не сделать?

Всё это напоминает мне один случай из моего детства. Как-то жарким летним днём захотелось мне выпить кефира. Я пошла в магазин. «Кефира нет», - сказала мне продавщица. Я знала, что его можно сделать самому, но как? Я спросила соседку. Она сказала, что это очень просто – нужно поставить на солнечное место стакан с молоком и добавить туда ложку кефира. Через несколько часов кефир будет готов. У неё, к сожалению, кефира тоже не было.

Мне было тогда лет семь или восемь, я вернулась домой в шоке, бродила кругами из комнаты в комнату и бормотала:
чтобы сделать кефир, нужен кефир.
Чтобы сделать кефир, нужен кефир!
Чтобы сделать кефир, нужен ...

ДВЕРЬ

Я думаю, это был первый раз, когда я увидела Бога во всём его величии. Человек может многое. Но не всё. Осознание этого факта меня нисколько не расстроило, скорее дало мне какую-то безграничную отвагу: я должна просто делать то, что могу. А если что-то не выходит, то мне помогут. Ведь кто-то же сделал для меня этот кефир!

Быть может у этих людей, которые бродят кругами и бормочут про искусственный интеллект, просто кефир в холодильнике никогда не кончался?

Что касается холодильника твоей бабушки с папиной стороны, то ты знаешь его содержимое не хуже меня: две или три бутылки кефира разной степени заплесневелости там всегда были. Не моё дело разбираться в том, как этот факт повлиял на мозги твоего отца, но внешний результат мы знаем. Он занялся искусственным интеллектом. Я была не против – алхимики сделали много полезного для современной химии, они её, собственно, основали. Процесс его работы протекал теперь так. Он получал задачу, изучал соответствующую литературу, придумывал численный алгоритм и объяснял его программистам. После чего они писали программу и получали результаты численных экспериментов. Точка. Конец.

Последний шаг – написать текст, статью, который мне всегда казался самым лёгким, для твоего отца оказывался абсолютно невыполнимым. Я не могла этого понять. Он придумывал очень сложные, иногда просто гениальные алгоритмы, которые работали быстро и правильно. А скорость алгоритмов была делом важным во времена медленных компьютеров с маленькой памятью. Он придумал однажды алгоритм, который на РС 386 за несколько минут решил задачу, для которой одному аспиранту в университете Инца требовалось несколько часов работы на Cray.

Короче говоря, он умел алгоритмы придумывать, он не умел их простыми человеческими словами описывать. И вообще ничего конкретного описывать он тоже не умел. Выглядело это так. Предположим, что ему нужно описать розу, стоящую на столе в вазе. Его описание будет всегда бесконечным и начало может выглядеть следующим образом.

Вот эту красную розу я должен описывать? Закат солнца вчера был такой красный, это точно к дождю. Я всегда мёрзну, когда дождь идёт. Может горячего чаю выпьем? Ты уже два дня никаких пирогов не пекла. Ты больше вообще никогда не будешь готовить? Значит ты меня больше не любишь. И так далее, и тому подобное. До стола дело вообще никогда не дойдёт, разве что случайно и это будет совсем не тот стол.

Он просто не мог следовать одной теме. Его ассоциации были непредсказуемы и только одно я знала наверняка – что к заданной теме он больше никогда не вернётся. Слова имели для него волшебную притягательную силу, он нанизывал их как бусинки на ниточку и с восхищением любовался результатом. Это восхищение было единственной целью его речей.

Он до сих пор очень гордится одной историей, которая случилась с ним как-то в университете. Это был обязательный семинар по истории КПСС, на который все пришли, но никто не подготовился. Зная способности твоего будущего отца, друзья попросили его вызваться самому и говорить как можно дольше. Нормальным образом каждый семинар длился два академических часа по 45 минут с переменой между ними 5 или 10 минут. Он начал с какой-то статьи Ленина, говорил 50 минут и привёл преподавателя в такое блаженное состояние, что тот отпустил со второго часа всю группу.

Я должна признаться, что волшебная сила этих речей действовала когда-то и на меня. Система функционировала в точности как музыкальный автомат: бросаешь слово как монетку, получаешь бесконечный текст. Некоторыми дополнительными словами удавалось иногда тему немного ограничить. Но не всегда и ненадолго. Я слушала эти речи как музыку сфер и думала, что только настоящий гений может всё это знать и связывать в единое целое.

Так что это и для меня было когда-то большим удовольствием.

Удовольствие удовольствием, а работа работой. Они не всегда ходят парой. А статью, которая в таком духе была бы написана, не опубликовал бы никакой журнал. Это, впрочем, было не важно, поскольку твой отец всё равно никакой текст не мог закончить. Чаще всего первое предложение становилось всё длиннее и длиннее, количество причастных и деепричастных оборотов превышало все мыслимые и немыслимые пределы и ручка вываливалась из рук...

Лучшее описание подобной ситуации, которое я в мировой литературе встречала, дано у Булгакова в романе «Мастер и Маргарита». Иван, один из главных персонажей романа, пытался описать свою встречу с дьяволом. Твой отец пытался описать собственные компьютерные алгоритмы. Следуя лимерику Мика, эти занятия – для слабой головы – по существу совпадают. Но одна большая разница всё же была: Иван находился в психиатрической клинике и под присмотром специалистов. Твой отец был дома и я специалистом не была.

Я была фурией.

Кажущееся несоответствие – возможность делать такие сложные вещи и невозможность делать элементарные – приводила меня просто в бешенство. Я была абсолютно уверена в том, что он просто слишком ленив, просто не хочет сконцентрироваться, просто надо мной издевается. Я пыталась научить его писать научные статьи. Я заставляла его составлять планы будущих статей. Я писала эти планы сама. Всё впустую. Ни что другое – и видит Бог, у меня хватало других забот – ни стоило мне столько нервов, сколько эти планы. Твой отец говорил, что сама инквизиция не смогла придумать такой пытки, какую придумала я для него – планы составлять. В конце концов я оставила эту затею.

Была и ещё одна проблема. В те времена мы должны были сначала все тексты писать от руки, затем печатать на пишущей машинке и – опять рукой – вписывать математические формулы. Писать от руки он практически не мог. Он рассказал мне как-то одну историю из своего детства. Ему было семь лет, когда учительница дала ему это задание: исписать всю страницу до конца предложением «Утки плавали в пруду, утки искали корм». Это было одно из самых страшных воспоминаний его детства – он был уверен, что занятие это бесконечное и писать ему прийдётся до самой смерти.

Когда я вчера ещё раз напомнила ему об этой истории, поскольку хотела знать точные слова, он признался, что на самом деле речь шла просто о том, чтобы написать это одно предложение, а вовсе не целую страницу. Эту страницу он придумал специально для меня, так как был уверен, что одним предложением меня не напугать. То ли дело целой страницей! Ему было 26 лет, когда он пытался пугать меня этой страницей...

Как-то ещё до твоего рождения он заявил мне, что нашёл хороший способ научиться писать – нужно просто переписать от руки книгу Иова и все проблемы исчезнут сами собой. Была ли эта идея хороша, я так никогда и не узнала, поскольку осуществить её не удалось. Три или четыре страницы из маленького блокнота формата А6, почти полностью исписанные, несколько лет попадались мне на глаза, но дальше дело не пошло.

Наша совместная работа - ведь жена должна помогать мужу, правда? – приняла теперь такую форму. Твой отец объяснял мне свои научные результаты, я писала тексты. Слово «объяснял», которое так легко звучит, является причиной моих первых седых волос. Это была одна из самых тяжёлых работ, которую я выполняла в своей жизни. Зёрна от плевел отделять. Вылавливать песчинки информации в этом океане общих знаний, который на меня обрушивали. Через четыре года диссертация твоего отца была написана и какие-то статьи опубликованы, но самый большой мой успех заключался в следующем – он научился работать с соавторами. Это спасло мне много времени и нервов в будущем, когда у меня было уже не так много сил.

Первая статья, которую твой отец написал без меня и без соавторов, появилась на свет в 1996 году. Результаты были интересные, статья была хорошо написана и сразу же опубликована. Четырнадцать лет упражнений не прошли даром. Ирония судьбы: эта статья оказалась так же и последней. Как раз в это время он потерял работу в университете и по сегодняшний день работает программистом. Программист же пишет алгоритмы, а не статьи. А алгоритмы писать он всегда умел.

В 1986 была его диссертация написана. В ней были описаны сети из нейроподобных элементов, моделирующие такие сложные функции человеческого мозга как зрение, слух, память; нейронные сети, которые могли запоминать и воспроизводить в некотором смысле аналогично человеческому мозгу. Возможные ошибки воспроизведения того, что запомнено, различные модели ассоциативной памяти и прочие подобные вещи были там тоже описаны. Все модели были запрограммированы и компьютер всё это делал: запоминал, воспроизводил, ошибался. Бог дал мне уникальную возможность отделить зёрна от плевел так же и в моей голове. Я могла бы уже тогда увидеть разницу между творческими способностями и автоматическим запоминанием, между гением и такими механическими возможностями человеческого мозга, которые легко имитировались компьютером. Всё это было простыми словами описано. Моей собственной рукой. Что поделаешь, если человек не готов...

Когда диссертация написана, её нужно защищать.

*


Глава 5. Советская медицина, или
Как я ожидала четверых детей и только одного сына родила
Защитить диссертацию те времена в России было делом не лёгким. Прежде всего нужно было сдать кандидатские экзамены, написать текст диссертации и иметь не менее трёх публикаций по данной теме. После этого можно было встать в очередь на защиту. Твой отец учился уже один раз в аспирантуре и кандидатские экзамены тоже сдавал, но теперь кандидатский экзамен по специальности приходилось сдавать снова, поскольку и тема диссертации и специальность изменились. Список необходимых для сдачи экзамена документов можно было получить в отделе аспирантуры. При наличии крепкой нервной системы и способности дочитать список до конца, была даже вероятность, что все или почти все из этих документов удастся собрать. В списке было несколько десятков пунктов, причём не только порядок подписей на каждом документе был важен, но и сам порядок получения документов. Некоторые пункты были очень неожиданными, например пункт о том, что аспирант не должен иметь дома институтского спортивного инвентаря. Быть может какой-нибудь доведённый до отчаяния аспирант запустил как-то институтской гантелей прямо в председателя ученого совета?

Но шутки в сторону. Были и важные пункты, например следовало иметь научного руководителя и получить его отзыв на диссертацию, Нужны были два так называемых оппонента, которые тоже должны были оценить научные достоинства работы. Оппоненты являлись официальными лицами и обязаны были присутствовать на защите диссертации. Они должны были быть известными специалистами в той же области науки, к которой относилась данная работа, но при этом работать в других институтах или университетах. По крайней мере один из них должен был быть университетским профессором и иметь публикации в точности по этой теме, но не иметь совместных статей с диссертантом. Начальник или директор института, в котором бедный диссертант работал или собирался защищаться, так же не имел права быть его оппонентом. Помучаешься, прежде чем это всё выполнишь. Второй оппонент, профессор, нашёлся только в Литве.

Необходимо было так же найти и ведущее предприятие. Оно должно было находиться в другом городе и выдать подтверждение, что результаты данной диссертации могут использоваться – или уже используются – для чего-нибудь полезного. Называлось это справкой о внедрении. Мне всегда хотелось посмотреть на эти справки, которые были же в своё время выданы на диссертации на тему «Методика преподавания физики в девятом классе средней школы» или «Специфические особенности строения голосовых связок колибри со средой обитания в устье Амазонки». В зале диссертаций ленинской библиотеки можно было ещё и не то найти.

Естественно находилась в списке документов и характеристика, подписанная партийными, профсоюзными и комсомольскими боссами, которую должна была короновать подпись директора института. Тот факт, что диссертант не был ни членом партии, ни комсомольцем значения не имел. Порядок должен быть или как? Эти подписи подтверждали, что моральный облик диссертанта, что бы это не значило, достаточно хорош, чтобы разрешить ему защищать диссертацию. Сегодня я уже не помню в точности, какие ещё пункты стояли в этом списке. Интересно было бы на него ещё раз поглядеть.

Для того, чтобы всё это выполнить, требовалось время и везение. Существовала легенда про один институт в Новосибирске, где аспиранты собрались и написали руководство, в котором рассказывалось, как можно в их институте все эти камни предткновения скорейшим образом обойти. Кто из официальных лиц в какой комнате сидит и в какой бывает, кто подписывает в коридоре и по какой лестнице он ходит в столовую – вся эта информация и ещё много другой было собрано в этом руководстве.

Ты знаешь своего отца достаточно хорошо, чтобы понимать – сделать всё это он был абсолютно не способен. Он готовился к экзамену. Чего же ещё от него можно было требовать? После экзамена он был полумёртв – во всяком случае, он пролежал месяц в постели и играл в больного. Ты много раз сам видел, как хорошо у него эта игра получается. Я должна была готовить ему «что-нибудь вкусненькое», читать вслух хорошие книги и зарабатывать деньги.

Все эти формальности с документами тоже я выполнила. Вернее, мы с тобой, поскольку ты тогда уже очень активно присутствовал в моём животе и ни на минуту не давал о себе забыть. Ты столько вертелся и столько толкался, что я ожидала по крайней мере двойню. Врачи ожидали ещё больше – трое? Или даже четверо? После каждой моей консультации с врачами отец твой напивался до потери сознания, а когда протрезвлялся, то хотел четверых детей. Логика его была очень простая: я всё могу – даже с четырьмя детьми управиться, поэтому мне всё равно, сколько бы детей не родилось. Но с четырьмя детьми нам была положена от государства большая квартира, а с тремя – нет. Общая площадь моей квартиры составляла 51 кв. м, твой отец был прописан у своих родителей и родись у меня трое детей, мы имели бы более 12 кв. м на человека. По закону в Москве я не имела бы права стать на очередь не только на государственную, но даже и на кооперативную квартиру. Сейчас всё это выглядит полным идиотизмом, в особенности невозможность определить количество детей. Ведь это же не в средние века случилось, а в 1986 году, в Москве. Что же эти русские врачи, про ульразвуковой аппарат ничего не слышали?

Конечно слышали. Этот Всесоюзный центр охраны здоровья матери и ребёнка, где ты собственно и родился, был оснащён по последнему слову науки и техники и советские женщины со всех концов страны – иногда за тысячи километров – съезжались туда, чтобы сделать ультразвуковое исследование. Но ультразвуковой аппарат был делом новым и врачам нужно было ещё учиться с ним обращаться. Чисто теоретически врач должен был бы только кинуть взгляд на экран и сказать мне, что у меня один ребёнок, что это сын и что ему столько-то недель от роду. Там была ещё такая прикреплённая к экрану линейка для измерения размеров головы ребёнка и определения его возраста.

Так гладко бывает всё только в чистой теории. А на практике на экране были видны только какие-то неясные и бесформенные извилины, которые врач должен интерпретировать. А маленький красный крестик должен показать положение сердца. Поскольку два месяца до твоего рождения я провела в больнице, которая находилась в одном здании с этим центром, то эти бесформенные извилины и красные крестики я видела десятки раз. Каждый раз когда я шла к очередному врачу и тот видел на экране два или три крестика (иногда и четыре), врач очень воодушевлялся. Он немедленно призывал своих коллег, посмотреть на это чудо природы, и все вместе принимались они за дело – начинали извилины на экране интерпретировать: Это - голова! И это голова! А что это там у нас внизу? Попка?

Ты вертелся изо всех сил и получал от этого мероприятия массу удовольствия. Я проклинала мысленно всех врачей и пыталась найти какую-нибудь возможность прекратить балаган. Что мне не удалось. Дело в том, что поскольку два года назад у меня уже было кесарево сечение, то и второй раз рожать я должна была таким же образом. Это означало, что дату операции – и следовательно дату твоего рождения – должны были определять врачи в соответствии с анамнезом, который был сложным, и с показаниями ультразвуковых исследований, которые каждый раз показывали разное. Скажу только, что первая дата операции была назначена на конец февраля, а родился ты 14 апреля. В промежутке я находилась в больнице, регулярно подписывала какие-то заявления с отказом от операции и иногда даже спала, если ты давал мне такую возможность. Мои первые слова после операции были: «Сколько?» Врач начала объяснять что-то насчёт сантиметров и килограммов, но я спросила ещё раз: «Сколько детей?» и услышал в ответ – один. Честно говоря, я была сильно разочарована.

Сейчас я понимаю, что собственно произошло. Луч, идущий от ультразвукового аппарата, проходит сквозь кожу, отражается от сердца ребёнка и возвращается назад, что отмечается крестиком на экране. От моих предыдущих операций у меня на животе осталось три шрама. Каждый раз, когда возвращающийся луч натыкался на шрам, часть его отражалась от шрама, опять шла к сердцу и второй раз от него отражалась. Порождая второй крестик на экране аппарата. Каждый следующий крестик должен был быть слабее предыдущего и я уверена, что хороший специалист сумел бы их различить.

Так или иначе, на свет ты появился в одиночестве и решил, наконец немного поспать. Ты спал всегда, даже когда ел. Это пошло нам обоим на пользу - ты так и не увидел, в какие авгиевы конюшни превратилась наша квартира во время моего двухмесячного отсутствия. Эту вонь, которая ударила мне в нос, когда мы пришли из родильного дома и новоиспечённый папаша открыл дверь, я не забуду до самой смерти. Я нашла более или менее свободное место на своём письменном столе, положила тебя туда и семь с половиной часов вычищала конюшни. Ты спал.

Следующий день оказался потруднее. Я была с тобой одна, я не знала, что нужно делать с маленьким ребёнком, и рядом не было никого, кто мог бы мне помочь. Конечно, у меня было много книг с очень «полезными» советами, но если бы я собиралась руководствоваться всеми этими указаниями и пожеланиями, мне следовало бы иметь в доме ещё по крайней мере человека три, чтобы хотя бы самое главное выполнить. Все пелёнки каждый раз кипятить и гладить, ребёнка мыть только в кипячёной воде – естественно, когда она остынет до определённой температуры. Что это была за температура? Температура воздуха в ванной комнате тоже должна была быть не выше и не ниже какой-то, так что необходимо было иметь два термометра – один для воды, другой для воздуха. А ещё для купания одного ребёнка были необходимы две ванночки – в одной была только вода, в другой – вода с марганцовкой. А ещё было множество требований и указаний, касающихся посуды и готовки, хотя кроме моего молока тебе требовалось тогда только немного воды и одна-другая капля сока. В общем гораздо проще было выполнить разом все запреты и повеления Талмуда, чем одного новорожденного накормить и искупать.

По закону в течении первых десяти дней по возвращении из родильного дома мне полагалась помощь профессиональной медсестры из районной детской поликлиники. Она должна была приходить ко мне раз в день и научить обращаться с тобой по всем правилам медицинской науки. Я ждала её просто как ангела-спасителя. Выдержала я только один визит и немедленно подписала бумагу о том, что в помощи больше не нуждаюсь. Ангел прилетел в 10 утра и оказался очень крупной и очень пьяной особой, которая никак не могла попасть в дверь моей квартиры. Я заявила немедленно, что ей нечего себя мучить, и подписала все необходимые бумаги прямо на лестнице. Ангел улетел.

Я решила, что сама со всем справлюсь.

Часа через полтора это решение пришлось пересмотреть, поскольку ты в первый раз был не только мокрый, но и грязный. И все эти штуки с водой, температурой и глажкой мог только шестирукий будда выполнить, я - нет. Мне нужен был по-настоящему хороший совет. Конечно, многие мои приятельницы имели детей, но так же и нормальных мужей и/или родителей, так что их советы были бы бесполезны. Мне пришла в голову одна знакомая, у которой тоже была непростая семейная ситуация и четверо детей. Через 15 или 20 минут после моего телефонного звонка Ли приехала и без лишних слов пошла с тобой в ванну. Она положила тебя животом себе на ладонь и другой рукой вымыла тебя под краном. И всё! Все мои проблемы исчезли сами собой и никогда больше не вернулись. Не боги горшки обжигают, а обычные смертные. Впрочем Ли, с её королевской кровью, совсем уж обычной тоже не была.

Дверь
Я стала матерью

В общем и целом ты был ребёнок спокойный, хотел только есть и спать, почти никогда не плакал. Но было несколько пунктов, по которым сразу стало ясно – характер у тебя есть. Прежде всего, мне никак не удавалось запеленать тебя вместе с руками – да и без рук не часто. Ты кричал и вертелся так, что через несколько дней я эти попытки оставила и ты теперь болтал руками и ногами как хотел. Проблема с кормлением была гораздо труднее. Когда мать кормит ребёнка, то он лежит во время одного кормления на правом боку, а во время другого – на левом. Ты же хотел всегда лежать на правом боку и переубедить тебя мне никак не удавалось – вероятно потому, что ты ещё не все слова понимал. Или по какой другой причине. В общем, с этим тоже пришлось примириться, хотя руки сильно болели.

Я вдруг вспомнила один страшный сон, который видела в роддоме за несколько недель до твоего рождения. В этом сне ты был всего нескольких дней от роду, но разговаривать уже умел. Ты говорил мне очень вежливо: «Мама, Вы неправильно организовали сам процесс моего кормления». Я проснулась в холодном поту и немедленно позвонила твоему отцу, который в те времена умел очень хорошо интерпретировать сны по Фрейду и по Юнгу и развлекал своим искусством многих наших друзей. Он меня высмеял и сказал только, что я боюсь, что ты будешь слишком на него похож.

Время бежало и наша жизнь постепенно приспособилась к новому порядку. Поначалу было нелегко. Первые месяцы приходилось много стирать, так как бумажных подгузников тогда в России почти не было. Наша стиральная машина была совсем простая и выжимать приходилось руками. Через месяц у меня на руках кожи почти не осталось. Я велела твоему отцу купить центрифугу для отжимания пелёнок. Он сказал, что их в Москве невозможно купить. Я заставила его самого всё бельё выжимать. Он продержался только один день, а на следующий день обегал всю Москву, но центрифугу купил. Очень скоро выяснилось, что у меня мало молока. Два года назад, когда умер мой первый ребёнок, молока было много и мне пришлось перевязывать грудь и пить хинин, чтобы оно прекратилось. Вероятно эти методы оказались слишком сильными.

С молоком помогли твои бабушка и дедушка с папиной стороны. Мы не видели их с 1982 года, но не все наши знакомые знали об этой истории и кто-то позвонил им и поздравил с рождением внука. Когда они узнали о твоём существовании, они немедленно захотели тебя видеть – первый внук, от единственного сына! Для встречи со мной они, однако, ещё не созрели. Поэтому твой папа выносил тебя как бы на прогулку и там предъявлял бабушке и дедушке. Очень сложно! Узнав про проблемы с молоком, они объехали на своей машине несколько подмосковных деревень и в одной из них нашли молочную козу. Они были в своей стихии. Бабушка начинала свою карьеру дояркой в небольшой деревушке, а в 1986 году была профессором и заведовала лабораторией санитарии молока. Дедушкина карьера привела бывшего деревенского ветеринара в кресло заместителя директора большого московского Института радиобиологии, где работало несколько сотен человек.

Крепкая деревенская закваска и безупречное происхождение – ни евреев, ни благородных – могли в советской россии творить настоящие чудеса. Никогда в жизни не видела я более яркого примера так называемой рабоче-крестьянской интеллигенции. Это понятие ввёл когда-то Ленин и добавил, что каждая кухарка может управлять государством. Как это было? Сталин доказал, что каждая кухарка может управлять государством. Хрущёв доказал, что не каждая кухарка может управлять государством. Брежнев доказал, что государством можно вообще не управлять.

Когда я увидела семью твоего отца в первый раз, я просто не могла поверить своим глазам. И ушам. Только один пример. Множество родственников собрались на день рождения твоей бабушки, все сидели за праздничным столом, ели, пили и смотрели телевизор. Диктор как раз говорил, что какой-то советский дипломат вручил сегодня какому-то королю верительные грамоты. Моя будущая свекровь прокомментировала: «Почему они всю эту процедуру не показывают? Может и мне когда вручать прийдётся, а я и не знаю, что делать нужно». Присутствующие родственники издавали звуки восхищения. Она так никогда и не смогла запомнить хотя бы названия латинских букв, до сих пор называет латинскую «Н» русской Н, поскольку они одинаково пишутся, и имеет массу проблем с описанием других латинских букв. Твоего отца, впрочем заставляли учить английский с 6 лет (а позже и немецкий), так что в десятилетнем возрасте он уже переводил своим родителям необходимые им научные статьи в больших количествах. Я предполагаю, что то, что твоей бабушке нужно было знать по своей работе, она выучила, хотя шанса проверить это у меня никогда не было. Так или иначе, она анализировала молоко и в составе правительственных комиссий проверяла работу молокозаводов.

Твой дедушка занимался радиобиологией, что простыми словами означало вот что. Можно ли вылечить облучённую корову? Можно ли использовать её молоко? Годится ли в обработку кожа зараженных радиацией животных – например, пару ботинок из неё сделать? Эти и подобные проблемы изучал твой дедушка со своими коллегами. Он был в составе одной из правительственных комиссий в Чернобыле и привёз нам оттуда масло, полученное из молока облученной коровы. Масло имело лёгкий зеленоватый оттенок и слегка светилось в темноте, но комиссия установила, что оно пригодно к еде. Масло пролежало несколько недель в нашем холодильнике и в конце концов было съедено, поскольку в Москве в те времена уже вообще никакого масла не было.

Вернёмся однако к нашей козе. Бабушка взяла пробы молока на исследование и убедилась, что молоко хорошее. Дедушка обеспечил комбикорм - у него в институте было подопытное стадо и соответственно корма. Теперь для твоего кормления всё было готово. От всей души благодарна я моим свёкрам за эту помощь! Как Зевс, кормился ты козьим молоком и это явно пошло тебе на пользу.

Была только одна проблема. Кто-то должен был регулярно ездить в эту деревню и покупать молоко. Машины у нас не было и добираться в эту деревню общественным транспортом нужно было больше часа. Твой отец этого делать не хотел, поскольку был очень занят своим основным занятием. Он страдал.

В данном случае причиной страданий был предстоящий через пару месяцев кандидатский экзамен. И тот факт, что у меня теперь почему-то гораздо меньше времени было, чтобы его успокаивать. Он не мог понять, почему. Когда его московский оппонент навестил нас в начале мая 1986 года и впервые увидел меня без живота, он немедленно спросил: «Что новенького?» Твой отец начал объяснять ему свои проблемы с поисками второго оппонента и предстоящей сдачей кандидатского экзамена. Наш гость посмотрел на него как на полного идиота и спросил меня, где ребёнок. Я принесла тебя из другой комнаты, он, сам отец двоих детей, выдал мне кучу полезных советов и наилучших пожеланий и распрощался. После его ухода твой папа заявил, что он вообще не понимает причины этого визита.

За пятнадцать первых лет нашего брака это было единственное регулярное занятие, которое я заставила-таки его делать – покупать тебе молоко. Лучше, чем ничего. До сих пор причитает он время от времени о перенесённых страданиях – несколько месяцев два раза в неделю ездил он в эту деревню за молоком. А дождь? А темнота? А автобус?.. История закончилась сама собой в конце 1986 года, когда у козы кончилось молоко, хозяйка козла переселилась со своим козлом в другую деревню и нового козла не предвиделось. Но тогда ты уже много чего другого мог есть.

Время летело, центрифуга выжимала, коза давала молоко, ты рос и приносил мне радость. Я шила и разгоняла страхи твоего отца перед кандидатским экзаменом. Мы обсуждали программу экзамена, все возможные и невозможные вопросы, которые могут быть заданы. В конце 1986 года экзамен был позади и оставалось только ждать сентября 1987, на который была назначена защита.

Казалось бы, можно наконец раз в жизни вздохнуть спокойно? Спокойствия не было. Была глубочайшая, первая в моей жизни депрессия. Моей голове не хватало интеллектуальной работы. Мои мозги требуют своей пищи точно так же, как мой желудок – венского шницеля. Не больше и не меньше. Есть только одна существенная разница между пищей для головы и пищей для желудка: чрезмерное поедание венских шницелей разрушает фигуру, что я к сожалению, узнала на собственном опыте, а вот что такое чрезмерная умственная деятельность я так и не узнала. Чем больше её было, тем больше я радовалась. Это совсем не обязательно должна была быть математика. Мои разговоры с твоим отцом об устройстве мира тоже были подходящей работой, так же как и написание его диссертации. Но сейчас диссертация была готова, а полученные от меня знания о человеческой натуре упражнял он уже почти без моей помощи.

В общем, страдала моя голова.

Как раз в этот момент на сцене опять появился Таро. Таро, с которым я училась в университете, был тогда аспирантом академии наук. Его научный руководитель Кац работал в Институте изучения океана, который находился неподалёку от нашего дома, и его общежитие тоже было расположено поблизости. Постоянно Таро в Москве не жил, а бывал наездами. Иногда и нас навещал. Почти два года пытался он пробудить у меня интерес к его научной работе. Он хотел, собственно, помочь мне попасть в аспирантуру к его же шефу. Альтруистом он, впрочем, не был, а был человеком многогранным, непростым. Учась в московском университете, он в то же самое время сумел получить какой-то церковный ранг в одной лютеранской церкви в Таллинне. Он руководил музыкальным центром московского университета и проводил концерты церковной музыки в Таллинне. Он продавал валюту и библии в те времена, когда посещение церкви грозило исключением из университета, а 20 долларов в кармане – пятнадцатью годами тюрьмы. Многогранный человек.

Все эти занятия оставляли немного места для математики в его жизни, а мои математические знания он всегда высоко ценил. Я не знаю почему, так как оценки в его университетском дипломе были наверняка лучше моих. Вероятно, он ценил скорее моё умение решать практические задачи. В любом случае, ему нужна была моя помощь в работе над диссертацией и у него был хороший товар для торговли. С моими еврейскими корнями у меня было немного шансов попасть в аспирантуру в хорошее место и мои безнадёжные попытки были ему известны. Такие места, в которых на это не обращали внимания (а бывало и приветствовали!), тоже были. Например, Институт изучения океана. Но кто-то должен был сначала представить меня в качестве хорошего математика какому-нибудь профессору этого института. Таро мог это сделать и это был хороший товар. Он торговался уже с год, но для меня это было слишком рано. Прежде всего я хотела получить хоть одного живого ребёнка, а кроме того нужно было закончить диссертацию твоего отца. Так что торговля ни к чему не привела.

Когда он пришёл к нам в конце 1986 года, его первые слова были: «Ну вот, получила наконец своего ребёнка. Когда пойдём в Кацу?» Понимания он опять не встретил. Больше, чем чего бы то ни было другого, хотела я заняться научной работой, но я думала тогда, что для меня всё уже поздно, что всю математику я давно забыла, что мозги мои не функционируют и что такая работа мне больше не по силам. Твой отец полагал, что я должна всегда сидеть дома, шить и помогать ему, что бы это ни значило. Таро должен был проявить чудеса красноречия. И проявил.

Он повёл себя как настоящий политик – прежде всего, привлёк на свою сторону твоего отца. Таро знал очень хорошо его помешательство на компьютерах - твой отец провёл как-то целый месяц у Таро в Таллинне и программировал там на большом компьютере, который Таро предоставил в его полное распоряжение. Он хотел тогда написать программу, которая считала бы кондуктор эллиптической кривой. Что за штука этот кондуктор и кому он нужен, я и сейчас не знаю. И Таро наверняка не знал. За то он очень хорошо знал способ, как переубедить твоего отца. Стоило Таро расписать ему в красках, как они оба будут писать большуууую интерееееесную вааааажную программу для некоего кинетического уравнения, как они тут же стали сообщниками.

Теперь моя будущая аспирантура выглядела следующим образом: Таро и твой отец пишут программу, я иду к Кацу и рассказываю ему результаты. Кац выдаёт мне новые идем компьютерных экспериментов, Таро и твой отец их делают, я опять иду к Кацу и т.д. Три года я получаю хорошую стипендию – 100 рублей – и спокойно сижу дома с ребёнком и швейной машинкой. Дорога в институт занимает только 20 минут, так что я спокойно могу провести часовую беседу с Кацом между твоими кормлениями. Со временем я каким-то образом защищу диссертацию.

Я только молча переводила глаза с одного на другого и не могла поверить, что твой отец принимает это всё всерьёз. Он принимал. Что касается Таро, то он всегда выглядел очень серьёзно, а вот понять, что он думал, бывало нелегко.

Два этих молодца решили, что я должна пойти в Кацу и сказать ему только, что я хочу программировать. Это было всё, что от меня требовалось. И как раз это-то и было абсолютно невозможно, потому что программировать я практически не умела и компьютеры вообще не любила - чем больше любил их твой отец, тем подозрительнее я к ним относилась. Я просто не хотела произносить такую наглую ложь: «Я бы очень хотела программировать», поскольку считала тогда, что хотя ложь – штука вообще плохая, но некоторая ложь ещё хуже.

Ну что тебе сказать? Твой отец орал на меня во всё горло; Таро, как и положено человеку, обладающему церковным саном, аппелировал к моим лучшим чувствам; ты проснулся и вдруг разревелся, что случалось с тобой крайне редко. Я сказала «да» и всю дорогу до института пыталась придумать такую неопределённую формулировку моих обещаний Кацу, которая не была бы абсолютной ложью.

Врать мне не пришлось.

Таро представил меня Кацу. Я только успела ему сказать, что в московском университете изучала теорию чисел, как в комнату вошел Питер. Слова «теория чисел» немедленно привлекли его внимание и он присоединился к беседе. Питер работал тогда непосредственно с Моном. Мон, директор института, был не только администратором, но знаменитым геофизиком. Как он находил время для научной работы, представить просто невозможно: в институте работало более 1000 человек – физики, биологи, географы, математики, механики, океанологи, и т.д. и т.п., а ещё имелись филиалы в других городах и исследовательские океанские судна, плававшие по всему миру. Большое хозяйство. Тем не менее Мон продолжал работать как учёный и в частности выдал Питеру одну интересную геофизическую задачу. Мон хотел изучить резонансы планетарных волн в земной атмосфере и математическая формулировка задачи немедленно приводила к задаче из области теории чисел. Кац и Питер решили, что эта задача была специально создана по моему заказу: я могла заниматься теорией чисел в своё удовольствие и одновременно знакомиться геофизикой. Было решено, что это будет для меня хорошей разминкой, которая подготовит меня к основному виду спорта – численному моделированию кинетического уравнения.


Дверь
Я стала геофизиком

*


Глава 6. Кинетическое уравнение, или

Как случилось, что взгляды на жизнь – вернее, на физику – у нас с Кацом разошлись
Проблема была сформулирована как система уравнений и неравенств, так что физика была мне почти не нужна. Т.е. я так думала. Через год – я к тому времени уже училась в аспирантуре – мне стало ясно, что так дальше жить нельзя.

Разницу между физиком и математиком можно определить следующим образом. Математик говорит: «Я нашёл решение» или «Я не знаю решения». Физик же никогда не скажет, что он не смог найти решения, а только: «Это уравнение слишком сложное, реалистическая ситуация гораздо проще. Мы можем – и должны! – уравнение упростить, у нас есть основания считать, что ..., » и т.д. Всё это выглядит так, будто математик – это этакий честный парень в белой шляпе, а физик – скорее неудачливый мелкий жулик. Что неправда. Вспомним старую шутку. Один человек полетел на воздушном шаре и заблудился. Он спустился пониже и спросил прохожего: «Простите, где я нахожусь?» Тот посмотрел внимательно и ответил: «На воздушном шаре».

Ответ абсолютно точный и абсолютно бесполезный - ответ настоящего математика. В самом деле, математик имеет свои определения, аксиомы и логические правила вывода, с помощью которых он может производить новые определения и теоремы. Он играет с ними как ребёнок со своим набором «Конструктор». Если вдруг попадутся ему несколько кусочков из другого набора и к старому они не подходят, он их просто выбрасывает. Математика интересуют не природа или практические задачи, а только его собственная игра. Игра в бисер.

Физик же имеет обыкновенно практическую задачу – управление для телевизора сконструировать или погоду на завтра предсказать. Если математика помогает – а это тоже иногда случается, можешь мне поверить – слава Богу! А нет – так примемся за дело, говорят физики, и вынимают свои инструменты. Пила, топор, плоскогубцы, серная кислота, пиво – всё идёт в ход. Опилки летят, кислота жжёт, пиво утоляет жажду усталых тружеников. И во мгновение ока хотя и оказываются некоторые части старого набора немного повреждены - тут подпилили, там подрезали - но зато все новые и старые части замечательно подходят друг к другу. Физик, как всегда, решил свою проблему и управление к телевизору есть теперь в каждом доме.

Математик – всё в той же белой шляпе, понятное дело – стоит в сторонке и наблюдает. Все мы люди, все человеки, и ничто человеческое нам не чуждо, особенно любопытство. Время от времени привлекают взор математика какие-нибудь особенно симпатичные «повреждённые» части и он конструирует на их основе свою новую новую игру, т.е. придумывает новые определения, новые аксиомы и выводит из них новые теоремы. Так произошло, к примеру, со странными аттакторами или дельта-функциями, которые теперь являются равноправными участниками математических игр. А когда-то резвились они на свободе как внебрачные дети, которых математика и физика походя породили на свет Божий.

Всё это знаю я сегодня, после десяти лет совместной работы с физиками, а конце 1987 года все эти физические методы были для меня какой-то беспросветной путаницей. Посмотрим-ка повнимательнее, как это было. Моя первая задача – резонанс атмосферных планетарных волн – решена, пара статей принята к публикации, сделано несколько научных докладов. Я хорошо поработала. Теперь пора, наконец, приниматься за численное моделирование кинетического уравнения для планетарных волн. Гипотетический диалог между физиком и математиком мог бы выглядеть, например, так.

М.: А что такое кинетическое уравнение?
Ф.: Это просто такое уравнение, которое мы пишем, поскольку уравнения волнового резонанса нельзя точно решить.
М.: Да я же это только что сделала!
Ф.: Это просто везение. Никаких общих правил для решения этих резонансных уравнений не существует, а кинетическое уравнение всегда можно написать. Оно является хорошим инструментом для изучения поведения волновой системы.
М.: А как оно получено?
Ф.: При его выводе использовались только уравнения резонанса и – ну да, пара-тройка предположений, которые наверняка верны для настоящей волновой системы.
М. (уже почти сдаваясь): А каким методом решается это кинетическое уравнение?
Ф. (внезапно развеселившись): Решать его мы, конечно, не умеем, так что будем на компьютере моделировать.

М. на «Скорой» увозят в психбольницу. Занавес.

Что мы имеем? Точные уравнения резонанса никто не умеет решать, поэтому они заменяются на другие, неточные – не будем забывать эти пару-тройку предположений, которые наверняка верны для настоящей волновой системы. Решать эти неточные уравнения, впрочем, тоже никто не умеет. Логично, не правда ли?

Я была тогда математик, свою белую шляпу ещё не потеряла и хотела всё привести в порядок. С моей точки зрения, порядок должен был выглядеть следующим образом:

1. Волновые системы, в которых только точные условия резонанса верны, а кинетическое уравнение не применимо, должны быть в явном виде описаны.

2. Предположения, которые используются при выводе кинетического уравнения, должны быть доказаны.

3. Волновые системы, в которых возможно применять кинетическое уравнение, следует тоже точно определить.

Я просто слышу, как физики разражаются хохотом при виде этих пунктов. Специалист понимает немедленно, насколько смехотворной и невыполнимой является эта программа для простого смертного.

Я специалистом не была и ничего не боялась. Вооружённая современной математикой и юношеским задором, я ринулась в битву. Ни в коем случае не хотела я обсуждать эти идеи с Кацом - это должен был быть сюрприз для него; я хотела показать ему, как на самом деле могущественна и полезна моя любимая математика. Забегая вперёд, скажу, что это был-таки сюрприз! Но пока, не имея удовлетворяющего меня математического обоснования для кинетического уравнения, не хотела я им заниматься.

В тот раз мне удалось найти компромисс. Исходила я из следующего: у нас ещё мнооооого времени! Аспирант по правилам имеет три года для написания диссертации. Для меня это означало, что аспирантура закончится в конце 1990 года. Обыкновенно первый год уходит на сдачу кандидатских экзаменов, второй – на изучение литературы по специальности и начало собственной научной работы, а на третьем году этой синекуры начинается гонка за публикациями и интриги по поводу места в очереди на защиту. В лучших традициях советского времени, я перевыполняла план по всем статьм: кандидатские экзамены сдала вместо вступительных экзаменов в аспирантуру, что разрешено правилами; научная работа шла уже полным ходом и директор института Мон нашёл полученные результаты очень интересными; первая глава диссертации была написана. Почему бы нам не поизучать ещё какие-нибудь волновые резонансы в какой-нибудь другой волновой системе? Вдруг и там найдётся что-то интересное?

По сей день я не знаю, что помогло мне выиграть эту битву – моё искусство убеждения или упоминание директора. Но новую задачу я получила – на этот раз резонанс планетарных волн следовало изучать не в атмосфере, а в океане. Год спустя, в конце 1988, задача была решена, пара текстов подготовлены к публикации, несколько научных докладов сделаны; вторая глава диссертации написана. Звучит знакомо, а? Мы всё это уже слышали в конце 1987 и знаем только слишком хорошо, что следует дальше – кинетическое уравнение!!

Сегодня всё это напоминает мне наши с тобой разговоры насчёт наведения порядка в твоей комнате.

Я: Петь, когда будешь порядок наводить?
Ты: Мам, ну пожалуйста, у меня новая игра для компьютера. Через час, ладно?
Я (через два с половиной часа): Что собственно происходит?
Ты: Мам, ну пожалуйста, я уже на третьем уровне!
Я (позно вечером): Малыш, спать тоже иногда нужно. А порядок наведёшь завтра, обещаешь?
Ты (сонное бормотание): Обещаю...

Взрослые тоже играют в свои игры. Первый раунд я прошлой зимой выиграла и теперь собиралась закончить битву одним победным – для меня, разумеется - ударом. Весь предыдущий год я не только занималась полученной от Каца новой задачей, но и пыталась выполнить свою собственную программу по наведению порядка в вопросе кинетического уравнения, что мне не удалось. Но кое-что я всё-таки сделала. Чтобы понять это «кое-что», сделаем сначала краткое введение в нелинейную волновую физику для гимназистов третьего класса.

Что такое волна, ты знаешь – брось камень в воду и любуйся. Видишь ты при этом так называемые поверхностные волны на воде. Существует множество других типов волн: внутренние водяные волны, звуковые волны, световые волны и т.д. Все они существуют в силу различных законов природы, например те планетарные волны, с которых началось моё знакомство с геофизикой, существуют благодаря вращению Земли. Математик, которого эти законы природы не интересуют, выписывает уравнение для каждого типа волн и говорит, что определённая волна есть просто решение определённого уравнения. Все эти уравнения образуют группу и решаются одним и тем же математическим методом. Чтобы различить, скажем, поверхностную волну на воде от атмосферной планетарной, математик просто наклеивает этикетку на каждое уравнение этой группы и называет его дисперсией. Каждый тип волн имеет свою дисперсию, по дисперсии можно построить соответствующее уравнение и его точно решить. Эту группу уравнений называют линейными дисперсионными уравнениями и каждое решение называют линейной дисперсионной волной. Соответствующая часть физики называется линейной волновой физикой.

Теперь всё в порядке. Физик бросает свой камень в воду и спрашивает, что дальше будет. Математик находит соответствующую этикетку и даёт ответ. Ну просто рай на Земле, правда? И точно так же, как и рай, не долго там остаётся.

Физик-Адам стоит в этом раю, задумчиво грызёт своё яблоко и думает, куда это Ева запропастилась. Она тоже должна камень бросить. И змей. И кто тут ещё есть поблизости – все должны бросать камни, чтобы создать для физика новую, гораздо более интересную картину волн на поверхности воды. И посмотрим, что тут сможет сказать математик.

Тот чешет в затылке и прежде всего называет всё это нелинейной волновой физикой, так как без определений математика жить не может. Для двух или трёх волн выписывает математик новые уравнения, так называемые уравнения резонанса, и решает их. В некоторых случаях удаётся решить резонансные уравнения также для четырёх или пяти волн. Но не больше. Так что если бы только Адам, Ева и змей с камнями упражнялись, может дело и обошлось бы, но, как говорится, дети пошли... Пришло время физика поработать. Он достаёт свои инструменты (помнишь ещё – пила, пиво...) и кинетическое уравнение появляется на свет божий. Дискретная задача превратилась в непрерывную.

Ты должен запомнить, малыш: слово «дискретный» имеет дело с той частью математики, которая обращается с дискретными величинами. Если ты какие-нибудь предметы можешь сосчитать – один, два, три, ... – как яблоки в бочке, то они образуют дискретное множество. Если же ты приготовишь сок из этих яблок, то получишь непрерывное множество – тоже математический термин. Математические методы, которые эти множества описывают, называются соответственно дискретными или непрерывными.

Различные свойства одной и той же физической задачи можно изучать разными методами. Точно как с яблоками: если хочешь оценить вкус разных сортов яблок, почти безразлично, ешь ты их или пьёшь свежевыжатый сок. А вот чтобы Ньютон до закона гравитации мог додуматься, без яблока было не обойтись. Если бы Ньютона просто кто-то соком облил, не было бы у него времени о законах природы размышлять. Пришлось бы срочно идти переодеваться.

До конца 17 века, когда Ньютон и Лейбниц придумали дифференциальное и интегральной исчисление (будем называть его дальше для краткости просто математическим анализом), слово математика всегда подразумевало дискретную математику. Но неограниченные методы математического анализа изменили это представление полностью. С помощью анализа можно описать и почему вода испаряется, и как быстро зайцы в лесу плодятся, и когда 21 при игре в очко ожидать следует, и как спутник на орбиту вывести, и многое другое. Математика распалась на две неравные части – классическую и дискретную.

Непрерывные методы классической математики изучают все специалисты, которым вообще нужна математика – инженеры, архитекторы, биржевые маклеры, физики, химики... Дискретная же математика известна только небольшой группе специалистов. Но не думай, что дискретная математика нужна только специалистам по ней же. За существование твоего любимого компьютера, например, нужно благодарить именно её.

Что касается обыкновенного физика, то он рассматривает дискретную математику как математические игрушки и сам ими не интересуется. Он любит анализ и непрерывные методы. И если сравнить волновую систему с бочкой с яблоками, то поступает физик так. Он предполагает, что 1) яблоки в бочке все примерно одного размера и цвета и 2) если эту бочку немного потрясти, то наверняка каждое яблоко столкнётся с каждым, т.е. что в некотором смысле можно рассматривать не бочку с яблоками, а бочку с яблочным соком. Если эти предположения – а их можно в точности переформулировать на язык волновой системы – верны, то физик выписывает своё кинетическое уравнение и про дискретные свойства системы больше уже никогда не вспоминает.

Я доказала, что эти предположения для океанских планетарных волн не верны: нет никакой бочки с яблоками, а есть бочка, в которую насыпали пару килограммов гравия и иногда добавили ещё несколько арбузов. Арбузы – не всегда, т.к. в некоторые бочки арбузы просто не влезают. Цвета и размеры, таким образом, оказались разными, а если трясти бочку так, чтобы каждый арбуз с каждым кусочком гравия столкнулась, скорее лопнет эта бочка.

Это означало, что кинетическое уравнение для планетарных волн не применимо.

Это означало так же катастрофу для меня: Кац, мой научный руководитель, являлся известным специалистом по кинетическим уравнениям для планетарных волн. Он кричал, он ругался, он брызгал слюной. Он говорил, что я сама не знаю, о чём говорю, и что это вообще не моё дело, о таких вещах думать. Он также запретил мне публиковать эти результаты. Это был конец. Жизнь была ужасной, зато несправедливой. Я решила бросить аспирантуру.

Изменим-ка на минутку тему. О чём вообще речь? Я закончила университет в 1978 году и с этого времени работала по специальности. Но никогда не могла я выбирать себе тему работы и никогда не было это важным. Это даже никогда не было чистой математикой, поскольку математика – это просто язык, на котором удобно обсуждать различные научные и прикладные задачи.

Помню, как в 1981 я была рада, когда мне удалось решить одну проблему для биотехнологической фабрики под Волгоградом. Там была большая печь для сжигания природного газа и подачи горячего воздуха в сушильный аппарат. В сушильном аппарате сушилась суспензия, которая вначале состояла из воды на 80%, а в результате сушки получался порошок с влажностью 8-10%, не больше. Таким образом, температура выходящего воздуха из печки была строго определена – если она была больше, чем нужно, то порошок просто сгорал, если меньше – то он был слишком мокрый и ОТК его не пропускал. Долгие годы никто не знал, почему для получения одного и того же количества выходящего из печки воздуха правильной температуры требовались существенно различные количества природного газа. Я нашла ответ. Две капли математики (понадобилась на самом деле только школьная математика), 10 мл школьной же химии и полстакана здравого смысла – вот и весь состав волшебного напитка. Рецепт смотри ниже.

Рецепт

Прежде всего я спросила специалистов, как в точности они управляют печью. Ответ был: «На глазок». Поскольку я собиралась всё точно рассчитать, то следовало выяснить сколько метана и сколько пропана содержит поступающий в печь природный газ. На самом деле, природный газ – это довольно сложная смесь того и сего, но сколько-нибудь существенны при горении только эти два газа. Количества тепла, который каждый из них выделяет при горении, разное:

(некоторое количество тепла)

(другое количество тепла)

Эти количества можно найти в «Справочнике химика». Чтобы всё посчитать, мне нужно было знать процент метана и пропана в природном газе. Оказалось, что он поступает из двух разных месторождений, что состав газа в них существенно различен и что нужно делать для каждого месторождения свои рассчёты. Ну действительно, если один кубический метр газа № 1 содержит вдвое больше метана, чем один кубический метр газа № 2, то газ № 1 производит вдвое больше тепла, чем газ № 2. Конечно, реальная ситуация оказалась немного сложнее, так как пропан тоже нужно было учитывать. Но дело не в этом, а в том что прежде никто не подумал о разнице между месторождениями.

Было и ещё кое-что, о чём никто прежде не подумал. Выходящий из печи горячий углекислый газ охлаждали до необходимой температуры просто атмосферным воздухом. Температура воздуха в приволжских степях меняется в течение года от до . Про это тоже как-то забыли.

Я написала алгоритм управления этой печью, который учитывал, что природные месторождения, равно же и погодные условия, бывают разными. Фабрика получила миллионные прибыли, начальники – премии в размере годовых окладов, а я – в размере месячного. Получив неожиданно такую большую сумму, я немедлено отправилась на Арбат в свой любимый магазин старинной посуды и купила замечательный кофейный сервиз. Немного денег пришлось доложить, но ведь добрый старый фарфор того стоит, правда?

Получается, что обычно я могла разные задачи решать, но тогда, в 1988, что-то со мною случилось. Я была одержима своей идеей и ничего другого делать не хотела. Как в мои первые месяцы в Австрии, когда я питалась в основном венскими шницелями и марципанами. И не могла наесться.

Вернёмся к делу. Питер, который считал мои результаты интересными, притащил меня в Цаку.

Дверь
Я стала физиком-теоретиком

Что чувствует человек, когда Судьба стоит перед дверью? Я лично чувствовала себя, как овца, которую тащут на заклание.

Это – Цак: может и не Бог лично, но уж наверняка его заместитель по части нелинейной физики. Двух китов, лежащих в её основе – солитоны и обратную задачу рассеяния – он лично изучил, разложил по полочкам и превратил в предмет студенческих лекций. Является директором Института физики, который находится в списке пяти лучших институтов такого рода в мире. И т.д., и т.п.

А это – я: не знаю ни одного слова из нелинейной физики и совсем немного – из геофизики. Хочу только заниматься своими «мелочами» и не иметь проблем с научным руководителем.

После двух с половиной часов беседы я летела домой как на крыльях. Нельзя сказать, что мои ожидания исполнились, поскольку я никаких не имела. Я получила благословение Господа, что простыми словами означало для меня следующее.

1. Мои мелочи оценивает он, Цак, как нечто новое и важное для современной нелинейной физики. Результаты, которые уже получены, просто поразительны и их нужно немедленно публиковать. Сделать это можно без разрешения Каца, просто принести текст Цаку.

2. Деятельность моя заключается, по мнению Цака, в том, что я лично основываю дискретную нелинейную физику – о, как прекрасен ты, восьмой день творения! - и мне следует этим полезным делом заниматься и дальше. «Дальше» означало, что хорошо бы получить результаты, аналогичные результатам для планетарных волн, так же и для других волновых систем. Если у меня возникнут какие-либо вопросы по нелинейной физике, я могу немедленно связаться с двумя его сотрудниками – Балом и Назом – и они мне обязательно помогут. Они вообще могут мне преподать столько физики, сколько я только в состоянии воспринять. Зак дал мне их телефоны. Что же до Каца, то с ним Цак сам поговорит.


Только тот, кто с советской бюрократической системой тех лет знаком изнутри, может осознать всё значение пункта, касающегося публикаций. Прежде, чем опубликовать научную статью, нужно было пройти три круга ада, чтобы получить так называемые «Акты экспертизы».

Что это ещё за новый ужас, спрашиваешь ты в недоумении. Это не ужас, а просто формуляр, который счастливый обладатель новых научных результатов должен заполнить, а множество других людей могут подписать. А могут и нет. На первом месте стоит, как всегда, подпись непосредственного руководителя (в моём случае Каца), а затем подписи ещё пары начальников в соответствии с табелью о рангах. Эти подписи свидетельствуют только, что эти люди ничего против публикации не имеют. Вполне могло бы так случиться, что мы и сегодня обходились бы без теории относительности, если бы Альберту Энштейну, сотруднику патентного бюро, на публикацию его результатов потребовалось разрешение начальства. Но мы ведь не все Энштейны, правда?

Когда бедный автор все эти подписи, а иногда и парочку соавторов, получил, переходит он во второй круг. Шестиглазое чудовище, которое правит там бал, называется «Экспертная комиссия» и состоит, как правило, из трёх человек. Которые должны своими подписями подтвердить только то, что результаты данной работы не могут служить предметом изобретения или открытия. Понятное дело – открытие может принести славу и впоследствии немного денег, техническое изобретение может сразу какие-то деньги принести. В этом случае соавторы вырастают как грибы после дождя и автор должен начинать всё с самого начала, поскольку бюрократическая машина ждёт жертвоприношения в виде нового формуляра. Какие камни преткновения возникают на этом пути, я обсуждать не буду. Только одно замечание: по правилам, техническое изобретение может иметь не более четырёх авторов. Бог знает почему. Поэтому может случиться, что настоящий автор потеряет своё место в списке и выйдет из игры. Не повезло.

Мы же следуем за «везучим» автором, который все подписи получил, в списке остался и похож теперь больше всего на ощипанного гуся за пять минут до того, как отправиться в духовку. Второй круг остаётся позади и счастливый гусь спешит прямо в печь, где приветливые огоньки пламени его уже поджидают. Печь, третий круг ада, называется Первый отдел и означает ничто иное, как отдел КГБ, который имелся тогда на каждом советском предприятии. Круглая печать Первого отдела подтверждает, что в данной работе не обнаружено никакой военной тайны и ничего антисоветского. Ещё одна круглая печать директора института – и дело сделано! Множество людей подтвердили, что в данной работе нет ничего нового, ничего полезного, ничего скандального. Вперёд, автор, печатай! Я имею в виду, посылай свою статью в научный журнал – естественно, вместе с актами экспертизы – и пусть, наконец, специалисты увидят твою работу.

Если кто-то хотел публиковаться за границей, процедура была гораздо сложнее. Всё это Цак изменить не мог. Но вспомним, что это было за время в России: третий год перестройки, коммунистический порядок слабеет на всех фронтах, общая боязнь всего постепенно тает. Некоторые – не только партийные боссы – уже ездят за границу. И могут даже стопку бумаги, исписанной какими-то формулами, с собой взять. И – только представь себе! – могут её там, за границей, без всяких актов экспертизы в какой-нибудь журнал отослать. Этот безобразие было, разумеется, официально запрещено и за него могли наказать. Но пограничники и таможенники интересовались только золотом и икрой, при всех этих тысячах и тысячах путешествующих у них просто времени не было, обращать внимание на какие-то научные тексты. Цак сказал мне, что он просто возьмёт мою статью с собой за границу. Он это для других уже делал. Может быть, он вообще ничего не боялся? Я помню август 1991 года и трёхдневный военный путч в России. Многие люди пытались немедленно уехать (я тоже) или по крайней мере спрятаться где-нибудь в глухой провинции; многие задержали своё возвращение в Россию до прояснения обстановки; некоторые особенно поворотливые сумели даже как беженцы американскую «грин карту» получить. Цак – единственный известный мне человек, который немедленно вернулся в Россию.

Но не будем забегать вперёд. Был 1988 год. Я физику учила, я её создавала и нелинейные волны бурлили в моей голове. Никогда прежде не чувствовала я себя такой счастливой! Впервые делала я именно то, чего всегда хотела.

И чего же это я всегда хотела?

*


Глава 7. Детские мечты, или

Как одна маленькая девочка забивала гвозди и что из этого вышло
Я влюбилась в математику в пятом классе, т.е. двенадцати лет от роду. Самые разнообразные школьные группы – так называемые факультативы - в которых можно было изучать математику, физику, химию, историю и т.п., были тогда в России делом таким же обычным, как футбольная или баскетбольная команды в твоей школе. По всем этим предметам бывали олимпиады: победишь на школьной, поедешь на городскую, потом на областную или всесоюзную. Как в спорте. Различные университеты и институты тоже проводили свои олимпиады. Победитель этих олимпиад получал соответствующие дипломы, а так же право поступать в данный институт или университет без вступительного экзамена по этому предмету. Например, победитель математической олимпиады гоморского университета для школьников десятого класса освобождался от вступительного экзамена по математике в этот университет. Он просто автоматически получал высший балл. Это было немаловажно, поскольку в престижные университеты конкурс был большой. В 1973 году, когда я по окончании школы поехала поступать в МГУ, конкурс на отделение математики был 6 человек на место, а на юридический – 12.

Итак, в пятом классе начала я заниматься в математической группе. А ещё – в группе технического творчества, где делали всякие физические приборы. В обеих группах была самой младшей и мне пришлось уговаривать учителей, чтобы получить разрешение их посещать.

Первый прибор, который я сама смастерила, был прибор для проверки закона Гука. Этот Гук был известным английским физиком 17го века, изучил многие физические явления и сконструировал много физических приборов. За современные термометр и микроскоп мы должны его благодарить. Закон Гука утверждает, что упругая деформация твёрдого тела линейно пропорциональна приложенной силе. Или, попросту, чем больше сила, с которой ты растягиваешь резинку, тем длиннее она становится. Пока не лопнет. Мой прибор был очень просто устроен и мне понадобились только пара дощечек, кусок широкой и толстой резинки и несколько гвоздей. Самым сложным оказалось прибить эту резинку и не попасть при этом по пальцам.

С шестого класса до самого окончания школы – у нас было всего десять классов – я была победителем всех городских олимпиад по физике и математике, а однажды – и третьего тура всесоюзной олимпиады. Мои весенние каникулы были для меня лучшими днями в году. Победители городских олимпиад приезжали в Гоморск, где проходил третий тур всесоюзной олимпиады. Олимпиада длилась два дня, а на третий день проводились экскурсии в университет или в какие-нибудь научные институты. Я проводила там три дня как математик и три дня как физик, а после физической олимпиады оставалась ещё на два дня со своими физическими приборами как участник Выставки детского технического творчества. До чего же я любила эти выставки! Управляемые модели машин и самолётов, настоящие гонки на самодельных детских спортивных автомобилях – она назывались картинги, так называемая «охота на лис», во время которой изобретатели самодельных радио-пеленгаторов искали спрятанный в лесу радиопередатчик, и много чего другого.

В девятом классе чуть было не пропали мои весенние каникулы. У меня заболел живот и я пошла к врачу. Врач сделал анализ крови и послал меня в больницу. Там сделали ещё один анализ крови и минут через сорок я оказалась на операционном столе. С острым аппендицитом. Врач объяснил мне разницу между общим и местным наркозом, я выбрала местный. Он спросил, нужно ли меня привязывать, я сказала нет. Мне хотелось всё получше рассмотреть, поэтому я приподнялась на локтях. Довольно резкий звук разрезаемой кожи напомнил звук разрезаемой ткани, все эти блестящие хирургические инструменты были похожи на мои швейные принадлежности... Ничего особенного. Когда врач начал разводить мне мышцы, стало больно. Тогда я легла спокойно на спину и просто ждала конца операции.

Таким образом я потеряла слепую кишку, приобрела несколько жизненного опыта и собиралась часа через два идти домой. Когда я узнала, что должна лежать в больнице по крайней мере пять дней, я чуть не лопнула от возмущения. Через день я должна была участвовать в городской олимпиаде – кажется, по математике – и занять призовое место, чтобы ехать в Гоморск. А я была в больнице. Я позвонила отцу, сказала, что мне сделали операцию и что я завтра в любом случае пойду домой, так что он должен всё уладить с врачами. Целую ночь я училась ходить.

Отец всё уладил, правда не с врачами, а с комитетом городской олимпиады. Кто-то из членов комитета пришёл ко мне в больницу и ожидал, пока я сделаю задание. Своё первое место я получила.

Всё это не означало, однако, что я математику и физику ценила одинаково. Я думала тогда, что только математика является настоящей строгой и прекрасной наукой. А физика доставляла мне массу удовольствия, была моей игрушкой и, как все прочие мое игрушки, должна была оставаться дома, когда я буду в университете изучать вещи важные и взрослые. Та важная и взрослая вещь, которую я собиралась изучать в университете, называлась последняя теорема Ферма. Ты ещё не знаешь, что это такое? Это очень просто. Я имею в виду, что формулировка у неё очень простая, решение же – не очень, так что величайшие математические умы человечества бились над её решением более 350 лет.

Чтобы сформулировать последнюю теорему Ферма, вспомним сначала одно простое школьное уравнение: . Оно имеет бесконечное количество целочисленных решений, так называемые пифагоровы тройки и первая из них – это . Последняя теорема Ферма утверждает, что уравнение не имеет целых решений при .

Этот Ферма был профессиональным юристом и математиком-любителем. Он не опубликовал ни одной математической статьи и всё, что он сделал, существует только в виде рукописей и писем к математикам своего времени. Свою великую теорему он сформулировал в 1630 или 1631 году на полях «Арифметики» Диофанта. С комментарием, что он нашёл поистине удивительное доказательство этого факта, но из-за недостатка места не может его записать. Ферма и раньше делал иногда такие замечания и среди его бумаг доказательства всегда находились. Этого - не нашли.

Элегантная формулировка и кажущаяся простота этой теоремы завоевали не только моё сердце, но и сердца десятков тысяч других людей. Такие великие математики как Эйлер, Лагранж, Гаусс, Лежандр, Дирихле и др. пытались доказать эту теорему. Десятки новых разделов математики были основаны во время этих попыток, тысячи новых теорем были доказаны, но не она сама. Когда в начале 20го века какой-то немецкий коммерсант установил премию – кажется 100.000 тогдашних марок – за её доказательство, к поискам его присоединилось уже совсем немыслимое количество любителей. Деньги публику привлекали, а широко известное замечание Ферма о существующем решении – воодушевляло.

На третьем курсе университета получила я от своего научного руководителя задание – отвечать на письма с решениями теоремы Ферма. Это было здорово! Бывали письма трогательные, например, письмо одного школьника из Сибири. Он писал, что смог бы доказать теорему Ферма, если бы знал два числа - и . Но в школьной библиотеке этого сибирского городка соответствующих математических таблиц не было. Я послала ему эти числа и больше от него не было ни слуху, ни духу. Бывали письма агрессивные, как письмо одного московского инженера, начинавшееся словами: «Математики запутали в общем-то простую проблему...» Доказательство занимало 300 с лишним страниц, но ошибка нашлась уже на второй.

Математический уровень большинства авторов показывает следующая история. В одном письме предлагались решения двух важных задач. Одна – доказательство теоремы Ферма, другая – новый признак делимости на 9. Я начала со второй. Не читая доказательства, я попыталась применить новое правило к 18. Согласно новому правилу, 18 на 9 не делилось. Однажды к какой-то кафедральной вечеринке я даже приготовила юмористическую газету с самыми смешными выдержками из этих писем.

Итак, я собиралась доказать теорему Ферма и это значило, что прежде всего я должна выучить теорию чисел. Самый лучший университет в России, по крайней мере с точки зрения изучения математики, был МГУ и это значило, что по окончании школы я должна ехать в Москву. Откуда в мою детскую голову залетели все эти идеи, мы лучше не будем обсуждать. Этого я и сейчас не знаю. Но против были все – и мои родители, и мои учителя.

Мои учителя не думали, что мне имеет смысл ехать поступать в московский университет. Я - полуеврейка и в тогдашней России это означало, что у меня нет никакого – скажем, почти никакого – шанса учиться в престижном университете. Система «обработки» еврейских школьников была тщательно продумана. Документы, которые каждый школьник перед вступительными экзаменами посылал в университет и которые включали формуляр с национальностями самого школьника и каждого из родителей, немедленно сортировались. В соответствии с этим формировались группы для сдачи вступительных экзаменов.

Евреи и подозрительные личности собирались в специальные группы. Кто такие эти подозрительные? А очень просто – я, например. Национальность по паспорту – русская, как у матери. Фамилия – еврейская, как у отца. Конечно, подозрительная личность. Как я узнала позже, уже в Москве, многие еврейские и «подозрительные» школьники перед окончанием школы меняли фамилии на русские. И это помогало – советские власти ценили это как знак уважения. Или страха? Такие школьники имели хороший шанс сдавать вступительные экзамены вместе с русскими.

А разница была велика. Экзаменаторы, сложность вопросов, требования – отличалось всё. Только один пример – слава Богу, это случилось со мной не на вступительных экзаменах, а раньше, когда я к ним готовилась. Мне нужно было решить систему двух уравнений:



Я очень обрадовалась, поскольку смогла сразу написать ответ:

-

И этот ответ означал «двойку». Правильный ответ был следующий. Возведение в бесконечную степень не входит в школьную программу. Таким образом, поскольку данная задача лежит вне пределов школьной математики, я не обязана её решать. Точка. Существовал и ещё один возможный ответ. Возможный, но опасный. Можно было сказать, что ты эту нешкольную математику знаешь и готов ответить на все вопросы, касающиеся данной задачи. Такой ответ давал экзаменатору право задавать тебе любые вопросы из любой области математики, поскольку он решал сам, что имеет и что не имеет отношение к данной им самим задаче. А математика большая... Так что ответы бывали правильные, неправильные и опасные. Всё это должны были знать 16- и 17-летние подростки. Существовал – конечно же рукописный - «Еврейский математический сборник» с соответствующими задачами, существовали и специальные еврейские учителя математики, которые преподавали не математику – её мы все знали, а скорее правила сдачи вступительных экзаменов. Я тоже занималась месяц с таким учителем.

Насколько я знаю, эта система не была нигде описана, просто все, кого это касалось, знали. Я слышала, что на гуманитарных факультетах дело бывало ещё сложнее, но деталей не знаю. Единственное известное мне исключение для математиков было сделано для победителей международных математических олимпиад: им было разрешено не сдавать вступительный экзамен по математике.

Мои учителя хотели оградить меня от всех этих неприятностей и уговорить учиться в каком-нибудь университете попроще. Но они имели только совещательный голос, и сделать ничего не могли. Я считала, что не нужно всё так трагично воспринимать, а нужно просто подготовиться. И было немало других людей, которые думали так же. На первом курсе университета мы говорили, что теперь, когда евреям абсолютно запрещено учиться на мехмате, нас здесь не больше половины.

Моя мать хотела, чтобы я училась в Содомово или в Гоморске, который находился всего в 40 км от Содомово. Она сформулировала две причины, что меня сразу обнадёжило. Когда человек имеет только одну причину, чтобы обосновать своё мнение, то сдвинуть его с места нелегко. Он концентрирует на ней все свои силы. А когда причин несколько, усилия приходится делить между ними. И переубедить человека в таком случае легче. Причины были сформулированы как заботы а) о моём здоровье и б) о правилах хорошего тона.

Что за проблемы с моим здоровьем? Лет примерно с четырнадцати мучили меня постоянно головные боли. Это была большая проблема моей юности. Иногда я плакала часами, иногда кричала от боли. Таблетки, уколы, иглоукалывания, массажи, гипноз – всё помогало, но ненадолго. Врачи качали головами и ничего не находили. Когда мне было 16 лет, мою голову исследовали в гоморском Институте нейрохирургии. И кое-что нашли. Врачи сказали, что сосуды головного мозга у меня очень слабые, что я слишком много учусь, что ни школьных выпускных экзаменов, ни вступительных в университет я сдавать не должна и вообще должна целый год просто дома сидеть. Поскольку опасность инсульта очень велика. (Не бойся, малыш, я всё ещё жива!) Лучше всего было бы отправиться в кругосветное путешествие, добавил врач в шутку. Эта была весёлая шутка в коммунистической России.

В общем, некоторые проблемы со здоровьем у меня были, но такое заключение оказалось для моей матери неожиданным и потому неприятным. Обычно жизнь в моём родительском доме протекала так: отец конструировал электровозы, мать преподавала химию в институте и развлекалась со своими любовниками, я пила анальгин и делала, что хотела. Отец почти не замечал моего существования, а мать хотела только, чтобы я была первая школьница и первая студентка и первая-не-знаю-кто в Содомово, что включало золотую медаль за окончание школы. Но получить эту медаль можно было только если с пятого по десятый класс имеешь за каждый год одни «пятёрки» и все выпускные экзамены тоже сдашь на «пятёрки». Мои годовые табели были в порядке, но получить медаль без экзаменов я не могла. А мамочка так её хотела!

Уговорить её оказалось делом пустяковым. Я заявила, что экзамены эти все простые, что я всё знаю и сдать их для меня не проблема. Она услышала в точности то, что хотела бы услышать, и сказала только, что эти врачи вечно всё преувеличивают. Но если я могла сдавать выпускные экзамены, почему бы мне было не попробовать сдать и вступительные в МГУ? Я же ничего не теряла: вступительные экзамены в престижные университеты и институты проводились в июле, а во все остальные – в августе. Если я провалюсь, то вернусь домой в Содомово и пошлю свои документы в гоморский университет. С золотой медалью мне нужно будет сдавать только экзамены по специальности – математику на математический факультет или физику - на физический (обычно школьник сдавал четыре экзамена). Как победитель обеих университетских олимпиад – по математике и по физике - я от этих экзаменов освобождалась. Таким образом, мне вообще никаких экзаменов в гоморский университет не нужно было сдавать. Достаточно было выбрать факультет и послать свои документы. А поездку в Москву можно было рассматривать просто как маленький пикник. Мать немедленно клюнула и заявила, что поедет со мной. Всё это было мною улажено ещё по дороге из Гоморска в Содомово и отцу решено было вообще ничего не говорить – зачем человека лишний раз тревожить?

Должна честно признаться, что возвращаться к родителям не собиралась ни при каком развитии событий. Как всегда в детстве, планы мои были детально разработаны. Провались я на экзаменах в университет, я попыталась бы поступить в другой московский институт (МАИ), а если бы и это не вышло, то нашла бы какую-нибудь работу в Москве. Тогда через год можно было бы начинать всё сначала.

Всего этого я матери, разумеется, не сказала, идея проехаться в Москву ей очень понравилась, и заботы о моём здоровье были немедленно забыты. Но был ещё один пункт. И с ним пришлось повозиться. Она заявила, что дочери приличнее жить с родителями. Я не понимала, что имеется в виду, поскольку было очевидно – без меня в доме ей будет просто удобнее. Я просто повторяла на разные лады один и тот же вопрос «Почему?» – то тех пор, пока не вывела её из себя. Тут-то я и услышала наконец настоящую причину: «Да ты в Москву ехать хочешь только для того, чтобы деньги из родителей тянуть!»

Как только я поняла, что «приличнее» было просто эвфемизмом для «дешевле», с этим пунктом мы тоже быстро покончили. Получив обещание, что никаких денег от родителей я требовать не буду, она потеряла интерес к беседе.

Только Бог знает, как я жила в университетские годы. Я работала как манекенщица для спортивной одежды и решала задания по математике для студентов заочного обучения, я переводила английские тексты и чертила технические чертежи, я была «подопытным кроликом» в каких-то медицинских экспериментах и продавала свою кровь. Однажды я успешно прошла прослушивание на «Мосфильме» и могла бы получить роль в каком-то телефильме, если бы мои представления о моих обязанностях совпали с представлениями сценариста. Они разошлись.

В сущности, мои тогдашние проблемы с поисками подходящей работы легко объяснить, хотя их решение и потребовало усилий. Естественно, мне нужны были деньги, но одновременно я хотела делать что-нибудь полезное для других людей, чтобы как можно быстрее выполнить свой долг перед человечеством. Выполнить и потом просто жить, как нормальный человек. Помню как однажды я размышляла обо всей своей разнообразной деятельности и поняла, что я просто недостаточно много хорошего делаю. Тогда я попробовала придумать себе работу, которая меня бы устроила. Результат оказался смехотворным: я должна была выучить наизусть все московские улицы и с большим красным вопросительным знаком на одежде ходить по Москве и помогать тем, кто ищет дорогу. Это я-то, которая сама ни одной улицы найти не могла, которая, по словам матери, унаследовала от бабушки так называемый «топографический кретинизм» и которой жизнь в большом городе приносила столько страданий! Единственный способ выжить в Москве – а прожила я там более 20 лет - который я нашла, выглядел так. Я выучила все улицы, автобусные остановки и остановки метро в районах моего дома, работы, университета, театров и нескольких музеев. И ещё в нескольких специальных районах, где жили друзья или находилась пара ресторанов с хорошей кухней. И всё. Как если бы я поделила Москву на несколько маленьких деревень и просто ездила из одной в другую.

М-да, когда я была маленькой, мои представления об идеальной жизни выглядели тоже очень просто и вызывали насмешки матери. Она говорила, что у меня нет ни гордости, ни честолюбия, если я готова удовлетвориться такой простой жизнью. Я хотела иметь счастливую семью с мужем и по крайней мере тремя детьми, преподавать в школе или университете и жить в маленьком городке, желательно в собственном доме с садом. Я хотела так же иметь много родственников, которые приходили бы ко мне по праздникам, и я могла бы готовить человек на 20 или 30. Это было всё. Это и есть всё, только надежды поуменьшились...

В любом случае придуманная мною работа не существовала и в конце концов я нашла себе работу ночной санитарки в больнице, кем и проработала до конца университета. Чтобы эту работу получить, пришлось немного смошенничать. Я должна была в университете получить разрешение на работу - стандартную справку о том, что я являюсь студенткой. Только в графе «выдано для» должно было стоять «предоставления для устройства на работу». А это было невозможно, так как в университете я далеко не всегда – често сказать, совсем не часто – получала хорошие оценки. Таким студентам работать не разрешали – пусть лучше учатся. Я сказала чиновнику, что справка нужна родителям. Для чего – неизвестно. И пусть он напишет просто «для предоставления по месту требования». Так и сделали. По закону этого, конечно, было недостаточно, но санитарок не хватало...

Всего этого я заранее не знала и пообещала только, что денег требовать не буду. Относительно моего обещания вернуться домой, я не считала, что соврала матери. Она никогда не говорила того, что имела в виду. Я должна была сначала понять, чего она на самом деле хочет и затем интерпретировать её слова. Мои ответы и объяснения должны были соответствовать и её словам, и её мыслям. Это всегда была игра и я умела хорошо в неё играть. Понятия правды или лжи вообще не применимы – думала я тогда – если человеку не позволено говорить то, что думаешь. Так что никаких угрызений совести. У мамочки тоже.

С моим отцом справиться было не так легко. Он всегда говорил то, что думал, и всегда думал, что он прав. Его переубедить я никогда не могла.

Мой отец считал, что университетское образование не даёт ничего для настоящей работы и настоящих технических задач. Образование нужно получать в каком-нибудь техническом институте, лучше всего в Ленинградском политехническом, где он сам учился и защитил диссертацию. Мой отец заведовал тогда отделом электровозостроительного института, имел человек 40 сотрудников, по большей части инженеров, но так же и пару человек с университетским образованием. Вероятно, со своей стороны он и был прав. Но я должна была получить его согласие, поскольку немного денег мне всё-таки было нужно – на билет в Москву. Содомово, где я родилась, находится примерно в 1200 км от Москвы. Пешком не прогуляешься.

Чтобы получить денег, нужно было придумать что-нибудь интересное. Если не можешь кого-то переубедить – отвлеки его, а там, глядишь, и обведёшь вокруг пальца.

Мой отец тогда очень интересовался кибернетикой и электроникой. Слова «терристор», «транзистор», «стабиливольт» - я и сейчас не знаю толком, что они все означают – были волшебными словами моего детства и слышала я их от него гораздо чаще, чем моё собственное имя. Отец получал образование, когда кибернетика, генетика и многие другие вещи в суровой коммунистической России назывались лженауками. Никаких компьютеров, никакой электроники. Ученые, это всё изучавшие, рисковали потерей не только работы, но иногда и свободы. Народ рассказывал анекдоты о сумасшедших кибернетиках и продажных генетиках.

Почему о сумасшедших кибернетиках? А что это за информация такая, которую в лампах и проводах хранить можно? Конечно, сумасшедшие. Почему о продажных генетиках? Потому что эти генетики бесстыдно обсуждали какие-то наследственные свойства. Это что же такое означает? Что не все люди равны? Бред, советские люди были все равны – по крайней мере, такова была официальная точка зрения. Тот факт, что некоторые немного «равнее», был страшной государственной тайной. Поэтому только продажные личности могли такие антисоветские вещи называть наукой. В те времена одним из самых простых и сильных способов бороться с научным противником было назвать его генетиком или кибернетиком.

В конце 60х ситуация изменилась, поскольку современная армия без компьютера и электроники существовать не могла. Немедленно оказалось, что можно изучать кибернетику, работать на компьютере и при этом оставаться настоящим коммунистом.

Различные советские университеты и институты начали, стыдливо и пока скрываясь, вводить новые курсы или изменять старые. Курс «Численные вычисления», к примеру, включал теперь информацию об устройстве компьютера и его электрических схемах. Победное шествие прогресса возглавил в 1972 году сам МГУ, где был организован целый новый факультет – Вычислительные машины и кибернетика.

Я соврала отцу, что буду в МГУ изучать кибернетику и волшебный «сезам» сработал. Я улетела в Москву.

Дверь
Я стала математиком

Всё это было запланировано в 1969 году, когда мне было 13 лет, и осуществлено в 1973. Теорему Ферма я, правда, не доказала – это сделали сильно позже и без меня, но в Москву я уехала, студенткой МГУ стала и теорию чисел изучала. А физика – моя любимая игрушка - ждала меня в Содомово до 1986 года, когда Мон или Питер или Бог лично сотворили это чудо для меня – свели вместе физику и теорию чисел. По сей день я считаю 1986 год одним из счастливейших в моей жизни – я родила тебя и получила просто сказочную работу для собственных мозгов. А теперь и первые результаты тоже уже получила.

И увидел Цак, что это хорошо.

Я должна была немедленно изменить свою жизнь, чтобы иметь больше времени на занятие этим хорошим.


*


Глава 8. Астрология, или
Простой способ заработать денег на содержание семьи и изучение физики
Немедленно изменить свою жизнь – всегда мероприятие. А что это была за жизнь, которую я собиралась менять?

Самая большая забота последних лет – диссертация твоего отца – была, слава Богу, позади. Денег она, правда, не принесла (он зарабатывал тогда 185 рублей) и теперь он решил ещё кое-чему выучиться – на этот раз, зарабатывать деньги программированием. Я получала аспирантскую стипендию (100 рублей) и продолжала шить, что приносило рублей 300-400 в месяц (примерно оклад доцента). Это было неплохо, но занимало массу времени, которое теперь я могла бы использовать гораздо лучше.

Пока я изучала с Кацом планетарные волны, никакой перспективы для себя я не видела, и эти физические проблемы, в которых требовалась теория чисел, рассматривала просто как личное везение. После разговора с Цаком стало ясно, что существует огромная часть физики, которая нуждается в методах теории чисел, а именно нелинейная физика. Т.е. работы – много. И Цак, один из лучших физиков в мире, хочет, чтобы я эту работу делала.

Представь себе, что тебе кто-то предлагает: если будешь целый день на компьютере играть, то получишь подарок. Что ты станешь делать? Того же самого хотела и я – как можно больше времени освободить себе для занятий физикой. Я больше не хотела шить и должна была немедленно найти какой-то способ зарабатывать, не отвлекаясь от любимого занятия. Это нам и сегодня не помешало бы, правда?

Тогда мне это удалось.

Пути судьбы иногда очень неочевидны. Тот самый Таро, который меня в 1986 году представил Кацу, к тому времени уже вернулся в Таллинн и работал в эстонской академии наук. Связи с русской академией и с Кацом он не терял и пытался наладить мои отношения с Кацом. Осенью 1988 года он организовал конференцию в Таллинне, на которую было приглашено много московских учёных. В том числе Кац и я.

Из идеи примирить меня с Кацом ничего не вышло, но конференция оказалась для меня со многих точек зрения очень полезной. Днём мы обсуждали научные проблемы, а по вечерам всегда находилось что-нибудь интересное. Эстония тогда боролась за своё отделение от России, мы видели множество политических демонстраций, разговаривать на улице по-русски было опасно, но английский помогал, были интересные поездки, был конкурс эстонской народной песни – в общем, время пролетело незаметно.

На этой конференции я познакомилась с одним московским океанологом по имени Кин. Он единственный приехал с женой, а я была единственная дама среди участников конференции, так что мы втроём много болтали. Главный вопрос был один – как заработать денег.

До перестройки их зарплат более или менее хватало на семью с двумя детьми. Она была биолог и работала в каком-то научном институте, он преподавал океанологию в университете и ходил летом в научные рейсы со своими студентами, что позволяло залатывать дыры в семейном бюджете. В 1988 году университет уже не имел денег на эти рейсы и Кин, следовательно, денег тоже не имел.

Обсуждались самые разнообразные методы заработать – перестройка развязала нашу фантазию в области коммерции. Я уже не помню, как именно астрология пришла мне в голову – свободный полёт фантазии может каждого далеко увести.

Первые два года перестройки сильно изменили нашу жизнь. Раньше советские люди про Бога знали только, что его нет. Теперь все религии были разрешены. Раньше лечиться можно было только в государственной поликлинике. Теперь всевозможные народные врачи свободно упражняли своё искусство. Шарлатаны тоже, которые, например, заряжали воду в стакане «хорошим электричеством», так что она становилась лучшим средством от всех болезней. Ты вот смеёшься, а ведь я тоже однажды воду зарядила и чуда ждала. После твоего рождения появилась у меня одна болезнь - мои ноги, которые когда-то столько комплиментов получали, начали опухать. И сегодня не знают врачи, что делать. «Хорошее электричество» тоже не помогло.

Такие вещи как астрология, гадание по руке, гадание на картах и проч. впервые за 80 лет опять вернулись к жизни. Таинственная русская душа всегда была полна предрассудков и веры в чудо. А исторические времена великих политических перемен всегда вытаскивали их наружу. Соответствующие примеры русской истории многочисленны и поразительно убедительны. Я была уверена, что астрологией можно много заработать, причём без большого начального капитала. Это было важно, так как капитала не было никакого, одни мозги. Кину идея понравилась и мы разработали простой план. Самым важным было найти астрологическую книжку, которая была бы хорошо структурирована и содержала бы лёгкие увлекательные тексты.

В коммунистические времена никакие книги по астрологии не писались и не публиковались. Старинные книги этого сорта были написаны скорее как учебники для того, чтобы выучиться на астролога и самому составлять гороскопы. Мне было понятно, что нам нужно что-то другое, а именно книга с готовыми текстами для каждой даты рождения. Сегодня ты можешь купить десяток таких книг в любой книжной лавке, но в начале перестройки это было просто невозможно.

Найдя такую книгу, нам оставалось бы только вбить текст в компьютер и написать маленькую программу, которая из общего текста выбирала бы соответствующие дате рождения кусочки. После чего нужно было сделать хорошую рекламу и рассылать гороскопы по почте всем желающим. И, естественно, приготовить кошельки побольше, чтобы собирать в них деньги. Тут я, кстати, ошиблась: когда через пару лет дело по-настоящему развернулось, то деньги – уже доллары, не рубли – хранились не в кошельках, а в коробках из-под каких-то приборов. Но вернёмся назад к началу.

Рекламу на радио и по телевидению я могла организовать без проблем и без денег, хоть это и выглядит невозможным. У меня были приятели среди московских журналистов и я знала, что хотя реклама и была уже очень дорогой, но ведущие программ не получали комиссионных и работали только за зарплату. Вся прибыль оседала в карманах начальников. Обещание составить бесплатные гороскопы для всех ведущих и их друзей и родственников приносило нам пару месяцев так называемую «скрытую» рекламу, а позже мы уже могли за неё сами платить. Компьютера и принтера, естественно, тоже ни у кого не было, но Кин мог по вечерам пользоваться университетскими. Нам нужна была только удача, чтобы найти подходящую книжку. Всё остальное было просто.

Помнишь ещё про эту Ли, которая сама имела четырёх детей и мне очень помогла на следующий день по возвращении из родильного дома? Так у неё был муж, Ицка, который тогда как раз интересовался астрологией. Это не означало, что он зарабатывал гороскопами какие-нибудь деньги – он вообще почти ничего не зарабатывал. Это означало, что у него были книги по астрологии и он их изучал. Так же как и твой отец, он предпочитал учение работе. Он был одноклассником твоего отца и свидетелем на нашей свадьбе. Прямо в загсе он пообещал нам составить наш свадебный гороскоп, но так до сих пор времени и не нашёл. Потеря, впрочем, не велика. Когда Ли ждала третьего ребёнка, он составил гороскоп на дату рождения будущей дочери. Дочь, однако, не родилась. Я уже не помню, была ли дата правильной, но двух мальчиков, двойню, его астрологические методы не предсказали. Это, впрочем, не говорит ничего особенного про астрологию – врачи двойню тоже не заметили, поскольку близнецы лежали точно друг за другом и ультразвуковой аппарат показал только одно сердце.

Вот к этому Ицке мы и пошли - в надежде найти подходящую астрологическую книгу. Это было прямое попадание! Сначала мы выслушали скучноватую лекцию о трудностях серьёзного астролога – где, например, найти хорошие астрономические таблицы для вычисления противостояния планет к солнцу и многое другое в том же духе. Но терпение наше себя оправдало. В конце беседы Ицка сказал, что у него есть одна развлекательная книжка для любителей и он может дать нам её на время. К нашей идее заработать астрологией денег Ицка отнёсся скептически. Он, однако, придерживался мнения, что всегда хорошо дать людям возможность узнать что-то новое. На этом основании мы книгу и получили.

Дверь
Я стала астрологом

Действительность превзошла все наши ожидания! Звёзды с самого начала были на нашей стороне. В этой книге было всё, на что мы надеялись, и ещё гораздо больше: там находились не только европейские гороскопы, но и китайские, и соотношения между ними тоже были описаны. Китайская астрология была тогда в России вообще не известна, и я лично увидела тогда китайские гороскопы впервые в жизни. Драконы и кролики, Год огненной обезьяны, Час собаки – как раз те новые волшебные сказки, которых требовала русская душа. Русская часть моей души это немедленно почувствовала и задрожала. Другая, еврейская, начала немедленно подсчитывать возможные барыши. Да им предела не было! Должна сказать, что умение распознавать приносящие деньги астрологические тексты меня ни разу ни обмануло. Позже, когда мы делали ежедневные, крестьянские, любовные, детские и прочие гороскопы, и уже имели несколько текстов на выбор, я их всегда просматривала и выбирала подходящие.

Итак, мы получили нашу книгу, а вместе с ней и некоторую техническую проблему. Книга была написана по-английски, и требовался профессиональный переводчик. Переводчик печатал перевод на пишущей машинке, а секретарша вводила по ночам этот текст в университетский компьютер. Программа, которая должна была по дате рождения выбирать подходящие части текста, была написана твоим отцом. Организовывал всё Кин.

Через два месяца наша команда, которая состояла уже из шести человек, подготовку закончила. Кин и я в качестве американских отцов-основателей (я полагаю, матери среди этих отцов тоже были), переводчик, секретарша и два школьных друга Кина, которые ему там и сям помогали. Позже один из них стал нашим бухгалтером, а другой основал нашу типографию и руководил ею. Секретарша получила свой гонорар и исчезла, поскольку в успех предприятия не верила. Переводчик распрощался с компанией несколько позже, уже прихватив с собой одну из типографских машин.

Через месяц стало ясно, что мы выиграли. Приходили сотни писем – и 12 рублей в каждом конверте. Иногда письма бывали очень смешные. Не все знали, что такое гороскоп и какое отношение к нему имеют все эти Девы, Львы и Стрелки. Однажды, например, автор письма хотел получить «гороскоп девы (можно женщины), которая руками у полу упирается». Мы послали ему гороскопы Девы и Рака.

Сотни писем превратились в тысячи, университетский принтер не справлялся, и пришлось искать типографию, где можно было бы печатать наши гороскопы. Огромные стопы напечатанных гороскопов лежали на полу в квартире Кинова семейства. Сыновья и бабушка раскладывали их по конвертам и относили мешки с письмами на почту. Через несколько месяцев были куплены два собственных типографских пресса. Прежде они работали в типографии ЦК ВЛКСМ и печатали труды классиков марксизма-ленинизма и советских политиков, теперь – наши гороскопы. Разницы прессы не заметили.

Типографские машины требовали места, снять бюро стоило денег, кто-то должен был на этих машинах работать и зарплату получать. Мы начали печатать книги. Я в этом уже почти не участвовала. Я получала 20 копеек за каждое пришедшее письмо, и моей единственной обязанностью было время от времени просмотреть новые тексты и выбрать подходящие.

Последний раз я приезжала в Россию всего на несколько дней осенью 1994 года. Наш бывший бухгалтер имел свой собственный банк – «маленький банчок», как он его называл – и делил своё время между Россией и Швейцарией. Наш бывший директор типографии имел теперь собственную типографию, собственный книжный магазин и модный литературный салон при нём, где авторы представляли свои книги. Кин был хозяином и главой астрологической академии, имел 40 сотрудников и тысячи студентов заочного обучения. Он как раз обсуждал с одной американской академией возможность уранять в правах дипломы обеих академий. Каждый занимался своим делом. Я тоже. Я наводила порядок в нелинейной волновой физике.

Мои 20 копеек за письмо – а потом только 10 – приносили много денег. Их было достаточно, чтобы без проблем прожить в Москве с 1988 по 1992 год, когда мы уехали из России. Не только без проблем, но и с удовольствием, что дороже. Жизнь была лихорадочная и бурная, цены были сумасшедшие, магазины пустые, рубль падал всё ниже и ниже, а доллар и немецкая марка стали в Москве единственными действующими деньгами. Но Обезьяны с Девами платили за всё – за еду, приносимую из ресторана, за книги, за поездки...

Теперь семья моя была обеспечена и я могла делать, что хотела. Что я сделала? Прежде всего, я купила себе кожаную куртку и замечательную фетровую шляпу.

Много лет мечтала я о кожаной куртке или кожаном пальто. Но эти вещи в России были всегда так дороги, что у меня никогда прежде не было никакой возможности их купить. Мои родители, конечно, могли бы, но моя мать всегда очень боялась меня избаловать. До перестройки кожаная куртка стоила 200-300 рублей, а средняя зарплата инженера была 150. Не думаю, что Карл Маркс со всеми своими теориями мог бы объяснить загадки советского ценообразования... Ergo, элегантная кожаная куртка.

А вот что была за проблема - хорошую шляпу купить, объяснить не так легко. Шляпы были не очень дорогие, но плоды советской лёгкой промышленности меня никогда не удовлетворяли. Ещё в школьные годы делали мы с моей подружкой Анной всё сами: платья, брюки, юбки, купальные костюмы, бельё, пальто, куртки, сумки и т.д. и т.п. Мы шили, вышивали, вязали крючком, вязали спицами. Любые ткани, натуральный и искусственный мех, кожа и замша – нас ничто не пугало. Неистребимая жажда красоты придавала силы и питала фантазию: из проволоки и серёг делали мы пуговицы, из старых отцовских брюк выкраивали модные юбки...

Самое главное для меня всегда был ансамбль. Красивая юбка или красивое платье не спасут, если всё другое не подходит. Я могла час смешивать разные лаки для ногтей, чтобы получить подходящий оттенок. Ансамбль должен был непременно включать так же обувь и шляпы, которых мы не могли сделать дома. Я имею в виду, что мы не могли сделать дома фетровую шляпу, поскольку шляпы из ткани, соломки и меха мы конечно делали. Хорошую итальянскую обувь можно было купить на чёрном рынке. Но не фетровую шляпу.

Обрядившись в новую куртку и новую шляпу и утолив таким образом самую острую потребность в красоте, принялась я за нелинейную физику. Бал и Наз обучали меня лично и по телефону. Телефонные разговоры из дома были тогда бесплатными – мы платили только помесячную плату. Часами отвечали они на мои вопросы и объясняли непонятное. Непонятного было много. Моим учебником были только что опубликованные научные статьи ведущих физиков. Вот это была работа! Я в них вообще ни одного слова не могла понять. Я ходила на студенческие курсы для физиков, чтобы выучить их язык. Но задачи, которые интересовали Цака, мне всё ещё кто-то должен был формулировать математически. Язык математики – это язык уравнений и их я умела решать. А вот чего я не умела, так это увидеть что-нибудь общее между всеми этими уравнениями, хотя с точки зрения физики все они описывали похожие волновые системы. До хрипоты обсуждали мы все эти волны, дисперсии, резонансы...

Ты в это время крутился под ногами и учился говорить. Когда мы с тобой в первый раз пошли в мой институт, ты решил немедленно обегать все углы и закоулки пятиэтажного здания и найти те самые волны, про которые мы столько разговаривали. Идея, что волны и те недоступные твоему пониманию формулы, которые ты видел повсюду дома, имеют что-то общее, не приходила тебе в голову.

Смягчить твоё разочарование удалось только Леви. Оп повёл тебя в подвальный этаж института и показал тебе огромную ископаемую рыбину с недоразвитыми ногами и зубами, которая была там выставлена в стеклянной витрине. Похоже, что это событие оказалось для тебя очень важным, и самого Леви называл ты с этого момента не иначе как «тот господин, который меня с рыбой познакомил». Слово «господин» было тогда новым для нас – раньше все мы были «товарищами», но ты им всегда свободно пользовался. «Кем ты хочешь стать?»- спросили тебя в 1990 году наши друзья из Германии. «Нормальным господином», - ответил ты спокойно.

Должна сказать, что такой интерес к живому существу – пусть даже к ископаемой рыбе – меня очень удивил и обрадовал. Обычно интересовался ты только автомобилями. Гулять с тобой приходилось в окрестности автостоянок или вдоль улиц с оживленным транспортом, ты определял в темноте марки автомобилей просто по звуку и даже свой любимый ананасовый сок с кольцами ананаса называл «колёсным соком». Первый в жизни комплимент, который я от тебя услышала, звучал так: «Мама, ты такая красивая, такая красивая, прямо как пожарная машина!» Даже Бога это не миновало. Наш первый разговор о Боге происходил по твоей инициативе (тебе было года три или четыре) и выглядел так:

Ты: Мама, у меня есть в детском саду один друг, Филипп, он носит крестик и верит в Бога.
Я: А ты знаешь, что такое Бог?
Ты: Конечно. Это что-то хорошее, что-то приятное, как машинный дух: он всегда здесь, но увидеть его нельзя и он всегда вверх идёт.

«Машинный дух» означал выхлопные газы.

Пока тебя знакомили с рыбой, я делала доклад. В нормальной ситуации ты должен был бы в это время находиться в детском саду, но у тебя почти два месяца не проходили ячмени на глазах и поэтому ты оставался дома. Это была единственная твоя болезнь за все эти 13 лет и она была очень тяжёлой. Шрамы на веках у тебя до сих пор остались. Лекарства не помогали, делать рекомендованное врачами переливание крови я не хотела, так как не могла найти в Москве одноразового шприца. Спасение пришло от Адлера, известного физика и моего тогдашнего коллеги. Увидев тебя в институте, он сказал, что может помочь. У его дочери были те же проблемы и он привез ей специальные таблетки из Америки. Адлер принёс таблетки и через несколько дней у тебя всё прошло. Это было просто чудом, что он тебя увидел – я не имела никакого понятия о том, что у Адлера есть подружка и тем более дочка, и мне никогда не пришло бы в голову разговаривать с ним о детских болезнях.

Твоё первое посещение моего института оказалось, таким образом, насыщенным важными событиями: тебя вылечили от болезни; ты узнал, что для некоторых людей волны и формулы – это одно и тоже; тебя познакомили с рыбой и твой интерес к технике уже никогда не был таким преувеличенным, как прежде. Вероятно потому, что рыба была больше тебя – ты тогда с уважением относился к разным большим штукам.

Работала я в основном дома и только раз или два в неделю ходила на какие-нибудь физические семинары. В конце 1989 года я организовала свой собственный семинар и очень радовалась, что иногда приходили туда и физики из других московских институтов. Официально Кац был моим научным руководителем, но я с ним не встречалась. Мирный договор, который Цак заключил с Кацом насчёт меня, включал следующие пункты:

1. Деньги за руководство получает Кац и остаётся, таким образом, официальным руководителем.
2. Первые две главы моей диссертации, сделанные под руководством Каца, считаются готовыми, и Цак лично обещает ему, что третья глава будет готова не позднее, чем в мае 1990, т.е. за полгода до окончания аспирантуры.
3. Цак лично не имел времени со мной возиться. Он был директором Института физики, но в Институте изучения океана тоже имел лабораторию, в которой работало человек 20. Моими фактическими руководителями назначались два сотрудника этой лаборатории – Бен и Сира, которые и должны были в случае необходимости общаться с Кацом.

Бен был известным специалистом по теоретической физике, а Сира – океанологом и, следовательно, разговаривал с Кацом на одном языке.

Этот мирный договор выполнялся очень хорошо до мая 1990 года. Я изучала различные волновые системы и получала результаты, аналогичные результатам для планетарных волн, я писала и публиковала статьи, я ездила на международные конференции - сначала в России, в потом и за границей. Гороскопы всё оплачивали. Я познакомилась со многими физиками из других стран и уже начала получать первые приглашения в иностранные университеты.

Я была недовольна.

Причину моего недовольства легко сформулировать, но не легко объяснить. Причина заключалась в том, что мне было абсолютно не понятно, почему все эти резонансные уравнения вообще удаётся решить. Дело в том, что каждое из них являлось уравнением в целых числах от многих переменных и общего правила для решения таких уравнений просто не существует. Иногда, для того чтобы их решить, требовались сотни лет и усилия лучших математиков мира. Некоторым специальным уравнениям посвящены целые книги. И это, когда речь идёт только о двух или трёх переменных. Мои же уравнения содержали по шести переменных и более и при этом с математической точки зрения не имели между собой ничего общего. Некоторые были рациональными, некоторые алгебраическими, некоторые трансцендентными. Никакого общего метода у меня не было, и я просто решала каждое уравнение с самого начала.

Всякий математик сразу скажет - так не бывает.

Только одно объяснение казалось мне более или менее удовлетворительным: конечно, что-то общее между этими уравнениями есть, просто я его не вижу, поскольку давно уже далека от «высокой» математики. Наверняка она давно умеет решать такие уравнения. И конечно, может сказать мне про эти уравнения гораздо больше, чем я сама знаю. Нужно идти к специалистам. Самым лучшим специалистом в России и одним из лучших в мире был Мани, но беспокоить его такими мелочами было неловко. Я могла бы пойти к своему университетскому научному руководителю Нестору, но боялась, что и для него эти мои вопросы окажутся слишком простыми и только покажут ему, как давно не занималась я настоящей математикой. Я решила сначала обсудить всё это с учениками Мани, которые почему-то всегда крутились вокруг меня в больших количествах.

Я обсудила свои уравнения с 7 или 8 учениками Мани. Ничего полезного или интересного я не услышала. Я пошла к Нестору. Он был очень удивлён моей проблематикой и сказал, что насколько ему известно, я являюсь единственной выпускницей кафедры, работающей по специальности. Он выслушал меня очень внимательно, результаты нашёл интересными и попросил копии моих статей. Он прочёл мне краткую лекцию с обзором последних теоретических результатов. Я была ему очень благодарна, но так же и очень обескуражена, поскольку впервые в жизни поняла кое-то неожиданное о своей любимой математике. Современная математика занимается собственно некоторыми интересными свойствами некоторых сложных уравнений, которые – я имею в виду уравнения – даже никто не выписывает явно (помнишь ещё крота вообще с его глазами вообще?). Если сравнить уравнение с яблоней, а его решения – с яблоками, то нынешняя математика говорит: предположим, что яблоня имеет высоту не более чем три метра, и длину веток не более чем полтора метра, тогда на ней находится не более чем 5.000 яблок. Может так оно и есть, но я хотела бы съесть своё яблоко, а эти теоретические результаты не дают возможности не только его найти, но даже хотя бы убедиться в его существовании. Слова «не более чем 5.000 штук» могут ведь означать также и «ни одного». «Высокая» математика, таким образом, до яблок ещё не дошла. Только до веток.

Нужно было идти к Мани. Неделю я набиралась мужества, чтобы ему позвонить. Я кратко изложила проблему и рассказала, что было сделано. Когда он услышал список математиков, с которыми я это всё уже обсудила, то сказал без лишней скромности: «Тогда Вам нужно ко мне». Мы договорились о встрече.

Это была не первая моя встреча с великим Мани. Впервые я видела его весной 1975 года. До разговора, правда, тогда дело не дошло. Я училась на втором курсе университета и должна была выбрать себе научного руководителя. Я собиралась заниматься теоремой Ферма, откуда следовало, что Мани должен быть моим руководителем. Я его никогда не видела и попросила кого-то мне его показать. «Да вот он идёт», - услышала я и быстро обернулась. По коридору шёл среднего роста человек немного похожий на индейца. Металлические пуговицы поблёскивали на тёмно-синем пиджаке.

Я остановилась как вкопанная. Лицо не подходило к пиджаку, пиджак – к университету, всё вместе – к величию Мани. Пока я разбиралась в своих чувствах, он ушёл.

Лучшее описание моих тогдашних ощущений услышала я много лет спустя от Бена. Я должна была делать доклад в институте и сразу же после этого бежать на открытие какого-то вернисажа. Поэтому я приоделась, хотя обычно носила только джинсы и свитера. Я писала на доске формулы для доклада, когда Бен и Адлер вошли в аудиторию, поинтересовались темой доклада, и Бен прокомментировал: «Хорошо же ты живёшь – задача от Цака, платье от Диора». Должна признаться, что платье было моего собственного производства, не от Диора.

Такой точной формулировки я в 1975 году не нашла, но с Мани разговаривать тоже не стала. Руководитель, которого я себе выбрала, Нестор, не был знаменитым или великим математиком, а был просто математиком. Он вот уже два года преподавал нам математический анализ, я его знала и он меня никогда не раздражал. Нестор всегда находился в равновесии с окружающим его миром и я ни разу не пожалела о сделанном выборе. Не знаю, как он. Я могу себе легко представить, что некоторые мои эскапады его раздражали, но он никогда не был слишком сердитым.

Помню однажды во время семестра уехала я на месяц в Ленинград. Моя школьная подруга, вместе с которой мы сшили столько красивых платьев, была тогда замужем и жила в Ленинграде. Я же пыталась там спрятаться от одной идиотской любовной истории. Ничего хорошего из этого не вышло, поскольку проблемы нужно решать, а не прятаться от них. Эта история, впрочем, меня ничему не научила и, обнаружив по возвращении в Москву новую проблему, я немедленно начала опять прятаться. Только теперь не в Ленинград, а в шкаф. А случилось это так. В Москве, в общежитии меня ожидали несколько записок от Нестора. Обычно мы должны были встречаться раз в неделю и обсуждать ход моей работы над курсовой. Теперь он волновался, куда я пропала.

Заботливый тон этих записок постепенно сменился на сердитый – естественно, ведь Нестор должен был в конце семестра подать в деканат отчет о моей работе, а он вообще не знал, жива ли я. Я была уже в Москве, идти к нему мне было стыдно, поэтому я и не ходила. Когда кто-нибудь приносил очередную записку, я пряталась в шкаф, а моя соседка по комнате объясняла, что ничего не знает.

Через несколько недель я наконец пошла к нему. Не помню, что я ему говорила. Врала, наверное. Конечно, пообещала сделать курсовую работу во время. Он успокоился, но нужно было придумать, что написать в отчете для деканата. Обычно там писали тему курсовой работы и, к примеру, что такие-то теоремы доказаны или такая-то проблема изучена или соответствующая литература прочитана. Мы же могли написать только тему, поскольку я во время этих своих игр в прятки почти ничего не сделала. Нестор нашёл поразившую меня тогда своей гениальной простотой формулировку, которая удовлетворила деканат и в тоже время не была абсолютной ложью. Может быть, это вообще не было ложью? Он написал: «Работа идёт по плану». А курсовая была готова в срок.

Всё это были дела прошлые, а теперь я ехала к Мани обсуждать свои «мелочи».

Вторая встреча с Мани оказалась гораздо более прозаической, чем первая. Я рассказала все результаты и задала все вопросы. Он подтвердил, что общего метода решать все эти задачи не существует, и что это на самом деле интересно, почему они все решаются. К сожалению, нельзя заняться сразу всеми интересными задачами – из-за недостатка времени. Он, впрочем, хотел бы видеть и мои будущие результаты. Мани изложил также, в каком направлении двигается современная математика, и объяснил мне, что последние математические книги и статьи, которые имеют дело с конкретными уравнениями, были написаны в начале века, и дал мне ссылки.

Великий Мани находит интересным! Великий Мани извиняется за недостаток времени! Я была так воодушевлена его реакцией, что прямо в автобусе по дороге от него к себе домой решила ещё одно уравнение. На этот раз от девяти переменных. Я немедленно ему позвонила, и он попросил меня послать ему письмо с решением. Его ответ – уже из Принстона – долго лежал у меня на письменном столе для вдохновения и через пару лет куда-то затерялся. Конверт храню я до сих пор. Есть в нём что-то от чистой математики...

Через несколько месяцев я поняла, наконец, что общего имели все эти уравнения. Физику. Я просто раньше этого не видела. А когда увидела, то оказалось возможным доказать теорему, с математической точки зрения совсем тривиальную, которая описывала, что общего имеют между собой все эти уравнения. А с точки зрения физиков означала эта теорема полную невозможность применения кинетического уравнения в рассматриваемых волновых системах. Я обнаружила неизвестные ранее свойства этих систем и их тоже описала.

Математическая теория таких систем была готова.


*


Глава 9. Картина мира, или
Почему моя диссертация не понравилась моему научному руководителю
Когда Кац в мае 1990 года увидел впервые мою диссертацию, он повёл себя точно так же, как и в 1988. Он кричал, он ругался, он брызгал слюной. Он сказал, что такую диссертацию ни в коем случае нельзя защищать в нашем институте, что его обманули, что это не только не геофизика, но и вообще не физика, а чистая математика, и т.д. и т.п. Кац обвинял во всём Сиру, поскольку другого козла отпущения не нашлось. Цак был для него всегда на недосягаемой высоте и в любом случае за границей. Бен давно куда-то исчез и Адлер сказал мне, что он теперь интересуется психологией и иудаизмом, а не физикой. Со мной разговаривать было бесполезно.

Чтобы понять, что случилось, мы должны, прежде всего, увидеть разницу между математической теорией, физической теорией и физическим экспериментом. Но сначала пример.

Три приятеля сидят в баре, пьют пиво и обсуждают достоинства молодой девушки за соседним столиком. Один говорит: «Крепкая, здоровая девица – будет хорошая мать и хозяйка в доме». Другой отчасти соглашается: «Ноги и вправду хороши». А третий восклицает в ужасе: «Да вы только посмотрите, какое у неё лицо злорадное!» Мы имеем три портрета одной и той же дамы, которые не только её показывают с разных сторон, но и самих художников. Первый вполне созрел заводить семью, второй хочет ещё порезвиться на вольных хлебах, а третий ищет взаимопонимания. Итак, настоящего портрета божьего создания у нас нет – сделать его было бы слишком трудно, если вообще возможно. Наши художники рисовали свои портреты точно так же, как Роден, который однажды на вопрос, как он делал свои скульптуры, ответил: «Беру кусок мрамора и отсекаю от него всё лишнее».

Точно так же, как Роден с мрамором и любители пива с девицей, поступает ученый с природой. Он любуется природой и видит, что прекрасный замысел Божий затемнён какими-то неважными мелочами и только поэтому скрыт от других людей. Он выбрасывает всё неважное и показывает миру свою картину мира, которая содержит только важные объекты – например, линии, имеющие только длину и не имеющие ширины; точки, вообще не имеющие никаких размеров; параллельные прямые, которые где-то, тем не менее, пересекаются, и прочие чудеса. Эта картина мира называется математической теорией.

Другой учёный сравнивает природу с математической теорией и немедленно видит, что все эти так называемые «важные» математические объекты в природе вообще не существуют и потому их-то как раз и следует выбросить. Нет в них никакой жизни. Или? Он добавляет в безжизненную математическую модель мира сантиметры, килограммы и секунды, выбрасывает всё ему ненужное и получает физическую теорию.

На сцену выходит третий, в грязном комбинезоне и с молотком в кармане, оглядывает подозрительно присутствующих и говорит: «Да все эти сантиметры и килограммы и измерить-то точно нельзя. Пила тупая, весы ржавые. Будем ставить эксперимент».

Численное моделирование, т.е. компьютерный эксперимент, занимает место между физической теорией и физическим экспериментом и тоже может оказаться полезным.

Весь этот путь я в своё время прошла. Но позже. А тогда имелась только математическая теория, в то время как Кац ожидал физической. Я была уверена, что моя теория является правильной и в физическом смысле, поскольку она такая простая и красивая, но научным доказательством это, естественно (?), не являлось.

Как там у нас было? Доказательство есть процесс передачи уверенности от человека, который ею обладает, человеку, который готов её воспринять.

В чём был корень зла, я так и не узнала – то ли я не могла свою уверенность передать, то ли Кац оказался не готов... Вот чем мне это зло грозило, я узнала сразу. Кац отказался давать отзыв на диссертацию. Этот отзыв был обязательным документом, без которого нельзя было защищаться. Не важно, плохой или хороший, но отзыв официального научного руководителя должен был иметься в наличии. В письменной форме.

Ситуация была мне хорошо знакома, поскольку лет за 20 до того моя мать имела точно такие же проблемы со своим научным руководителем. Я уж не знаю, какую диссертацию он от неё ожидал, но получил он «Физико-химические методы анализа ванадия V». Тогда испортила всё как раз физика. Моя мать использовала методы электроскопии, магнитного резонанса и проч., которые теперь яляются частью обязательных университетских курсов для химиков, но тогда оказались для её научного руководителя чем-то неизвестным и «не химическим». Её научный руководитель профессор Петраш был человеком старым, известным и не боялся говорить то, что думает. Он заявил, что не может дать отзыва, поскольку он в этой диссертации ничего не понимает.

Моральное удовлетворение, которое моя мать от этой истории получила, обошлось ей довольно дорого: защищаться пришлось не в своём институте, а в гоморском университете, без руководителя, и одна только процедура отказа от научного руководителя длилась несколько месяцев.

Мне больше повезло.

Цак вернулся в Россию, и всё как-то устроилось. Деталей я не знаю, а слухов повторять не хочу. Для меня это выглядело просто: Кац подошёл ко мне, сказал, что отзыв напишет, и что Цак интересуется, почему я не прошу его, Цака, взять меня после аспирантуры к себе на работу. Или у меня есть планы получше?

Я думала, что сердце моё разорвётся от радости! Понимаешь, малыш, это была очень редкая ситуация в моей жизни, когда я не строила никаких планов. Естественно, мне попасть на работу к Цаку не было никакой возможности – известные профессора ждали места годами. О том, чтобы делать что-нибудь другое, я даже думать не хотела. Будущего у меня не было и жила я сегодняшним днём. Как и сегодня...

Тогда жизнь вдруг превратилась в сказку: до этого я с Цаком только несколько раз разговаривала. Теперь мы будем с ним вместе работать!

Откуда ни возьмись, образовалось место для меня – один профессор уплыл на институтском исследовательском корабле в Америку, да там и остался. На его место взяли меня.

Оппоненты тоже нашлись без всяких проблем – математик Леви, который тебя когда-то с рыбой познакомил, и океанолог Пели, который мне ещё год назад на какой-то конференции сказал про мои результаты: «Кац будет очень сердиться». Я смеялась.

Отзыв научного руководителя превзошёл все границы краткости и кроме обязательных фраз состоял, кажется, из одной фразы: «В работе проявила большую самостоятельность». Учёный совет проголосовал единогласно. Я стала кандидатом наук.

Цак не присутствовал на защите – как раз в этот день великий Мани избирался в русскую академию наук. Проголосовав за Мани, Цак появился минут на двадцать вечером на моём банкете в ресторане и прямо там подписал моё заявление о приёме на работу. Я стала счастливейшим кандидатом наук в мире!

Интересно было бы как-нибудь сообразить, что собственно происходит со всеми этими прекрасными человеческими мечтами, когда они вдруг выполняются. Может, просто не подходят они друг к другу – мечты и человеческая жизнь. А может человек не в состоянии понять, чего он сам хочет? Вспомним хотя бы историю фригийского царя Мидаса, который попросил богов выполнить одно-единственное его желание – чтобы всё, до чего он дотронется, превращалось в золото. И боги выполнили. После того, как его жена, дочь и венский шницель превратились в золотые скульптуры, стало понятно, что свои мысли нужно точнее формулировать.

С моими мечтами тоже всё пошло вкривь и вкось. В январе 1991 я поступила к Цаку на работу, а уже в декабре 1992 уехала из России. Цак был почти всегда за границей. Жизнь в России сильно переменилась за эти два года. Продукты питания практически исчезли зи свободной продажи, их нужно было доставать. Свежих яиц нельзя было больше и в ресторане купить, т.к. предприятиям общественного питания запретили продавать необработанные продукты. Государство разрешало мне теперь есть только варёные яйца. Чтобы купить сахар, нужно было получить сначала специальный талон – норма составляла 2 кг в месяц, затем найти магазин, в котором в данный момент сахар продают, и несколько часов простоять в очереди. Если ты в каком-то месяце не сумел этого сделать – что ж, не повезло. Талон просто пропадал, поскольку на каждый месяц талоны были новые. Некоторые товары – например, туалетная бумага – исчезли бесследно, другие, как хлеб, иногда вдруг опять появлялись...

Наши друзья из Германии, Герд и Моника, навестившие нас в конце 1990 года, не веря своим глазам, снимали на видео абсолютно пустые витрины магазинов. Весёлый анекдот того времени: человек заходит в магазин и спрашивает: «У вас случайно нет мяса?» «У нас нет рыбы», отвечает продавщица. «А мяса нет в магазине напротив». Монике как-то захотелось сьесть апельсин. Постепенно цена, которую Герд готов был за один апельсин выложить, дошла до 10 немецих марок. Но апельсин мы в тот день так и не нашли.

Месячная зарплата кандидата наук колебалась от 5 до 15 американских долларов в месяц в зависимости от стажа работы. Один банан стоил 2 доллара. Государственные газеты оценивали минимальный прожиточный уровень в 20 долларов на человека – только простая еда, без жилья, транспорта и таких роскошеств как апельсины, бананы или мясо. Астрология с каждым месяцем приносила всё меньше, так как дела шли хорошо уже и без меня, а фиксированной доли в прибылях я за собой не закрепила. В учёных новая Россия не нуждалась, а нуждалась совсем в других людях. Продавщица в частном мебельном магазине получала 450 долларов – зарплата плюс комиссионные, работница частного туалета – 200 долларов. Сколько получали собственно дельцы, не знает никто.

Как всегда в России в так называемые исторические времена опять поднялась волна антисемитизма: в газетах, по телевизору и даже в детском саду говорили теперь о жидах, которые «Россию и нашего Христа» продали. Ты как-то спросил меня, что всё это значит. Я что-то ответила, но в голове была пустота и только старая шутка, как заезженная пластинка, повторялась там вновь и вновь.

Приходит еврей к раввину и говорит: «Раби, осталось только две курицы – одна чёрная, другая белая. Какую резать?» Раввин медленно перелистывает Тору и отвечает: «Таки ехать всё-таки надо».

Уехать было не легко, но уже возможно.

Съездить за границу из советской России было сложным мероприятием. Прежде всего, нужно было получить разрешение. Эта процедура была во многом схожа с процедурой защиты диссертации, но были и свои нюансы. Хочешь провести недельку в Польше – выучи-ка сначала её политическую структуру, все партии с целями и программами, роль Польши в общей политической ситуации и в дружной семье социалистических государств, политическую ситуацию в мире и т.п. Эти и многие другие вопросы обсуждались с тобой на специальном заседании парткома твоего предприятия. На заседании решалось, можно ли разрешить этому конкретному человеку тревожить важные государственные органы своим запросом на выезд. Или пусть пока тут посидит.

Помню, как я сделала ошибку во время этого обсуждения: сказала «варшавский пакт» вместо «варшавского договора». Это была катастрофа: советские средства массовой информации использовали только выражение «варшавский договор», слово «пакт» в этом контексте можно было встретить только в антисоветских газетах или в диссидентской среде. По крайней мере, так считали официальные лица. Где я его подхватила, я и сегодня не знаю – скорее всего, в трамвае или в магазине. Политикой я не интересовалась и газет никаких не читала – ни советских, ни антисоветских.

Как сейчас стоит у меня перед глазами эта картина: человек 10, сидящих за длинным столом, и ослепительно яркое солнце, которое светит из окон прямо мне в глаза. Слова «варшавский пакт» пронеслись по комнате как ураган, смертельный для всего живого. Опасность можно было, казалось, потрогать рукой, ощутить кожей. Речь шла уже не о какой-то поездке, а, по крайней мере, о месте работы. А то и о большем...

Я едва ноги унесла! Но в такие моменты голова моя работала всегда очень быстро и находила неожиданные решения. Я немедленно изменила тему. Я сказала, что устала, поскольку работа у меня очень трудная, и что сама не знаю, что говорю. И начала рассказывать про свою работу.

Работала я тогда в группе математиков, которые по заданию министерства гражданской авиации должны были оптимизировать работу одного крупного московского аэропорта. Для начала мы составляли математические модели различных служб аэропорта. А все эти люди, которых судьба заставила расспрашивать меня про варшавский договор, были не только партийными функционерами, но так же и специалистами, которые пытались хорошо делать свою работу. Математические модели были для них делом бессмысленным.

Почему? Вот тебе пример. Один математик разработал оптимальный алгоритм движения тележек с багажом. Этот алгоритм включал, в частности, и такую возможность - багаж двух разных рейсов везти в здание аэропорта на одной тележке. Если рейсы примерно в одно время прилетают. В первый же раз, когда этот алгоритм был применён, багаж двух рейсов немедленно перепутали, и эту мешанину развезли по двум разным залам огромного аэропорта. Только ответы на письма разгневаных пассажиров, которые в течение нескольких часов не могли разыскать свои сумки и чемоданы, заняли несколько недель. Экономия времени, которую соответствующая часть алгоритма должна была принести, составляла примерно 40 минут.

Один хороший математик, ученик Мани, сказал как-то в похожей ситуации, что «данная отрасль промышленности не созрела ещё к использованию математики», и больше уже ничего не делал. С точки зрения чистой математики, алгоритм был оптимальным.

Я же никогда не любила бессмысленных занятий. Если мне какая-то математическая задача казалась просто красивой, это было достаточным основанием, чтобы ею заниматься. Но решая практическую задачу, я хотела видеть, как мои результаты функционируют на практике.

Краткое описание моего первого алгоритма оптимизации одной из форм обслуживания самолёта рассмешило всех присутствующих. Трудная история моих попыток разобраться в реальной ситуации, вызвала понимание и симпатию. Описание алгоритма, который включал не только математику, но также человеческий фактор и технику безопасности, было внимательно выслушано. Все присутствующие давно забыли про сложные вопросы международной политики и перебивая друг друга рассказывали мне о своих проблемах, которые неотложно требовали помощи одной находящейся неподалёку дамы-математика...

Когда они все в первый раз засмеялись, я поняла, что выиграла. Это была моя единственная поездка за границу – Польша, 1979 – в советские времена.

Основным долгом советского человека за границей было тогда защищать достижения социализма. Делать это, очевидно, следовало по-русски, поскольку знание иностранного языка для желающего выехать было большим минусом. Имеющиеся за границей родственники делали путешествие невозможным практически навсегда. И другие самые неожиданные факторы могли перевесить чашу весов.

То, что однажды случилось с моим отцом, просто смешно. Он уже не раз бывал за границей в командировках и вдруг перестал получать разрешения на выезд. Нормальный человек сидел бы себе в такой ситуации тихо и надеялся бы, что ничего худшего не произойдёт. Мой же батюшка, правоверный коммунист, пошёл в первый отдел своего института и попросил какого-то приятеля выснить, что случилось. Тот пообещал. Через несколько недель стало ясно, что запрет поступает непосредственно из Москвы. Ещё через несколько месяцев, когда выяснилась и причина, мы не знали, плакать нам или смеяться.

Моя московская бабушка была всегда женщиной шикарной, привлекательной и до самой смерти имела множество поклонников. В тридцатых годах жила она со своим первым мужем, моим дедом, в Монголии, где он работал советским военным атташе. Там-то и завоевала она своей красотой сердце одного майора лётных войск. В 1937 или 1938 дедушку расстреляли, а она уехала в Россию и про майора забыла. Прошло почти тридцать лет, прежде чем они опять встретились – на каком-то правительственном мероприятии для партийных боссов и артистической интеллигенции. Бабушке было за 50, бывшему майору и нынешнему маршалу – под 70, но ведь старая любовь не ржавеет, правда?

Маршал оказался человеком решительным и немедленно вознамерился писать мемуары. С бабушкиной помощью по части литературы, естественно. В гости он приезжал всегда на трёх машинах, так как советский маршал в мирное время без охраны и вздохнуть не мог. Несколько часов, которые длился каждый визит, охрана стояла вокруг всего дома... А для моего отца означал этот цирк запрет на поездки за границу.

Ты не видишь связи? На самом деле, всё очень просто: а ну как забудется маршал и расскажет бабушке какие-нибудь военные или государственные тайны, а ну как упомянёт она в разговоре с моим отцом, её зятем, что-нибудь «ненужное». Тут-то эти ужасные капиталисты, у которых единственная цель жизни – советские секреты разузнать, и вытянут из него все эти тайны. Пусть лучше в России остаётся.

История закончилась с течением времени смертью маршала, но мой отец долго страдал от этого запрета.

В перестройку всё это изменилось к лучшему, но проблемы с получением паспортов для выезда за границу, а также выездных и въездных виз ещё оставались. Дело в том, что в России всегда было много разных типов паспортов: для внутренних поездок, для поездок в социалистические страны, для поездок в капиталистические страны, для поездок в развивающиеся страны, для частных поездок, для поездок в командировку, разовые, многоразовые, для дипломатов, для работников ООН, для моряков и наверняка для кого-нибудь ещё. В обращении были паспорта зелёные, синие, светло-красные, тёмно-красные, коричневые... В начале 1991 нужно было иметь много фантазии и решительности, чтобы организовать себе поездку за рубеж, а в конце 1992 можно было в любом частном бюро путешествий за 40 долларов получить соответствующий паспарт всего за три дня.

Моя первая поездка за границу из новой России заслуживает, пожалуй, особого упоминания. У меня было рабочее приглашение в лиссабонский университет, был паспорт для частной поездки и не было выездной визы. Португальский консул, не видевший никакой разницы между советскими паспортами, выдал мне рабочую въездную визу. Московские пограничники иностранных языков не знали и не могли, таким образом, заметить это безобразие – рабочую визу в частном паспорте. В этом я была уверена. Оставалось только получить где-нибудь выездную визу в Португалию. Вот это-то и оказалось абсолютно невозможным.

Получить выездную рабочую визу я могла только через свой институт. А я уже получила запрет на выезд на конференцию в Германию. Свежеиспечённый кандидат, ни одной заграничной командировки в какую-нибудь проверенную страну типа Болгарии или ГДР - и сразу в Португалию, на целых пять дней? Нельзя, заявил новый директор института. Что вообще было делать во времена, когда ГДР больше не существовала – вопрос отдельный.

Частную выездную визу я могла бы получить в милиции, но для этого нужно было иметь частное приглашение, которого у меня не было.

Один студент из папиной лаборатории предложил свою помощь. Его подружка работала в каком-то бюро путешествий и он считал, что ей удастся получить для меня визу. Единственное, что она получила, была частная выездная виза в ПР. Это «ПР» означало Польскую Республику. Я решила, что мои шансы достаточно высоки, чтобы рискнуть. В конце концов, Португалия ведь тоже Республика.

Я купила билет в Лиссабон, написала в таможенной декларации страну назначения «ПР» и подошла к таможеннику. Некоторое время он молча рассматривал мой паспорт и таможенную декларацию, очевидно пытаясь понять, что это за страна такая - ПР. Наконец он попросил мой билет, прочёл по слогам: «Лис – са - бон», - и радостно воскликнул: «Португальская республика!» Очень довольный результатом своих мысленных усилий, он даже не заглянул в мой багаж и немедленно поставил штамп мне в паспорт. Я за всё это время не произнесла ни одного слова, так что врать не пришлось. Пограничник же проверял только соответствие между билетом и выездной визой. Они – соответствовали, и я улетела в Португалию.

Поездки в Германию, Голландию, Австрию, Англию и др. было уже легче организовать. Иногда с нарушениями, иногда без. Всё менялось так быстро, что разрешение на выезд в Голландию на два месяца я получила уже в своём институте. Я тогда просто правильно воспользовалась обстоятельствами.

Был август 1991 года, с 1 ноября я должна была приступать к работе в Голландии, и у меня не было пока даже никакой идеи насчёт того, как получить соответствующую выездную визу. Как-то утром разбудил меня очень ранний телефонный звонок, я сняла трубку, услышала голос Леви и пошутила сердито: «Ну что там ещё случилось: война или переворот?» «Преворот»,- ответил Леви. Когда я наконец достаточно проснулась, чтобы понять, что он не шутит, то немедленно решила увидеть всё собственными глазами. Но сначала мы попытались дозвониться до каких-нибудь друзей за границей и получить от них факс с приглашением. Частные паспорта у нас были и с приглашением на руках мы могли бы попробовать выехать из России. Первый, до кого мы дозвонились, был один австрийский коллега твоего отца, который и пообещал организовать всё как можно быстрее. После этого я строго велела вам с папой сидеть дома и дверь никому не открывать и ушла.

Метро работало, и я поехала в центр. Войска, танки и множество гражданских лиц заполняли улицы.

Центральный телеграф работал, даже отдел для международных телефонных переговоров и факсов.

Общественный транспорт работал как в обычный день.

Мосты через реку не были перекрыты.

Всё это выглядело как-то несерьёзно.

Похоже на то, что эти партийные функционеры слишком заняты были своими карьерами и переворотами, чтобы читать труды Ленина. А ведь каждый советский школьник - и каждая школьница – должны были изучать эти труды, так же как и устройство оружия, и стрельбу. Ленин описал однажды подробно, шаг за шагом, как нужно устраивать военный переворот. И миллионы людей узнали на собственной шкуре, насколько хороша была его метода. Следуя Ленину, путчисты должны были, прежде всего, занять мосты, вокзалы и телеграфы, чтобы перекрыть все возможные связи между людьми. И этого не было сделано!

Мне пришла в голову идея: а нельзя ли использовать эти беспорядки себе на пользу? Я поехала в институт.

Пятиэтажное здание института напоминало «Летучий Голландец». Якорь, как всегда украшавший главный вход, последним штрихом кисти великого мастера завершал картину. Я увидела пустые коридоры, пустые комнаты и неподвижных людей с застывшими лицами на первом этаже института, где находилась дирекция. Людей было немного, но для меня – достаточно, поскольку мне нужны были только директор и его секретарша. Я написала официальное заявление с просьбой направить меня в командировку в Голландию на два месяца и пошла в дирекцию.

Каждый день директор подписывал документы, которые в специальной папке приносила ему его личная секретарша. В нормальной ситуации она просто не взяла бы у меня такое наглое заявление, но в тот день она просто положила его в папку, не глядя. Когда через полчаса я заглянула к ней опять, моё заявления было уже подписано. Командир «Летучего Голландца» в тот день тоже подписывал всё, не глядя. Или только заявления о поездках в Голландию?

При наличии подписи директора, все другие процедуры, хотя и длились три месяца, проходили почти автоматически.

Окрылённая своим успехом, я приехала домой и обнаружила, что твой отец трудов Ленина тоже не забыл. Обнаружив, что через несколько часов после начала путча телефон всё ещё работает, он понял, что можно немного прогуляться и посмотреть, что к чему. Вы дошли до ближайшего продуктового магазина, увидели там один танк, и ты лично разговаривал с танкистом – тебе хотелось узнать, зачем к танку привязано бревно. Оказалось, что оно может здорово пригодится, если танк где-нибудь застрянет. Обогащённые этим жизненным опытом, вы вернулись домой.

Через несколько дней всё успокоилось, и жизнь потекла как обычно. Я часто ездила за границу, твой папа тоже ездил несколько раз, ты оставался с одним из нас или с бабушкой и дедушкой. Я ожидала первого приглашения на достаточно длительный срок, чтобы уехать из России. Такое приглашение, в один голландский Институт геофизики, я получила летом 1992. Теперь всё выглядело просто чудесно: я могла там продолжать заниматься своей теорией, а так же численным моделированием соответствующих волновых процессов в атмосфере. Денег – примерно 25.000 $ «чистыми» на год – было предостаточно, Голландия со своими цветами, велосипедами и пазлами была для меня чуть ли не землёй обетованной, а опыта в получении паспортов и виз у меня хватало.

Мне следовало бы чувствовать себя очень счастливой.



*


Глава 10. Побег, или
Долги, которые не следует платить
Счастливой я не была.

Как автомат делала я всё, что нужно было делать: паспорта и визы на всех; укрепление окон, балкона и дверей нашей квартиры, которая по крайней мере год будет пустовать; получение водительских прав; ещё что-то. И при этом не знала, в состоянии ли я вообще уехать из России.

К тому времени мы с твоим отцом были десять лет женаты, и уже несколько лет он был для меня только больным ребёнком, о котором я всегда должна буду заботиться. От всей души хотела бы я ему помочь, но моя единственная тактика – его от всего защищать – ни к чему хорошему не привела. Только к плохому.

Список всех его страхов – и раньше-то бесконечный – теперь удвоился, а ещё к каждому пункту списка добавилась агрессия. Раньше как было?

Идёт дождь. Какой ужас! Можно простудиться и умереть.

Идёт снег. Какой ужас! (Смотри выше.)

Экзамены. Какой ужас!

Кошки...

Все старые страхи были на месте, но к каждому пункту добавились а) новый страх: а вдруг я рассержусь на него за то, что он боится? и б) агрессия: почему я не предотвратила все эти ситуации, которых он так боится? Дождь, например...

Все эти мелкие страхи окутывал коконом один огромный страх – потерять меня. Ему под пару была огромная агрессия - против всего, что могло бы меня от него увести. Кто же тогда будет его защищать?!

Ты спрашиваешь, что это такое было, что могло меня увести? А просто всё. Новое платье – кто-нибудь в меня влюбится и уведет. Новая научная статья – то же самое. Прогулка с тобой – то же самое. Этот список был заполнен всеми мыслимыми и немыслимыми моими занятиями. Это означало, что любое моё занятие автоматически стало преступным деянием, вызывало направленную на меня агрессию и соответствующие запреты. Для обоснования некоторых запретов, требовалось много фантазии, но фантазии у него всегда хватало. Например, запрет идти в церковь обосновывался так: только проститутки ходят в церковь – им нужно свои грехи замаливать. Приличной женщине в церкви делать нечего.

Изучение физики по телефону вызывало массу проблем. Твой отец был всегда рядом, слушал не только меня, но и голос в телефонной трубке, пытался комментировать. Эти комментарии меня бесконечно раздражали, так как современной нелинейной физики он не знал и просто цитировал что-нибудь, прочитанное двадцать лет тому назад в «Детской энциклопедии». Однажды, будучи по горло сыта этой проклятой ситуацией, я взяла свои бумаги, ручку, телефонный аппарат и закрылась от него в ванной комнате. Помнишь ещё нашу микроскопическую московскую ванную? Я сидела там на полу скрючившись и обсуждала нелинейные волны, пока меня не вырвало. Я извинилась, повесила трубку и позвала его, поскольку одна я даже встать не могла. Он мне помог и сказал, что он точно знает, чем я тут в ванне занималась. Телефонным сексом. Несомненно.

Я не знаю в точности, что такое телефонный секс, но хотелось бы верить, что это занятие приносит людям больше радости, чем мне эта история.

Был и ещё один фактор, который очень мешал мне работать. Твой отец хотел быть соавтором во всех моих статьях, поскольку на самом деле он-то и получил все результаты. Ход его мысли был очень простой. В 1986 году собирался он с Таро программировать за меня кинетическое уравнение. Слава Богу, эта программа не понадобилась, поскольку она так никогда и не была написана. Слишком сложно. Но время от времени писал он для меня программы в 20-30 строк, поскольку единственный доступный нам компьютер находился у него в институте. И получал от меня благодарности за программирование во всех статьях. Однажды мне понадобилась точная формулировка одной теоремы из теории групп (есть такая часть математики) и он её нашёл. В тот раз я поблагодарила его «за полезные научные обсуждения». Поначалу он много помогал мне с переводом моих статей на английский язык.

Всех этих благодарностей было недостаточно. Он хотел быть соавтором, поскольку ничего сложного или интересного, кроме программирования, он в этих статьях не видел. Мне в сущности было всё равно, будет он соавтором или нет. Единственная проблема заключалась в том, что жили мы не на необитаемом острове. Что я должна была говорить моим коллегам и настоящим соавторам? Что это был для меня единственный способ хоть чуть-чуть семейные скандалы уменьшить? Мне было стыдно. Я пыталась привлечь его к совместной работе, но безуспешно. Он не видел никакой необходимости, что-нибудь из физики выучить. Зачем? Моим единственным занятием был телефонный секс, понятное дело, а все результаты были и так им самим получены. Что вообще за штука такая, эта физика? Слово «физика» превратилось в ругательное.

Сколько страхов я натерпелась, когда ему приходилось встречаться с моими коллегами! Он вполне мог вмешаться в профессиональную беседу, основываясь на полученных из детской энциклопедии сведениях. Дома он это часто делал. Первые 30 или 40 минут моего банкета после защиты диссертации единственной моей мыслью было, как помешать ему включиться в общую беседу, которая естественным образом крутилась вокруг физики. Слава Богу, обошлось: он быстро напился, а в этом состоянии его всегда интересовали другие вещи.

В сущности, алкоголь и разные успокоительные таблетки были для него обычным способом уменьшить все эти страхи. Горы таких таблеток валялись вечно в доме и доставались по большей части через знакомых психологов. Он делал «коктейли» - специальная комбинация таблеток запивалась чем-нибудь алкогольным. Он изготавливал какие-то порошки сам, прямо на кухне – у нас дома была целая химическая лаборатория. Химия с детства была его любимым занятием, за спиной родителей он покупал химикалии, которые детям не продавали – по рецептурной книге для ветеринаров сам выписывал себе рецепты и ставил на них личную печать отца. Про его многочисленные химические эксперименты дома и на даче, которые продолжались до самого поступления в университет, рассказывал мне и он сам, и его родители. Он, конечно, хотел быть химиком, но родители не разрешили. Слишком опасно.

Как бы опасно это не было, химии он не боялся, хотя и делал иногда действительно опасные вещи. Динамит, например.

Теперь он делал свои порошки, а иногда и спирт – во время сухого закона. Химические и медицинские справочники и энциклопедии были десятками разложены по всему дому. Как только он начал работать в своём институте, то немедленно записался в медицинскую библиотеку, что, вообще говоря, являлось делом непростым и доступным только специалистам. Но ведь врачи тоже нейроны изучают, правда? Я пыталась всё это прекратить. Безнадёжно. Он боролся так, будто речь шла о его жизни и смерти. Может, так оно и было. Когда я впервые привела его к психиатру, тот сказал мне после беседы с ним: «Я вообще не понимаю, как он до таких лет смог дожить без лекарств». Твоему отцу было тогда 35 лет и все 10 лет, которые я его к тому времени знала, он никогда без лекарств и не жил. Когда он переехал в Австрию, соответствующие лекарства доставать стало практически невозможно. Делать на кухне тоже – без химикалиев, без химической посуды, без всех этих книжек с детальным описанием синтезов. Теперь упор перешёл на алкоголь. Его он тоже не боялся.

Чаще всего мне было легче делать то, чего он хотел. Шаг за шагом оставила я почти все нормальные человеческие дела, занятия и хобби. Только за мою работу и за свободу читать книги я всё ещё боролась. В вопросы воспитания детей он никогда не вмешивался.

Танцевать, конечно, было больше нельзя. А как я любила танцевать! С шести лет я ходила в балетную школу, потом ещё два года занималась народными танцами. Лет с четырнадцати я ходила на дискотеки, по крайней мере, раз в неделю, независимо от того, училась ли в школе, в университете или уже закончила университет. Я часто танцевала дома одна, просто, если настроение было хорошим. Теперь всё это осталось в прошлом.

Моя красивая одежда сменилась постепенно на джинсы, свитера и кроссовки. Я этого даже не заметила – у меня были дела поважнее. Ты заметил и сказал мне как-то: «Мам, можешь ты как-нибудь надеть платье и туфли на каблуках и придти за мной в детский сад. Я хочу, чтобы все видели, какая ты на самом деле красивая». Я смеялась.

Когда кто-то из моих коллег по работе спросил меня вежливо 10 декабря 1990 года, что я собираюсь надеть на свою завтрашнюю защиту, я больше не смеялась. Сначала я, не думая, просто показала на себя – на мне были джинсы и мой любимый красный свитер с Микки Маусом. После чего я выслушала лекцию об уважении к членам Ученого совета и поехала домой. Полночи я шила себе юбку, поскольку у меня ни одной не было. Белая блузка с золотыми пуговицами, которую мне за пару месяцев до того подарила Моника и которую я ни разу не одевала, пришлась как раз кстати. Что за обувь на мне была, я не помню. Неужели кроссовки?

Множество запретов относилось к книгам, которые я читала. Основное требование твоего отца состояло в том, что всю информацию я должна получать только от него. Естественно – в каких-нибудь не тех книжках я могла бы нахвататься не тех идей, например, что не должна его защищать. Ужас! Религиозные книги представляли собой особую цель для нападок. Теперь я нахожу результат этой борьбы очень интересным: он цитировал Библию, Тору, Коран, книги различных христианских, буддистских, индуистских, таоистских и конфуцианских философов. И комментировал, понятно. Поначалу я пыталась с ним что-то обсуждать, но впоследствии оставила это бессмысленное занятие и комментарии просто игнорировала. А вот цитируемые тексты выслушивала внимательно.

Интересно отметить, откуда он всё это знал. У его родителей – так же как и у моих - в жизни не было ни одной книги такого рода в доме. Но жили они в Москве и имели билет в Ленинскую библиотеку. Коммунистическая система официальных запретов на чтение тех или иных книг была очень сложно устроена. Нормальному человеку нельзя было, к примеру, религиозные книги читать, а преподавателю научного атеизма, который мы все учили в школах и в университетах – нужно. Даже мелкие партийные деятели имели гораздо больше прав читать, чем простые смертные. Были книги, которые не выдавались на дом, а только в читальном зале. Были читальные залы, в которых можно было читать, но нельзя было делать никаких заметок. В такие залы не разрешалось брать с собой бумагу и карандаш. Были... Было много чего. Коммунисты высоко ценили силу печатного слова.

У твоей бабушки никогда не было времени самой ездить в библиотеку. Если ей необходима была какая-нибудь ветеринарная книга, она посылала за ней своего сына, твоего папу, со своим читательским билетом. А читательский билет профессора давал много прав. С помощью этого билета он прочел множество книг, исходя просто из старинной человеческой идеи о том, что запретный плод сладок. Если бы твоя бабушка увидела список книг, которые на её имя брались в Ленинской библиотеке, её бы удар хватил. А каким наказанием это грозило бы твоему отцу, я даже не представляю. Слава Богу, такая мысль ни разу не пришла ей в голову.

Один из перых наших скандалов, касающихся моего чтения, относился к книге „The Great Divorce“, написанной английским писателем и философом Clive Lewis. Я получила от Ицки очень плохую копию совсем не плохого перевода этой книги – такие книги были запрещены и циркулировали неофициально. Эта книга привела меня в изумление, и я хотела немедленно обсудить всё с твоим отцом. Единственым результатом этих попыток поговорить про книгу было осознание поразительного факта – у меня больше не было права читать то, что я хочу!!!

Ты мог бы решить, что при жизни в России я должна была давно привыкнуть к такой ситуации. Я не привыкла. У моих родителей была довольно неплохая домашняя библиотека классической литературы, тысячи на полторы книг, и никогда я не слышала, что я для той или иной книги слишком мала. Это просто никого не интересовало. Я читала всё подряд и решала сама, что мне подходит, а что нет. Религиозных и официально запрещённых книг там не было.

Позже, уже при жизни в Москве, когда я начала читать книги Кёстлера и Орвелла, а также разные религиозные книги, мой отец очень сердился. Он, однако, никогда не пытался говорить со мной с позиции силы и просто запретить мне читать. Может быть, чувствовал сам, что позиция слабовата? Он пытался меня переубедить, он пытался передать мне свою точку зрения, свою картину мира. Но если находил это полезным, мог не моргнув глазом сам использовать библейские тексты как аргумент в свою пользу. Когда я объяснила ему осенью 1982 года, почему я свою мать не хочу больше видеть, он немедленно заявил: «Ты любишь Библию читать, а там написано – не судите и не судимы будете». Я ответила, что я не собираюсь судить, а просто хочу держаться от всего этого подальше. Спор мой отец тогда проиграл и только показал мне, что, по крайней мере, Новый Завет сам когда-то читал.

Право читать было всегда моим неотъемлемым правом – таким же, как право дышать. За него я боролась.

Кин & Ко и соответственно астрологические деньги были потеряны тоже из-за твоего отца. Его бесконечные рассуждения о вещах, быть может, и интересных, но для бизнеса бесполезных, раздражали всех. Его присутствие при деловых обсуждениях было вежливо, но быстро запрещено. Сама возможность моего там присутствия в единственном числе раздражала твоего отца...

Многие чувствовали, что в моей жизни что-то не в порядке. Когда человеку нужно уходить из дома, чтобы прочесть какую-нибудь книгу, поневоле задумаешься. Мои друзья хотели мне помочь, но я просто ничего не могла объяснить - стыдно было. Постепенно растеряла я почти всех друзей. Мои коллеги пытались хоть немного облегчить мне жизнь: помогали мне с ремонтом квартиры, а иногда и с тобой. Некоторые были в меня влюблены и готовы были сделать всё, что угодно, лишь бы мне помочь. Я тоже однажды была влюблена, но это ничего не изменило, поскольку я чувствовала себя как мать психически больного ребёнка, которого нужно было бы оставить на произвол судьбы. Невозможно.

Мои родители представляли собой ещё одну проблему. После смерти бабушки зачастила моя милая матушка с визитами в Москву. Она работала в каких-то совместных проектах с МГУ, а в свободное время решила поразвлечься с нашими друзьями. Я отказала ей от дома и с осени 1982 года её больше не видела. Отец ещё навещал нас иногда.

Когда выяснилось, что ей придётся по работе провести 4 месяца в Москве, ей понадобилась удобная квартира для житья. Моя квартира. Моё присутствие в этой квартире делало житьё там невозможным для нее, и она кое-что придумала, а именно - отправить меня в психиатрическую больницу. Она полагала, что мои многолетние головные боли будут достаточным основанием. Я узнала обо всём совершенно случайно и немедленно позвонила отцу в Содомово. Он ничего не знал и сказал только, что это всё полное враньё. Я попросила его поговорить с матерью и перезвонила через несколько часов. На этот раз он заявил, что это всё простое недопонимание, что мамочка только всего самого лучшего для меня хочет, что это вовсе не психиатрическая больница, а настоящий санаторий... Настоящий санаторий, куда правда только психиатр направить может, но зато желание самого «отдыхающего» вовсе не требуется.

Ожидая чего-то в этом роде, я записала наш разговор на магнитофон. Я сказала тогда своим родителям: «Забудьте о том, что у вас вообще когда-либо была дочь» - и в тот же день поменяла замки в квартире, поскольку у отца был ключ.

С 1984 года я не видела отца, только однажды и очень коротко. Но в 1992 ему было уже 65 лет, а его здоровье никогда не было хорошим, особенно сердце. Мне было ясно, что если он по-настоящему заболеет, то мать просто привезёт мне его под дверь. Я уже знала, как это было с её собственной матерью, моей московской бабушкой. И как она умерла... Я считала, что моей обязанностью в такой ситуации было бы заботиться об отце, хотя я просто не представляла себе, как я могла бы со всем этим справиться.

А ещё один большой долг был у меня перед человечеством. Такие события моей жизни как, скажем, встреча с насильниками в горах Кавказа, направленный на меня нож в ночной украинской степи, мертворождённые дети, умерший ребёнок и др. я рассматривала всегда просто как знак Божий, указывающий на то, что я не достаточно хороший человек. Это означало, что я должна была что-то очень хорошее сделать, чтобы изменить свою жизнь.

Были у меня тогда ещё и другие долги.

Моя жизнь представляла собой привычный ад, изменить который я была не в состоянии. Иов, который тоже однажды оказался в неприятном положении, обратился непосредственно к Богу, пытаясь разузнать, за что собственно его наказали. Бог ему резонно ответил: «Как надеешься ты мои пути понять, когда и пути лани в горах тебе неведомы?» Но потом объяснил ему Бог по доброте душевной, в чём дело было. Я же никого не спрашивала, поскольку считала, что ответ и так знаю. Мой ответ заключался в том, что все эти страдания посланы мне за то, что я очень плохая. Чтобы исправиться, мне нужно было просто все долги заплатить и все обязанности выполнить. Расставить приоритеты сама я не могла, и только чудо могло бы меня спасти.

Чудо произошло.

Шла я как-то из института к метро и неожиданно встретила Бена, которого не видела уже года три. В первый момент я его не узнала, а он меня не заметил. Я прошла мимо, затем оглянулась и позвала: «Бен!» Это был он.

Это был он в очень ограниченном смысле: фамилия и домашний адрес его были прежними. Всё другое переменилось – личность была другая. Он обрел покой и свободу и, казалось, что он излучает свет. Я не знала, что сказать или сделать, мне хотелось просто находиться рядом с ним. Мы немного поговорили – я рассказала о своих научных успехах, он – о том, что работает теперь прихиатром и исповедует иудаизм... И внезапно я сделала то, чего не делала ни разу в жизни - я обратилась к человеку за помощью.

Моя мать запретила мне просить помощи. Мне было тогда года два или три, я была больна и поэтому находилась дома, а не в яслях. Я сидела на диване с какими-то игрушками и попросила её со мной поиграть. Она сказала: «Если ты не можешь находиться одна, значит ты не интересный человек». После чего тридцать с лишним лет, до осени 1992, я играла в одиночестве.

Помочь мне было нелегко. Обвешанная огромным количеством балласта, накопившегося во время моих жизненных блужданий, я просто не могла протиснуться в дверь, ведущую к свободе. Как новогодняя ёлка игрушками, была я разукрашена своими долгами и обязанностями – перед моими родителями, твоим отцом, свёкрами, друзьями, коллегами, всеми людьми на свете, ещё перед кем-то... Месяца три подряд встречались мы с Беном два или три раза в неделю и обычно разговаривали час или два. Иногда и дольше. После первой беседы он сказал, что не будет брать с меня денег. Но это было как-то неправильно и только добавляло мне ещё один долг – на этот раз, перед Беном. Я платила, сколько было тогда в Москве положено. Цен я уже не помню – они слишком быстро менялись, только их соотношение: два часа психиатра стоили больше моего месячного оклада в Москве. Он составлял тогда долларов пять, кажется. Слава Богу, деньги у меня были.

Освобождение от ненужного балласта означало крушение моего старого мира. Крушение было очень болезненным, но страха не было. Было любопытство – а что там, в этом новом мире, есть? Красоту и свет нового мира я увидела и узнала – я была там уже когда-то. Покой и свободу я успела почувствовать, но не успела получить. Времени не было – нужно было на работу бежать.

С тобой, твоим отцом и моими оставшимися долгами уехала я в Голландию, и новый 1993 год встретили мы уже там.

Дверь
Я стала метеорологом


*


Глава 11. Метеорология, или
Как я пазлы собирала
Это была моё третье путешествие в Голландию.

Первая поездка летом 1991 года длилась всего несколько дней. Голландия была прекрасна! Солнце светило для меня, цветы цвели для меня, невиданно огромные коровы приветственно мычали, и запах навоза с полей ещё не раздражал.

Меня пригласили в Институт геофизики, сделать доклад в отделении океанологии. Я рассказывала о своих результатах, полученных для волн на воде. Английский мой был слабым, акцент сильным, но математика – язык международный и результаты оказались для аудитории интересными. Когда присутствующие начали обсуждение между собой по-английски и по-голландски, я поняла, что доклад удался.

Когда семинар закончился, и все разошлись, Ком, начальник океанологического отделения и руководитель семинара, задал мне последний вопрос: «Вы заметили, что пели в конце семинара?» В первый момент я в ужасе не знала, что сказать, но потом увидела, что он не сердится.

Пение было одним из немногих занятий, которое мне тогда твоим отцом не было запрещено. Десять лет в школьном хоре не прошли бесследно, и петь я любила. Обычно я напевала что-нибудь себе под нос, если всё хорошо. А иногда и в весёлых компаниях, когда они были ещё частью моей жизни, или на научных конференциях, особенно, если была гитара. На одной конференции в Италии было у нас две гитары, и по вечерам мы много пели. А однажды в ресторане я спела нашему официанту по-русски «O Sole mio» и до конца конференции получал наш столик столько вина, сколько хотели сидящие за ним мои – русские! - коллеги мужского пола. Бесплатно.

Так что я легко могла себе представить, что я тихонько что-то напевала, хотя сама, конечно, этого не заметила. Ком, как руководитель семинара, сидел рядом с доской и мог меня услышать. Он, похоже, не рассердился, поскольку завёл разговор о совместной работе.

Я сделала ещё один, незапланированный доклад в отделении метеорологии – на этот раз, про планетарные волны. Метеорологи считали мои результаты красивой математической теорией и были, как и Кац, убеждены, что к физике всё это отношения не имеет, и даже просто в реалистической вычислительной модели функционировать не будет. Обсуждение длилось часа два и Дик, руководитель этого семинара, тоже решил пригласить меня на пару месяцев поработать в его лаборатории.

Первым пришло приглашение, к сожалению, от Дика, а не от Кома, который – и как учёный, и как человек – был, безусловно, гораздо интересней. Разразился путч и принёс мне голландскую визу, с которой я и начала свою работу в Голландии 1го ноября 1991 года.

У меня было только два месяца и много работы. Прежде всего, нужно было как можно скорее подучить английский. С английским в Голландии можно везде легко обойтись – даже в автобусе и в магазине, но моего английского и для научной дискуссии было маловато. Что же касается языка математики, то его достаточно для одного доклада, но недостаточно для ежедневной совместной работы. А в продовольственном магазине он вообще не работает. В последние годы жизни в России я позабыла почти всё, что знала по части поварского искусства – продуктов не было, а теперь могла бы приготовить себе всё, что угодно, если бы только знала названия продуктов хотя бы по-английски. Я не знала.

Однажды мне захотелось приготовить баклажаны, как готовила когда-то бабушка. Нужен был уксус. Английского слова «vinegar» я не знала, и в моём маленьком англо-русском словаре его не было. Попробуй-ка описать словами, что такое уксус!

Мои безнадёжные попытки рассмешили однажды всю компанию, обедавшую вместе со мной за большим столом в институтской столовой. Каждый из моих коллег выдвигал предположения. Самым лучшим приближением оказался лимонный сок, водка тоже называлась, по-видимому, из общих соображений, что её должно содержать любое русское блюдо. Народ развлекался. Я страшно на себя разозлилась! Такую простую вещь должна же я как-нибудь объяснить! Куда подевались мои мозги?! И внезапно я вспомнила формулу уксусной кислоты, которую со школьных лет в глаза не видала. Я немедленно написала формулу на салфетке и спросила, как это называется по-голландски. Мои молодые коллеги замолчали в замешательстве, поскольку никто не знал. Ком, который был заметно старше всех присутствующих, сказал спокойно: «Azijn». Это уксус по-голландски.

Я получила, таким образом, сразу две вещи: возможность приготовить баклажаны и уверенность, что голландское образование последних лет стало гораздо хуже, чем раньше. Ведь среди присутствующих за столом были и такие, которые химический состав атмосферы изучали. Но не Ком. Будущее превзошло все мои самые худшие ожидания относительно этого образования.

Но будущее было пока в будущем, а нынче я ела свои баклажаны и учила английский по книге «The Lion, the Witch and the Wardrobe» того самого Clive Lewis, из-за которого мы когда-то столько спорили с твоим отцом. Эту книгу я получила за месяц до того на одной конференции в подарок от английского математика по имени Марк. Он также предложил мне писать ему письма. В качестве упражнения по английскому языку. Этому Марку, которого я больше никогда в жизни не видела, я действительно писала. Нечасто, поскольку тогда у меня уходили суббота и воскресенье вместе на то, чтобы написать письмо по-английски. Не знаю, почему, но это нелёгкое занятие – писать письма на полузнакомом языке почти совсем незнакомому человеку – доставляло мне огромное удовольствие. Мы договорились, что он будет присылать мне мои письма назад с исправленными ошибками, но в ответ на мое первое письмо он написал, что не все рождённые англичане могут так писать, и ни одного письма назад я не получила. Марк, безусловно, получил от меня больше писем, чем любой другой человек на свете.

Этим я занималась дома.

В институте я должна была работать с той самой реалистической численной моделью земной атмосферы, про которую мне после моего доклада для метеорологов столько рассказывали. Эта модель была, как по моему заказу сделана! Никакого кинетического уравнения, никаких дополнительных предположений, каждая волна описана отдельно и за изменениями в её скорости, амплитуде или энергии можно было прямо наблюдать.

Такие модели называются спектральными моделями, поскольку описывают весь спектр волновой системы. Чтобы понять, что такое спектр, посмотри на переднюю панель своего радиоприёмника. Он может принимать только радиоволны, но на панели ты видишь разные частоты и не удивляешься. Каждый ребёнок знает, что если хочешь послушать последние музыкальные новинки, нужно выбрать частоту 88.8 гц, а если хочешь по дороге из отпуска домой узнать, нет ли затора, то нужно переключиться на 104.2 гц. Обе волны являются радиоволнами, просто имеют разные частоты.

Математически это выглядит следующим образом: математик пишет уравнение для радиоволн и находит рещение. На самом деле решение содержит множество волн одинаковой формы, которые отличаются только частотами. С точки зрения математика, разница между музыкальными новинками и информацией о заторах только затемняет красоту замысла Божьего и поэтому он её в упор не видит. Физик – человек более приземлённый, ему нужно радиоприёмник сконструировать. Поэтому математическое решение он называет «системой радиоволн» или «спектром» волновой системы, чтобы любую волну можно было описать отдельно. Спектр содержит все возможные радиоволны, и каждая волна с фиксированной частотой называется спектральной компонентой решения. Поведение спектральных компонент можно изучать с помощью численных спектральных моделей на компьютере.

Спектральные модели – штука очень полезная, т.к. они дают возможность изучать обмен энергией между отдельными волнами. А это очень важный практический вопрос. Положим, из-за урагана или какого-нибудь взрыва образовались в море большие волны. Что будет дальше: так и пойдут они по всему морю корабли переворачивать или скоро успокоятся? И как скоро?

Общепринятая точка зрения была такова, что довольно быстро все волны станут примерно одного размера, а значит и энергии их будут одинаковы, и исходя из этого представления для различных волновых систем были выписаны соответствующие кинетические уравнения. С течением времени оказалось, что возможность применения кинетических уравнений для описания реальных волновых систем очень ограничена. Всё больше и больше описаний волновых систем появлялось в научной литературе, в которых распределение энергий между волнами не описывалось кинетическим уравнением. Многочисленные попытки хотя бы в отдельных случаях как-нибудь «подправить» это уравнение, что-нибудь в него добавить или из него убрать, чтобы оно соответствовало действительности, постепенно сошли на нет. И профессор Фил, который в 60х годах сам выписал одно из первых кинетических уравнений для волн на воде, написал в 1981, что требуется «новая математика, новая физика и новая интуиция», чтобы такие системы описывать. Почий в мире, любимое кинетическое уравнение. Письмо от Фила, которое в 1994 году принесло мне столько радости, я храню до сих пор.

Итак, прихвативши с собой свою новую математику, новую физику и новую интуицию, я приехала в Голландию и немедленно начала численные эксперименты. Согласно моей теории, далеко не все волны имели одинаковые энергии, напротив – некоторые из них долго имели очень большую энергию и переворачивали-таки корабли, а другие почти никакой энергии не имели – так, рябь какая-то, и влияния ни на что не оказывали. Чтобы это подтвердить, мне требовалось всего две или три недели, поскольку спектральная модель была написана несколько лет назад, проверена и перепроверена и результаты двух диссертаций были на ней основаны.

Насчёт двух недель я сильно ошиблась.

Программа моих численных экспериментов выглядела очень просто: я задаю определённые значения энергий каждой волне и наблюдаю, что с этими энергиями происходит с течением времени. Модель содержала более 400 волн, но только около 20 из них были важны. Я уже сравнила как-то эту ситуацию с бочкой с гравием и несколькими арбузами. Согласно моей теории, гравий-волна, даже если она первоначально имела большую энергию, быстро распределит её между другими гравий-волнами. И каждая гравий-волна всё равно останется маленькой – просто потому что их очень много. Другое дело арбуз-волны. Они обмениваются энергией только между собой и потому эти несколько волн будут долгое время иметь ту самую большую энергию, которую я в них в первоначальный момент заложила.

Этот эффект я должна была видеть немедленно.

Я не видела ни-че-го.

Это означает, что я не видела никаких систематических результатов. Некоторые волны очень быстро теряли энергию, некоторые напротив сохраняли её слишком долго, некоторые получали вдруг большие энергии Бог знает откуда, не было никаких гравий- и арбуз-волн, все волны как взбесились.

Поначалу я считала, что причиной всему моя компьютерная неграмотность. Может быть, я просто неправильно интерпретирую полученные результаты? Со всеми этими PC, MAC, CONVEX, SUN я раньше не только не работала – я их в глаза не видала! Unix, DOS, Windows мне пришлось учить на месте. А заодно и программировать на Фортране, поскольку модель была написана на Фортране, а я хотела сделать в ней кое-какие изменения. Зачем? Затем, что программа моих численных экспериментов сильно изменилась. В конце ноября, т.е. примерно через месяц после начала работы, я была совершенно уверена, что в модели есть ошибка. Найти её сама я не могла - программировать не умела. Поэтому я пыталась придумать такие численные эксперименты, результаты которых убедили бы моих умеющих программировать коллег в существовании ошибки - тогда они могли бы её найти и исправить.

Из этого ничего не вышло.

Дик только и сказал, что его это не удивляет и что, как он и подозревал с самого начала, моя теория – чисто математическая игрушка. Я спросила одного из авторов модели – другой был в отъезде – что он об этих результатах думает. «Я вообще ничего больше об этой модели не думаю», - спокойно ответил мне Автор №1. Свою диссертацию он уже защитил и постоянное место работы тоже уже получил. Столь циничная точка зрения оказалась для меня слишком болезненной и с этого момента я обсуждала результаты только с юными аспирантами Нифом и Нафом, которые пока ещё не растеряли уважения к науке.

В конце 1991 года Дик продлил моё приглашение ещё на месяц. Ниф и Наф закидывали меня добрыми советами. Модель не работала. В конце концов, я придумала настолько убедительный эксперимент, что любой дурак должен был увидеть немедленно: в модели есть ошибка! Этот эксперимент был гораздо проще, чем предыдущие.

Раньше я пыталась доказать, что модель не описывает каких-либо классических свойств волновой системы. Но этот довод очень легко не принимать во внимание, если не хочешь – модель потому и модель, что она не может всё описывать.

В своих новых экспериментах я интересовалась только такими основополагающими свойствами физической системы, как, скажем, закон сохранения энергии. Этот закон – очень общая и очень полезная вещь. Объясняю. Положи несколько резиновых мячиков в прозрачную коробку и посмотри, что с ними будет, когда ты начнёшь эту коробку крутить, сильно трясти, слегка встряхивать или переворачивать. Картина, которую ты видишь, всё время меняется, но кое-что постоянное в ней всё-таки есть: количество и размер мячиков остаются неизменными. Общая масса и энергия этих шариков – важная характеристика физической системы. Если ты сделал численную модель этой коробки с мячиками и заметил, что общая масса их в твоей модели сильно меняется, то советую тебе лучше какую-нибудь новую модель придумать.

Слово «сильно» здесь очень существенно. В численной модели энергии разрешено немного меняться – компьютер делает все вычисления с некоторой точностью, каждый численный алгоритм на каждом шагу вычислений делает заранее предсказуемую ошибку и она возрастает с каждым следующим шагом. Так что это всё в порядке вещей, нужно только знать, когда останавливаться.

Общая энергия моей волновой системы удваивалась иногда за один шаг вычислений. А иногда и утраивалась. Я получила, наконец, своё доказательство. Ниф, который уже написал свою диссертацию и только ждал защиты, потрудился заглянуть в фортрановский текст модели. Он нашёл ошибку. Ошибка заключалась в неправильном распределении памяти компьютера под комплексные числа двойной длины. Это означало, в частности, что все мои так тщательно выбранные значения энергий каждой волны пропадали втуне. Модель работала с теми числами, которые случайно оказались в соответствующей части памяти компьютера, например данные о сегодняшнем распределении озона в атмосфере или о вчерашних осадках. Естественно, что результаты моих численных экспериментов были непредсказуемы и в прямом смысле слова зависели от прошлогоднего снега...

Моё приглашение опять продлили. Ошибка была исправлена и модель работала теперь как часы. Все предсказанные мною эффекты имели место, каждый эксперимент требовал восемь часов работы на CONVEX днём и только шесть часов ночью, когда работало меньше людей. Теперь я могла работать немного меньше и у меня появилось свободное время для двух моих хобби – велосипеда и пазлов. Велосипед был забытым, но в детстве любимым удовольствием, я купила себе велосипед и много ездила.

Пазлы были для меня вещью абсолютно новой и неудержимо притягательной. Я увидела пазлы первый раз в жизни в Голландии осенью 1991. Попробовав как-то в институтской столовой каких-то даров моря и получив на пару дней страшное несварение желудка, я немедленно купила себе свой первый в жизни пазл. Из 500 частей. В конце января, когда мне пришлось переезжать в другую квартиру, была собрана примерно треть всей картинки. Я спросила своих коллег, которые помогали мне переезжать, как в Голландии переезжают с незаконченными пазлами. «Сначала пазл собирают»,- услышала я в ответ. Словам, что мой пазл можно собрать за два часа, я не поверила. Но это чудо я увидела собственными глазами – Ниф и Наф собрали мой пазл.

В феврале, когда модель начала наконец нормально работать и я теперь не за полночь возвращалась домой, я накупила себе пазлов. На пазл из 250 частей требовалось теперь минут 40 или 50, на 500 – часа три. Несколько пазлов на 750 частей я тоже собрала, а однажды и на 1000. CONVEX делал для меня численные эксперименты, я собирала пазлы и размышляла про физику, математику и жизнь в целом. Результаты численных экспериментов давали пищу для размышлений, собирание пазлов учило видеть весь мир в малой его частице...

Общий результат оказался следующим. Я имела математическую теорию, описывающую нелинейные волновые процессы в ограниченных системах с малыми энергиями. Численное моделирование показало, что теоретические результаты остаются верны также и для энергиий, которые в 100 раз больше теоретически предсказанных. Периоды времени, когда предсказанное поведение системы правильно описывалось, тоже оказались в несколько раз длиннее. Это означало следующее:

1. Физическая теория этих процессов готова.
2. Область применимости теории гораздо больше, чем я сама думала.
3. Пришло время заняться реальными данными физических экспериментов или измерений, полученных при изучении физических явлений, и попытаться найти в них эти теоретически предсказанные процессы.
4. Пункты 1-3 верны не только для планетарных волн, но и для многих других волновых систем.

Последний пункт требует, вероятно, некоторого пояснения. Все спектральные модели по существу одинаковы, мои теоретические результаты для них – тоже. Единственная причина, по которой я занималась в Голландии планетарными волнами, заключалась в том, что Дик сумел добыть для меня денег в институтской кассе. Выйди это у Кома быстрее, занималась бы я волнами на воде и конечно такие же результаты получила бы. С этими идеями и многочисленными коробками с пазлами вернулась я в апреле 1992 в Москву. По истечении нескольких месяцев, до отказа заполненных многочисленными докладами и обсуждениями, я знала, что к чему.

Среди метеорологических процессов так называемые межсезонные колебания атмосферы Земли больше всего походили на мои арбуз-волны, которые могут вступать в резонанс между собой (будем называть их дальше просто рез-волны). Эти периодические измения найдены в метеорологических данных последних 150 лет и причина их неизвестна. Существует, конечно, несколько теорий, каждая из них объясняет один или несколько таких процессов. Но не все. Похоже было, что моя теория может их все разом объяснить. Чтобы это проверить, нужно было просто взять эти метеорологические данные, которые уже много лет так и хранят в форме спектральных компонент, и посмотреть на изменение энергии в рез-волнах. Если периоды этих межсезонных колебаний совпадают с периодами рез-волн, мы попали в точку. Если нет, что поделаешь. Как гласит старинная китайская пословица, победа и поражение – обычное дело воина.

Многочисленные и разнообразные лабораторные эксперименты с разными волнами на воде, описанные в научной литературе, давали широкое поле для размышлений. Некоторые эффекты, которые самими авторами оценивались как ошибка эксперимента, были явно просто рез-волнами. Спустя три года, в 1995, показал мне профессор Хамм, один из лучших в мире экспериментаторов с волнами на воде, графическое представление экспериментальных данных одного своего аспиранта. На графике были точки, которых классическая теория не описывала. Аспирант придумал очень сложное объяснение. Экспериментальная грязь, думал Хамм, и собирался повторить эксперимент лично.

Я взяла карандаш, прижала его в точке (0,0) на графике и повернула другой конец карандаша от оси X к оси Y. Ура! Все «неправильные» точки лежали на окружности одного и того же радиуса – именно того, который описывал все рез-волны данной ситемы. Я сидела, поджав ноги, на неудобном лабораторном стуле, слушала завывание холодного пенсильванского ветра за окном и чувствовала себя на верху блаженства. Я знала всё это заранее, но теперь ещё и видела собственными глазами! Хамм только пошутил, что поскольку аспирант уже защитился и место в университете тоже получил, то наверное он не слишком расстроится.

Всё это случилось весной 1995 в Пенсильвании, а осенью 1992 я ещё находилась в Москве и разрывалась между беседами с Беном и многочисленными научными докладами и дискуссиями.

Обсуждались ещё какие-то астрономические приложения, которых я уже не помню – эта возможность возникла на моём последнем докладе, который имел место примерно за 20 часов до нашего отъезда из России.

Самой интересной идеей возможных приложений показалась мне тогда идея Адлера. Он заявил, что следует проверить, нельзя ли с помощью этих рез-волн описать устойчивые состояния в лабораторной плазме в Токамаке. Что это означало, объяснил мне тоже Адлер, поскольку про Токамак, плазму и прочее я не имела в тот момент никакого понятия. Ты, скорее всего, тоже, поэтому я лучше объясню. Ты уже знаешь, что существует три агрегатных состояния материи: твёрдое, жидкое и газообразное. Можно сказать, что плазма – это четвёртое состояние вещества, в которое может перейти любая материя, если добавить в неё достаточно много энергии.

Токамак – это просто лабораторная установка для изучения плазмы. Возможность описать стабильные состояния в плазме означает возможность получить управляемую ядерную реакцию. Каждый специалист знает, что это значит. А для любителя достаточно знать только то, что таким образом можно получить практически бесплатную энергию для всей Земли. Может быть, тогда я одним ударом покончила бы, наконец, со всеми своими долгами человечеству!

Засучив рукава, я принялась за работу. Доклады там и сям привели меня на семинар к знаменитому Швили в Институт физики ядра. Рез-волны назывались теперь дрейфовыми волнами, и присутствующие специалисты были специалистами по ядерной физике, но результаты, которые я докладывала, были те же самые. Такого воодушевления в публике я ещё не видела! Мы обсуждали планы на будущее, я получила несколько новых уравнений для размышлений, Швили соображал, как провести соответствующий эксперимент. Проблемы найти Токамак не было – он находился в соседнем здании. Проблема заключалась в том, чтобы найти деньги на новые эксперименты. Ситуация в русской науке была ужасающей и сидевшие в аудитории заменитые ядерные физики сами месяцами не получали зарплату.

Обогащённая этими научными идеями, я отправилась на работу в Голландию.

Работы было много.

Математическую теорию, которая была только частично опубликова, следовало опубликовать целиком, со всеми доказательствами и обобщениями. Я написала текст, который, к сожалению, только в 1998 увидел свет, поскольку являлся частью книги, написанной несколькими авторами, и Цак не мог закончить свою часть раньше.

Теперь нужно было чётко сформулировать физическую теорию и доказать необходимое. Помнишь ещё разницу между физической и математической теорией? Объектами математической теории являются точки без размеров, линии без ширины и прочие несуществующие вещи, про которые доказываются математические факты - теоремы. Физическая теория доказывает, что если все эти длины и высоты добавить, то некоторые математические факты всё ещё остаются верными. Я доказала всё, что нужно, и в феврале 1994 была моя – теперь уже физическая - теория опубликована в лучшем физическом журнале нашего времени. Журнал называется „Physical Review Letters“ (PRL) и известен своими каннибальскими привычками. Чуть не каждый физик посылает туда раз или два в жизни свою статью, переписывается несколько лет с редакторами по поводу важности полученных результатов и публикует её в конце концов где-нибудь ещё. Существует пара журналов, которые «специализируются» на публикации статей, отклоненных PRL. Физики называют их между собой «братская могила статей из PRL».

В августе 1993, когда я писала эту статью, один из моих голландских коллег по имени Руб пытался меня заранее утешить по поводу предстоящих фрустраций. Он, по-видимому, чувствовал себя отчасти виноватым. Так уж вышло, что меня интересовали вещи научные, а до того, чтобы разобраться с социальными, у меня просто руки не доходили. В России мне быстро объяснили, кто в какой науке главный корифей и какие журналы хорошие, поскольку там широкое образование считалось чем-то само собой разумеющимся. В Голландии всё было иначе – как правило, человек очень глубоко изучал какую-нибудь очень узкую тему, например поведение слоя атмосферы, имеющего заданное среднее давление. Всё другое его не интересовало и вопросы об этом другом вызывали только недоуменное пожимание плечами. Руб был исключением – вероятно потому, что физике он учился в Америке и в Израиле. Поэтому когда я поняла, что физическая теория готова и её нужно публиковать, я подошла к Рубу и спросила его, какой журнал по физике самый лучший в мире. Он ответил автоматически: „Physical Review Letters“, и только затем спросил, зачем мне это нужно.

Теперь он принялся меня переубеждать. Он сказал, что в последние годы в PRL практически не публикуют теоретических статей, что там публикуют по большей части только работы по экспериментальной ядерной физике, что лучше мне послать статью в какой-нибудь журнал попроще. Я ответила ему на это только, что если редакция не примет мою статью, то она и будет виновата в том, что мир и дальше останется без такой хорошей теории. Утешения сами собой прекратились. А хорошо организовать материал в тексте он мне очень помог. Статья была опубликована через пять месяцев без единого вопроса.

В то время как я её писала, получила я письмо с предостережениями от одного очень известного физика Беера. Он был специалистом в другой области физики и поэтому его предостережения касались общих проблем, например, с какими трудностями сталкивается автор новой теории. Как член Английского королевского общества и автор собственных теорий, он знал, о чём говорил. Такие пункты, как существование авторов других теорий, я, понятно, изменить не могла. А другие могла. Например, пункт о теории чисел выглядел так: никто не захочет учить такую сложную математику. Мне было уже ясно, что это и не обязательно – ведь не нужно же знать теорию расширения газов, чтобы ездить на автомобиле. И компьютер без теории чисел нельзя было бы построить, а кто об этом знает? Знать-то я знала, но написать об этом мне просто в голову не пришло. Теперь же я написала статью, в которой описывала по шагам метод решения соответствующего нелинейного уравнения просто на компьютере. Она тоже была опубликована в 1994.

Беер вообще умел всё замечательно объяснять простыми словами – несколько его лекций, которые я слышала, были просто великолепны. Это его умение распространялось, впрочем, не только на физику – он за пару минут научил меня есть палочками, что я по сей день очень люблю и часто делаю. Многочисленные попытки моих голландских друзей научить меня обращаться с палочками оказались неудачными, хотя сами они это умели.

Теперь я ела палочками и размышляла о волнах на воде. Я видела, как легко поставить соответствующий эксперимент с этими волнами, и пыталась убедить экспериментаторов одного голландского университета затеять эксперименты. Руководитель группы пригласил меня на год поработать вместе с ними. Я отказалась, потому что у меня было много другой работы. Этот профессор сказал мне укоризненно: «Вы хотите, чтобы мы начали новую работу, а сами её делать не собираетесь». Ну да, так оно и было. Результаты я знала заранее и для таких занятий у меня не было времени.

Я много размышляла об идеях Швили и какие-то результаты про плазму тоже были опубликованы в 1994.

Всё это – все эти теории, волны на воде, дрейфовые волны – было только дополнением к моей основной работе. Метеорологии. Я проводила новые эксперименты всё с той же несчастной моделью и одновременно пыталась получить реальные данные измерений в атмосфере, чтобы сравнить их с моими рез-волнами. Тут-то и столкнулась я с совершенно неожиданной проблемой. Я должна была написать статью про результаты моих численных экспериментов. Дик и Автор №2 модели, который опять появился в институте, должны были быть моими соавторами. Предполагалось, что мой английский язык недостаточно хорош и поэтому я просто должна объяснить им свои результаты. А они напишут текст.

Я ничего не могла им объяснить.

Впервые в жизни я находилась в подобной ситуации. Обычно, слава тебе Господи, я работала и общалась со всемирно известными специалистами. Без преувеличений. С теми, которые имели все возможные титулы и медали и награды, видели своё имя во многочисленных энциклопедиях и учебниках и при этом всё ещё не потеряли интереса к науке. Они понимали меня с полуслова и в добавок сами выдвигали новые идеи, поскольку гораздо больше меня знали. Теперь же я не могла объяснить своим соавторам, что собственно нового в моей работе. Это звучит просто смешно, хотя в своё время было очень болезненно.

Попробуем разобраться, что случилось.

Взаимодействие трёх рез-волн, являющееся краеугольным камнем всех моих результатов, последние лет сто было хорошо известно и описано. Общепринятая точка зрения состояла в следующем: взаимодействие троек рез-волн является только первым шагом на сложном пути изучения взаимодействия всех волн какой-нибудь волновой системы. Не только рез-волны, а все волны системы взаимодействуют тройками, просто у других волн энергии поменьше. Другой разницы нет. Это означает, что общая картина волновых взаимодействий в системе очень сложная: имеется бесконечное количество волн и каждая волна участвует в бесконечном количестве взаимодействующих троек. Таким образом, чтобы описать эту систему, нужно выписать и решить бесконечное количество уравнений. Очень сложно.

С моей точки зрения картина выглядела по-другому. Очень просто. Существует множество волновых систем, в которых очень долгое время взаимодействуют только рез-волны. Других как бы вообще нет. Они не участвуют в передаче энергии. Таким образом, чтобы описать структуру волновой системы, не следует выписывать бесконечное число уравнений для каждой волны, а только конечное число уравнений для всей волновой системы. Большая разница. Какие именно волны в данной системе являются важными и сколько их, можно явно вычислить.

Теперь давай соображать. Если я права, то результаты эти незаурядные и интересные. Если же человек не убеждён в правоте описываемой мною картины, в моих результатах нет ничего нового. Получены просто какие-то новые мелочи относительно трёхволновых взаимодействий, которые и без того уже хорошо известны.

Доказательство у меня, конечно, было. Оно занимало примерно 40 страниц математических формул, теорем и примеров и как единое целое было опубликовано в 1998 Американским математическим обществом. Тогда же, в 1993, все эти теоремы и примеры были частично представлены в разных моих статьях. Я с удовольствием объяснила бы своим соавторам всю нужную математику, но она их не интересовала. Прав был Беер! Вопросы, которые мне задавались, вообще не имели никакого отношения к науке. Например: «Кто из известных физиков согласен с этими результатами?» Я послушно отвечала, но, по-видимому, имена были слишком известные и они мне просто не верили. Разбираться сами в теории чисел они, естественно, тоже не хотели. Увидеть что-то новое в моих результатах они, следовательно, тоже не могли.

Несколько месяцев пытались мы написать текст, который удовлетворил бы всех. Безнадёжно. Все мои общие идеи были выброшены и кастрированный текст, содержащий только результаты численных экспериментов, был послан в журнал. И вернулся назад. Это была первая в моей жизни статья, которая не была опубликована. У меня больше никогда не было времени вернуться к этой теме, и многие очень неожиданные результаты так и остались неопубликованы.

Я помню один из наших последних разговоров с одним из соавторов. После всех моих математических объяснений он сказал только: «Я верю Вам, что все эти математические факты верны. Но почему Вы думаете, что волновая система так выглядит?» Почему? Почему? Почему?

Я уже очень устала и поэтому просто бросила свой карандаш на пол. «Почему Вы думаете, что этот карандаш упал на пол?»- спросила я его и добавила: «Вы это видите. Точно так же вижу я эти волновые системы». Эти слова, само собой, прекратили научную беседу. Про физику мы больше не разговаривали. Про математику – другое дело. Очевидно воодушевлённый моими математическими знаниями, попросил он меня несколько дней спустя о помощи. Он не мог вычислить асимптоты действительной и мнимой частей общего члена какого-то бесконечного ряда. Звучит очень сложно. Через пару минут мне стало ясно, что единственное, что здесь нужно уметь делать – это иррациональность из знаменателя извлекать. В России мы это в восьмом или девятом классе средней школы учили.

Сначала я думала, что неправильно поняла задачу. Оказалось, я правильно поняла. Я показала этому доктору, как избавляться от иррациональности в знаменателе. «Замечательный фокус!» - заявил господин голландский доктор. Математических бесед я с ним больше тоже не заводила.

В любом случае, я уже и раньше страдала от недостатков голландского школьного образования. В институте я старалась не обращать на это внимания, объяснять, что можно, а остальное делать сама. Когда я прочла замечательную книгу „The UnDutchables“, я поняла, что проблема эта общая и что в моей ситуации ничего особеного нет. Я должна ей либо принять, либо уезжать.

Я принимала её до тех пор, пока не начались проблемы с тобой. В середине 1993 года тебе было 7 лет. Чего я от тебя хотела? Чтобы ты был а) хорошим человеком (обязательно), б) умным человеком (желательно), в) образованным человеком (желательно). То, что я видела, нравилось мне с каждым днём всё меньше и меньше.

Ну что опять было не в порядке?!



*


Глава 12. Воспитание детей, или
Куда подевались мои старые телефонные аппараты и будильники
Мой способ воспитания детей был очень простой, и результатами я была довольна. Больше всего я боялась, что ты будешь похож на своего погрязшего во всевозможных страхах отца и поэтому решила так: тебе можно делать всё. Ключевым словом здесь является слово «делать». Пока человек хочет что-то делать сам, пусть делает.

Ты хочешь телефон поближе рассмотреть – получаешь старый аппарат и через несколько дней я выметаю поломанные части, гайки и винты. Та же судьба ожидала и будильник. И утюг. Я до сих пор понятия не имею, как их все вообще без отвёртки разобрать можно. Тебе было полтора года, и ты мог. Я считала, что играть лучше с настоящим предметами. Русские игрушки были тогда слишком простые и, следовательно, бессмысленные.

Когда в 1991 году я прилетела в Португалию и пошла в игрушечный магазин, я переменила своё мнение насчет игрушек. Я должна была прожить в Лиссабоне ещё два дня, имела на все, включая еду, 18 $ и хотела купить игрушечную радиоуправляемую машину - великолепную вишнёвую «Ауди», которая стоила 35 $. Я просто не могла от неё глаз отвести. Владелец магазина даже спросил меня, кому я покупаю игрушку – сыну или всё-таки себе. После часа торговли я купила за 15 $ вертолёт, тоже радиоуправляемый. Он был очень хорош, хотя и близко не так, как Ауди. Тебе этот вертолёт тоже очень нравился, хотя в радиоуправление ты не верил и искал верёвки, которыми он в действительности управлялся. Но в России ты чаще играл с настоящими предметами, а не с игрушками.

Какую замечательную коллекцию пуговиц собрала я за годы шитья! Она была полностью уничтожена. Пуговицы просто завораживали тебя – разные цвета, размеры, формы, материал... Ты выкладывал из них на полу какие-то замысловатые узоры, ты возил их на своём игрушечном грузовике, ты засовывал их в ножны своей пластмассовой сабли, ты пытался раздробить их в порошок ножкой стула. Я выметала останки. Все мои приятельницы считали, что я сошла с ума, что пуговицы для маленького ребёнка слишком опасны, что ребёнок может их проглотить и подавиться. Я только смеялась и отвечала: «Вы что думаете, что я дурака родила? Мой ребёнок сам знает, что хорошо и что плохо». На самом деле все дети знают это с самого начала, только некоторые со временем забывают.

Я уверена, что детишки глотают пуговицы только из страха перед неожиданно вошедшей к комнату мамой или бабушкой. Что сделал бы ребёнок, если бы ему никто не мешал? Да он просто сунул бы пуговицу в рот, облизал бы её, попробовал бы укусить и выплюнул бы. Невкусно! Если же ему нельзя с пуговицами играть – другое дело: он глотает её, чтобы скрыть своё преступление от матери. Сколько судеб человеческих пострадало от этих бессмысленных запугиваний! Но конечно, всегда легче кого-то напугать – особенно маленького и зависимого, чем помогать ему учиться жить в разных сложных ситуациях. Особенно если мама сама этого не умеет, потому что её тоже когда-то запугали. Что касается тебя, то ты ни одной пуговицы не проглотил. И твоя мелкая моторика была в порядке.

Когда ты пытался сам одеваться, у меня хватало терпения ждать, пока ты не закончишь. Конечно, и помогать, если нужно. Поначалу это требовало много времени и терпения. Самым главным было не превратиться в бегемота из известного анекдота:

Сидит бегемот в воде и занимается любимым делом – пыхтит себе: «Уф... Уф... Уф...» Подходит к нему сын и говорит: «Папа, купи мне маленький паровозик!» А папа-бегемот отвечает ему очень сердито: «Этого ещё не хватало! Вот я сейчас всё брошу и пойду искать тебе маленький паровозик».

Уф.

Моё терпение принесло замечательные плоды, и в детском саду тебя называли «Петя, который умеет сам одеваться». Когда ты хотел готовить со мной вместе, я всё тебе объясняла и разрешала всё самому делать, даже огонь зажигать разрешалось трёхлетнему ребёнку. Я сама просто стояла рядом. Тебе разрешалось и самому готовить. После этого приходилось, конечно, отмывать тщательно и тебя, и кухню, но результат превзошёл все ожидания. По сей день приготовление пищи является одним из твоих любимых занятий, и иногда ты даже любишь порассуждать, что это могло бы быть для тебя неплохой профессией. В добрый путь! Блюда, которые ты теперь готовишь по собственным рецептам, очень рафинированные и очень вкусные. Чего стоит одно желе из свежевыжатого сока розового грейпфрута!

Ограниченные возможности своего отца ты хорошо понимал, будучи всего лишь лет трёх от роду. Я как-то месила тесто на кухне, ты зашёл туда и попросил меня вымыть тебе морковку - ты сам был ещё такой маленький, что не доставал до крана. Руки у меня были в тесте, я не хотела прерываться и поэтому сказала: «Попроси папу». Ты ответил твёрдо: «Папа – только чай заварить и хлеб нарезать.» Папа, который лежал на диване в соседней комнате, весело засмеялся и сказал только, что маленькие дети очень наблюдательны. Морковку я сама помыла.

Когда тебе было 5 лет, ты умел свободно читать и писать печатными буквами. В декабре 1991, когда я была в Голландии второй раз, ты написал мне туда письмо. Когда тебе было 6 лет, ты сдал вступительные экзамены в одну из многочисленных появившихся тогда в Москве гимназий и учился там полгода до нашего отъезда из России. Вступительные экзамены включали математику, умение читать и писать по-русски, минимальные знания английского языка и ещё специальные задачи на логическое мышление. Уроки начинались в 8.00, домой ты приходил в 16.00, на обед и двухчасовой сон детишки тоже оставались в гимназии. Ты учился с удовольствием, и учёба никогда не связывалась у тебя со словами «усталость» или «стресс». Поэтому никаких проблем в голландской школе я не ожидала.

Первые три месяца мы жили в дорогой и далеко от института расположенной квартире – мне приходилось каждый день ездить на поезде и потом ещё на автобусе. Ты был целый день в школе и затем в детском центре, куда тебя отводили мамы каких-нибудь твоих одноклассников, я работала и искала новую квартиру. Тот самый Ком, который когда-то вспомнил во время химическую формулу уксуса и спас меня тем самым от преждевременного инфаркта, помог мне ещё раз. Я сняла часть дома у бывшей жены одного из его сотрудников. Твой отец уехал в начале апреля в Австрию, а мы переехали в Утрехт.

Это была сказка!

Вернее, это был небольшой дом с маленьким садом, где жили Ели и её сын Фиш. У Ели были ещё трое детей, которые жили уже отдельно, но часто приходили в гости. Мы готовили друг для друга, мы отмечали дни рождения, мы обсуждали проблемы на работе и интересные книги, мы ходили вместе в рестораны и в цирк. Когда Фиш уезжал на несколько дней, я кормила его кошек. Свои статьи – все, кроме той одной, с соавторами - я писала тоже дома, не в институте – гостиная с массой комнатных растений и виднеющийся за окном сад создавали правильную атмосферу. Когда Фиш снял себе отдельную квартиру, мы с Ели ходили к нему в гости. На его день рождения я пела для его гостей...

Может для кого-нибудь тут и нет ничего особенного, но что касается меня, то ничего более похожего на нормальную человеческую жизнь в нормальной человеческой семье в моей жизни никогда не было.

Мы жили теперь в Утрехте и ты пошёл там в школу. Голландский язык ты уже знал и быстро стал лучшим учеником в классе. Я была недовольна, поскольку считала школьную программу слишком простой. Ты к тому времени уже забыл таблицу умножения и месяцами учился писать какие-то крючочки, из которых впоследствии должны были составляться буквы. Твоя учительница велела мне купить для тебя специальный трёхгранный карандаш, чтобы писать им в школе. «Зачем?» - спросила я в недоумении. Оказалось, что слабым детским пальчикам очень трудно держать обычный круглый карандаш. И писать тоже очень трудно. И вот чтобы всё это уже совсем непосильное занятие несколько облегчить, учится голландский ребёнок сначала треугольным карандашом писать. Пуговиц ему не давали, этому голландскому ребёнку! Я сказала учительнице, что лучше мы через пару дней ещё раз поговорим. А вот что я думала, ребёнку знать совсем не обязательно. Через два дня учительница радостно объявила мне, что треугольный карандаш не нужен, поскольку ты так хорошо пишешь, будто ты всю жизнь писал. Всю не всю, но уж два года точно.

Я была в ужасе.

Я попыталась обсудить эту проблему с моими коллегами на работе – они вообще никакой проблемы не видели. Ребёнок должен играть, а не учиться. Я попросила учительницу перевести тебя во второй класс. Вместо перевода мне пришлось выслушать от неё лекцию. Она сказала,

что было бы ошибкой считать, что тебе всё очень легко даётся;

что у тебя гораздо больше психологических проблем, чем у других детей, поскольку ты находишься в чужой стране и вынужден разговаривать на чужом языке;

что ты являешься маленьким человеком, который должен найти своё место в этом сложном и опасном мире;

что ...

Что там было дальше, я уже не слышала – всё заглушала русская частушка, которая неожиданно зазвенела у меня в голове:

Рыбка плавает в томате,
Ей в томате хорошо,
Только я, едрёна матерь,
Места в жизни не нашёл.


Разговор с учительницей, таким образом, ничего не изменил. Естественно мы обсуждали это всё с Ели и с Фишем. Общее мнение было таково, что ситуацию не изменить, а лучше перечесть ещё раз „The UnDutchables“, где всё написано. О существовании этой книги я, кстати, от Фиша и узнала. Книгу я перечитала и на некоторое время пустила дело на самотёк.

Это время быстро кончилось. Я приехала как-то на обед домой и обнаружила, что ты не собираешься после перемены идти назад в школу. Ты сказал, что у тебя сегодня были две контрольные – по голландскому языку и по математике. Обе ты написал быстрее и лучше других учеников в классе. «Поэтому я решил, что мне на сегодня хватит», - последовало объяснение.

Я решила, что Голландии с меня хватит. Тридцатилетних, а то и сорокапятилетних голландских детишек, которые больше всего на свете боялись перенапрячься, я уже видела в больших количествах. Это не должно стать твоей судьбой!

Но что делать, я не знала. В Голландию я приехала с планами получить за 1993 год как можно результатов и в 1994 году написать про это всё книгу. Мой договор о работе был на год и Дик обещал организовать ещё один. Другой работы за границей у меня не было, и о возвращении в Россию речь тоже не шла. Летом 1993-го Дик сказал мне, что с продлением моего договора через тот же научный фонд, что и раньше, возникли сложности и начал обсуждать другие возможности. Я увидела в этом знак Божий и сказала просто, что ничего делать не нужно.

По сей день не знаю, что присходило тогда в моей голове. Решила же я, что нужно просто ещё быстрее работать и тогда всё как-нибудь само образуется.

Эта тактика привела к интересному результату. В сентябре я уехала в Италию – сначала я собиралась участвовать в конференции, а потом ещё сделать там несколько докладов в разных университетах и институтах. Мой доклад на конференции оказался настоящим триумфом! Мы так долгно обсуждали всевозможные приложения и обобщения моих идей, что ужин участников конференции пришлось отложить на час, поздравления и приглашения на работу сыпались со всех строн. Теперь я могла работать в Европе или в Америке, в университете или на военной базе и изучать какие только моей душе угодно волны – хоть в атмосфере, хоть в океане, хоть в лаборатории. Нужно было просто выбрать, чего я больше хочу.

Ситуация оказалась для меня новой и совершенно неожиданной – впервые в жизни я поняла, что Буриданову ослу несладко приходится. В самых разнообразных жизненных ситуациях, когда мне нужно было найти выход, я поступала одинаково – я ничего не решала, я узнавала. Думать или строить какие-то логические выводы при этом вовсе не нужно – ведь ты тоже не стоишь в раздумье перед дверью каждый раз, когда тебе нужно выйти из комнаты. Ты её просто открываешь. Итак, я узнавала и сомнений после этого уже не имела. Иногда я ошибалась, как и любой нормальный человек, и попусту пробивала лбом стены, но решать мне до этого случая никогда не приходилось.

Как показало ближайшее будущее, решать мне и не пришлось.

Когда я поехала из Голландии в Италию, я оставила тебя у отца в Австрии. Я планировала на обратном пути заехать в Инц, сделать там в университете небольшой доклад и на следующий день уехать с тобой вместе в Утрехт. Человек предполагает, а Бог располагает. Я приехала в Инц, съела чашку творога и отправилась в университет. Доклад не состоялся, так как уже по дороге из гостиницы в университет мне стало плохо, в университете я потеряла сознание и меня на «Скорой» увезли в больницу с подозрением на сильное пищевое отравление. Почти день я была без сознания, а потом лежала три с половиной дня с капельницами и выслушивала рассуждения твоего отца о моих долгах и обязанностях.

Общая картина выглядела примерно так. Ему одному очень плохо, телефонные разговоры и короткие визиты в Голландию не спасают. Уж эти мне телефонные разговоры! Он мог позвонить из Австрии в Голландию в три часа ночи и целый час объяснять мне, как у него зуб болит. И утешений требовать. Так вот, эти разговоры ещё и не помогали. Ехать куда-нибудь за мной он тоже не мог, так как быть мужем жены-профессора слишком унизительно. Поэтому я должна была немедленно оставить всякую мысль о работе в какой-нибудь другой стране, переехать в Австрию и писать свою книгу в Инце. Какое-нибудь университетское место для меня наверняка найдётся и в Австрии, а полставки в университете Инца были мне уже обещаны его университетским шефом, сказал мне твой отец. И для ребёнка Австрия гораздо лучше – и австрийское образование, и отсутствие наркотиков в свободной продаже.

Я уладила всё с Голландией и поехала в Австрию выполнять свои обязанности и платить свои долги.

Дверь
Я стала домашней хозяйкой

Теперь мы все жили в Австрии. Ты пошёл в школу с голландско-немецким словарём, но через месяц он был тебе уже не нужен. Жизнь твоя потекла своим чередом.

Я большей частью сидела дома и писала статьи и тезисы для каких-то конференций. Почему дома? Да очень просто. Полставки в университете Инца существовали только в воображении твоего отца, а попытки найти каких-нибудь австрийских специалистов по моей специальности оказались безуспешными. Сначала я не особенно волновалась. Один университетский профессор Уль дал мне разрешение работать на университетском CONVEX-е и пользоваться университетским адресом. Больше мне ничего и не нужно было. Я хотела закончить свою программу численных экспериментов, дописать ещё несколько статей (речь шла тогда о плазме, волнах на воде и метеорологических данных) и спокойно писать свою книгу. Книга должна была состоять из двух частей – математическая теория и её физически важные приложения. Первую часть я собиралась написать сама, а для второй мне требовался широко образованный физик, который мог бы оценить, какие примеры являются с точки зрения физики наиболее важными и интересными.

Я надеялась уговорить Уля писать книгу вместе со мной. Он был всегда подчёркнуто милым и вежливым со мной, что немаловажно для совместной работы, и несомненно был самым образованным известным мне австрийским физиком – и не только в области физики. И не только среди австрийских физиков – Уль безусловно является одним из самых образованных людей, которых я в своей жизни встречала. А это немало.

Я писала, ездила на конференции и публиковалась – всегда с благодарностями инцскому университету. Как только была опубликована моя статья в „Physical Review Letters“, я пошла к Улю. Я была очень рада и думала, что настал подходящий момент поговорить с ним о совместной работе. У меня было – как бы это сказать – доказательство того, что я достаточно хороша, чтобы с ним вместе работать.

Доказательство оказалось слишком сильным.

Всё, что случилось, легко было просчитать заранее, но я была просто слишком счастлива, чтобы размышлять о несовершенстве человеческой природы. Обычно все университетские физики читают этот журнал, как только он появляется в библиотеке, поскольку в нём публикуют все последние физические новинки. Так что Уль его, конечно, тоже уже прочёл. Но меня, в отличие всех своих сотрудников, не поздравил. Идея, что что-то тут не так, должна была прийти мне в голову. Может и должна была, да не пришла. Я взяла копию статьи и пошла к Улю.

Я постучала в дверь и попросила разрешения войти. Куда девался милый воспитанный образованный Уль? Он встретил меня в дверях своего кабинета, взял статью и только сказал, что просмотрит её, когда найдёт время. Это было всё. Он даже не разрешил мне войти в его кабинет. Я там так больше никогда и не была. Через несколько дней, встретив меня в коридоре, он меня просто не заметил и со мной не поздоровался. Коридор там, правда, довольно широкий – метра два с половиной, а то и все три. Ещё через некоторое время оказалось, что я больше не могу работать на университетском компьютере, поскольку всё компьютерное время занято сотрудниками. А затем секретарша Уля сообщила мне, что в университете не осталось ни одного лишнего ящика для почты и поэтому я не должна больше получать свою корреспонденцию по университетскому адресу.

Уля я больше никогда в жизни не видела, только однажды разговаривала с ним по телефону. Это произошло через пять лет, в конце 1998 года. К тому моменту у меня уже три с половиной года не было никакой научной работы, и деятельность моя заключалась в программировании баз данных для страховых бюро, ювелирных магазинов и кладбищ. Попытки найти хоть какую-нибудь работу в университете так и не удались, и по независящим от меня причинам уехать из Австрии я тоже не смогла. Как-то в декабре 1998 я увидела в газете объявление о том, что Уль ищет сотрудника. Я немедленно ему позвонила. Он сказал, что заниматься нужно будет численными экспериментами с кинетическим уравнением. Ах, эти кинетические уравнения меня просто преследовали!

Я сказала честно, что буду делать любую университетскую работу. Работу я не получила, а получила письмо о том, что он нашёл лучшего специалиста.

Это всё случилось в 1998, а в 1994 писала я свою книгу в одиночестве и помогала твоему отцу, который вдобавок к своим обычным проблемам получил ещё несколько новых.

Одну из самых страшных новых проблем представлял курс лекций для студентов, который он должен был читать втечение целого(!) семестра. Бедные студенты! Я делала всё, что только могла, но этого оказалось слишком мало. Он хотел вместить в программу одного семестра все пять лет университетской математики, все десять лет изучения нейронных сетей и ещё некоторые – только самые необходимые, разумеется – новые научные результаты. Все мои старания его переубедить пошли прахом. Он вывесил программу лекций. Не пришёл ни один студент.

Через две недели тяжёлой работы на свет появилась новая программа. То, что прежде составляло первую лекцию, было расписано детально и оказалось достаточным для целого семестра. Семестра не из лёгких. Только семь студентов пришли купаться в этом море знаний. Первая лекция - и их осталось трое. Сдавать экзамен в конце семестра приплыл только один.

Эти бедные студенты и не знали, насколько страшнее было их лектору! Страхи были такие: материала на одну лекцию недостаточно; его слишком много; материал слишком трудный; слишком лёгкий; как вообще можно ответить на все эти вопросы, которые студенты могут задать; как можно им сказать, что ты чего-то не знаешь... Я писала тексты лекций и утешала его словами, что единственный по-настоящему трудный вопрос он уже заранее знает. За несколько лет до этого на одной конференции после 20-минутного доклада председатель спросил его: „Не могли бы Вы нам сказать, о чём собственно Вы здесь говорили?“ Ну да, это была какая-то неважная конференция в его московском институте, и текст он готовил сам. Не могла же я всё сама делать!

Вторая проблема вызревала все эти годы и теперь достигла апогея. Он хотел быть соавтором в моей книге. За все страдания, которые он терпел, видя мои опубликованные статьи без его собственого имени, он должен же был наконец получить награду! Я предложила написать приложение с компьютерными программами и сделать его там единственным автором. Это его немного успокоило, но только немного. Однажды я разозлилась и сказала, что готова сделать его соавтором, если он хоть что-нибудь напишет. Он сказал, что я над ним издеваюсь. Энергичная торговля продолжалась и требовала от меня много сил.

Как раз в это время один страховой агент по имени Манфред заворожил его идеей создать собственную компьютерную фирму. Твой отец должен был написать базу данных для страхового бюро, Манфред собирался её продавать. Существующие базы работали под DOS-ом, но будущее было за WINDOWS-ом. Вне всяких сомнений. Манфред выступал как большой бизнесмен, а твой отец – как большой программист. Была только одна маленькая проблема. Вернее сказать, две маленькие проблемы. Большой бизнесмен не имел денег, а большой программист не имел никакого понятия про базы данных. Но это их совсем не волновало. За деньгами они пришли ко мне.

За время моей работы в Голландии я отложила примерно 12.000 $ и право более или менее спокойно писать книгу я себе просто купила. Я отдала им деньги, и мне было обещано, что на этом моё участие в работе над программой кончается. Манфред и твой отец назначались директорами и будущие прибыли должны были распределяться следующим образом: твой отец и Манфред получают по 29%, а я и один ACCESS-программист – по 21%.

Я трудилась теперь спокойно и мне было даже разрешено иногда ездить на конференции – при условии, что никаких приглашений на работу я не принимаю. Но одно приглашение мне уж слишком понравилось, чтобы от него так сразу отказаться – Институт физики в Санта Барбаре собирал со всего света специалистов по физике плазмы и я увидела единственную в своём роде возможность обсудить там идеи про плазму в Токамаке. Со Швили у нас ничего не получилось – он за это время успел умереть.

Поначалу твой отец запретил мне и думать о том, чтобы ехать в Америку. Но вскоре ситуация изменилась. Играть бизнесмена оказалось довольно дорогим удовольствием – право на занятие коммерческой деятельностью, компьютеры, программное обеспечение, цена которого сильно возрастала от того, покупаешь ли его для собственного развлечения или для зарабатывания денег с его помощью, работа одного русского программиста, специалиста по базам данных – всё требовало денег. Мои деньги как-то незаметно кончились, в университете твой отец тоже пару месяцев ничего не получал (один проект кончился, а другой всё никак не мог начаться), ни одна банкоматская карточка больше не действовала. Я была готова продать свои украшения. Но не за 10% стоимости. За браслет моей прабабушки с бриллиантами старинной огранки, например, владелец одного ломбарда предложил мне 800 $ наличными и быстро поднял цену до 1.200 $. Это было просто смешно и в любом случае недостаточно. В другом предложили продать его с аукциона, но это требовало как минимум нескольких месяцев. В конце концов, один банк выдал нам кредит на 5.000 $ в надежде на будущие прибыли компьютерной фирмы.

При этих обстоятельствах твой отец разрешил мне, наконец, немного заработать. Его разрешения, однако, оказалось недостаточно. Я должна была ещё получить американскую визу, а в ней-то мне как раз и отказали. Честно говоря, я очень хорошо понимаю этого консула – в конце концов, одной из его многочисленнных обязанностей является предотвращение нежелательной эммиграции. Русская дама, проживающая в Австрии в качестве домашней хозяйки, приглашена в Калифорнию в качестве профессора. Очень разные качества. Муж этой дамы ни имеет в Австрии никакого места работы, а только большие планы стать большим бизнесменом. В настоящий момент, правда, имеет одни долги. Насколько велика вероятность, что она вернётся назад работать в компьютерной фирме своего мужа? А ведь это была единственная сколько-нибудь «разумная» причина, которую я могла сформулировать. Не объяснять же мне было ему про свои долги и обязанности?..

С Божьей помощью и при посредстве американских и русских официальных лиц, которые прислали убедительные письма в американское посольство в Вене, я улетела в Америку. Правда, одна, хотя приглашение распространялось всю семью. Мне не разрешили даже просто пригласить вас с отцом туда на пару недель – я хотела отпраздновать там ваши дни рождения. Этот запрет, несомненно, должен был обеспечить моё возвращение в Австрию. Как если бы я могла не вернуться!

Америка, Калифорния, Санта Барбара – волшебные слова! Запах океана, перемешанный с ароматом эвкалиптов, для меня и сейчас лучше всех французких духов – это был запах моей свободы! М-да, свободой это, конечно, не было, скорее чувством заключённого, просидевшего год в одиночной камере и впервые получившего разрешение на прогулку во дворе.

Двор был большой, прогулка интересная, большая часть моих московских коллег прогуливалась там же. Я встретила там Цака, Питера, Бала и многих других; я съездила в Пенсильванию и увидела воотчию правоту своей картины мира, я выяснила, что и американское правительство почти не даёт больше денег на лабораторное исследование плазмы – несколько десятков лет длились многомиллионные эксперименты, но управляемой ядерной реакции так и не принесли. А вот то, что вся эта ядерная энергетика за эти годы принесла, меня лично очень настораживало. Теперь я совсем не была уверена в том, что таким способом могла бы расплатиться со своими долгами человечеству. Скорее как раз наоборот. Лучше так поступить: дописать математическую часть своей книги (к тому времени три с лишним главы из четырёх, которые должна была содержать математическая часть, были уже написаны) и найти, наконец, какого-нибудь хорошего физика, чтобы писать физическую часть. Разобрать там во всех деталях и подробностях интересные - и неопасные - физические примеры и пусть экспериментаторы сами ставят свои эксперименты, и пусть узнают что-то новое об окружающем их мире, и пусть рассказывают про это новое всем, кому захочется послушать. В конце концов, если при помощи моей книги людям удастся узнать о мире что-то новое, то ведь это тоже немало, правда?

Америка была идеальным местом для осуществления этого плана – и самые лучшие физики, каких только можно было желать, были под рукой и университетская работа, которую можно было получить. Только оставшиеся в Австрии долги тянули назад. И перетянули.

Отряхнув прах Америки от ног своих, я вернулась в Австрию.

Дверь
Я стала уборщицей

*


Глава 13. Начало конца, или
Какая трудная у Бога работа
Единственное, что я по возвращении из Америки увидела, были мои долги. Впервые в жизни - в денежном выражении. Долгов было около 20.000 $. А ниже перечислено всё то, чего я не увидела.

Я не увидела своей книги – в результате какого-то сбоя в компьютере «сгорел» хранившийся там текст. Что случилось с текстом на дискетах и на бумаге, я так никогда и не узнала – времени не было. Вероятно, это была какая-то неправильная книга или время для неё ещё не подошло.

Я не увидела большого бизнесмена Манфреда, который исчез с изрядным количеством денег – не наших, которые давно кончились, а взятых из банка в качестве ещё одного кредита нашей фирме – это и были теперь мои новые долги.

Я не увидела никакой работающей программы, которую можно было бы продавать, а только твоего стенающего отца, который ругал на все корки русского программиста, специалиста по базам данных: „Он мне продал плохо краплёную колоду и уехал, а меня за неё бьют!“ „Бил“, собственно, один-единственный возможный покупатель этой программы, который всё-таки хотел, чтобы она хоть как-нибудь работала.

Я не увидела никакой возможности получить разрешение на работу в Австрии – я его так и не получила и уже в принципе никогда не смогу получить, поскольку австрийским гражданам оно не нужно. Поэтому когда кончились привезённые из Америки 4.000 $, я пошла работать уборщицей. По-чёрному. Кушать-то хочется!

Я не увидела никакой возможности уехать из Австрии, чтобы заработать денег в другом месте – меня вдруг одолели болезни и после последней операции, длившейся четыре часа и включавшей три переливания крови, мне пришлось пару месяцев приходить в себя. А когда я решила, что уже могла бы куда-нибудь поехать поработать, то оказалось, что мой русский паспорт вот-вот кончится и никаких виз мне не дают, пока я не получу новый. Новый мне не давали – но и не отказывали. При отказе я могла бы получить паспорт человека без гражданства, а так я вела переписку с русским консульством, объясняя, почему 15 лет назад у меня был перерыв в рабочем стаже на целых три дня.

Я не увидела никакой возможности оставаться жить в Австрии – меня должны были отправить в Россию в 24 часа по его окончании русского паспорта. И случиться это должно было через пару недель. Впервые в жизни я пошла в синагогу. Первой, кто со мной там заговорил, оказалась Тару. Она спросила меня, отчего это я такая грустная.

И жизнь вдруг начала меняться. Тару нашла адвоката, и мне разрешили находиться в Австрии без паспорта. Для этого, правда, пришлось переехать в другой город – Тару нашла квартиру. В полтора раза больше и сильно дешевле прежней. Для переезда, правда, понадобились деньги – она дала мне в долг 2.500 $. Просто так. Чтобы я отдала, когда смогу. Жили мы теперь неподалёку и иногда встречались. А иногда и ходили вместе в её церковь, т.к. она сама принадлежала к мормонам и в синагоге оказалась лишь постольку, поскольку мормоны считают изучение иудаизма делом важным.

Когда силы мои были совсем на исходе и я плакала уже дни и ночи напролёт, мне тоже Тару помогла. Она привела меня к Хаму, психотерапевту и тоже мормону, и он бесплатно вымел из моей головы весь тот мусор, который Бен не успел – тогда мне нужно было бежать на работу. Теперь времени у меня было предостаточно. А бесплатно потому, что у меня не только не было денег на лечение, но иногда и на автобусный билет, чтобы до него доехать, не хватало.

И к Шуни меня привела тоже она – к тому самому Шуни, который посмотрел на список моих научных работ, на хвалебные письма известных учёных со всего света относительно моего вклада в эту самую науку и спросил меня: „А что Вы делаете в Австрии?“ Я ответила честно: „Плачу“. Он сделал всё, что мог – мы получили австрийское гражданство. Только те, кто был в рабстве, могут понять, что такое личная свобода. Да святится имя твоё, Шуни!

На это всё ушло три с половиной года. А чем я ещё занималась всё это время – ну, кроме того, что болела и плакала?

Естественно начала я разбираться с тем, почему страховая программа не работает – ведь никакой другой надежды хоть что-нибудь заработать просто не было. Наша неработающая база данных была написана на Аксессе – языке программирования, которого я не знала, и для пользователей, говорящих на немецком языке, которого я тоже не знала. Но давнишние занятия базами данных очень пригодились, а Гат - спас.

А других событий, кроме программирования, было маловато. Я даже писем получать больше не имела права – с точки зрения твоего отца, это могло привести к непредсказуемым – и следовательно ужасным – последствиям. Тем более нельзя было пойти куда-нибудь одной. Ранней осенью 1998-го, когда с помощью Хама я поняла, наконец, что имею право на собственные, хотя бы самые простые желания, пошла я одна вечером в кафе. Впервые в жизни. В результате продолжавшихся несколько дней скандалов, выяснений, объяснений и детального исследования моего морального облика я охрипла. Что было немедленно объяснено как полученное в кафе венерическое заболевание: он тогда каждый день часами смотрел по телевизору громогласное обсуждение перипитий между американским президентом и его подружкой и от этого совсем свихнулся. Однако один положительный результат эта история имела – решив, что так больше жить нельзя, я заявила, что не буду с ним больше разговаривать. Просто не издаю в его присутствии ни одного звука до тех пор, пока он не пойдёт с психиатру. Он пошёл. И мне стало легче – таблетки помогали.

Но всё это случилось через три с лишним года после моего возвращения в Австрию. А до этого я и на улицу-то редко выходила – мне следовало сидеть дома, чтобы твой отец в любую минуту мог до меня дозвониться. Иначе ему страшно было. Впрочем, выходить на улицу тоже было не в чем – старая одежда не годилась, поскольку после болезней я сильно поправилась, нынешняя покупалась на блошином рынке и была не очень-то... Однажды я купила себе платье в магазине за 15 $ – не от Гуччи, понятное дело, но хотя бы до меня никем не ношеное. Твой отец заявил мне, что мои аппетиты возрастают – ещё бы, стандартная цена одежды на блошином рынке была полдоллара или доллар, т.е. мои аппетиты действительно возросли сразу в десять раз.

Года через два такой жизни я не выдержала, купила себе нечто приемлемое, чтобы показаться на людях, и пошла на концерт. Там я и познакомилась с Сашей – впервые в жизни поднялась из зрительного зала на сцену и пошла искать пианиста. Цветов у меня не было, поэтому я просто пригласила его к нам на ужин.

Саша был гениальный пианист и несчастный человек – как только он отходил от рояля, то сразу же вспоминал, что его никто не любит. И немедленно напивался. Если дело происходило в компании, то он в конце концов просто засыпал, а вот если пить приходилось в одиночестве – его тянуло на приключения. Приключения бывали разные – весёлые, опасные для здоровья, чреватые потерей работы или визы. Зная за собой эту особенность, он предпочитал компанию. Теперь Саша с твоим отцом часто выпивали вместе, а я утешала Сашу как могла, готовила ему, когда он болел, гладила ему рубашки перед отъездом на гастроли и ходила на его концерты. К нему, по понятным причинам, меня не ревновали.

А ещё приехала в Австрию из Израиля одна очень милая пара – бывшие одесситы Вал и Ада. Своим спокойствием, иногда одним весёлым словом вдруг возрождали они к жизни мою бодрость духа в казалось бы совершенно безнадёжных ситуациях. К сожалению, жили они в другом городе, так что встречались мы редко, в основном по телефону разговаривали.

Были, конечно, и другие знакомые – к примеру, один учитель со своей подружкой, способные развеселить любую компанию и превратить обыкновенную пьянку в замечательный праздник. Но только в том случае, если они приходили вдвоём, что бывало редко. Как правило же, учителя сопровождала его жена, любительница порассуждать про русские литературные новинки и – вероятно, от фрустраций – при случае прихватить, уходя из гостей, серебряную ложечку. А при подружке находился её муж, у которого было только две, зато постоянные, темы для разговоров: больная поясница и утерянные миллионы. Эта почти неразлучная квадрига наводила тоску зелёную.

Был ещё один архитектор с женой – оба помогали твоему отцу реализовывать его очередные искания на пути приобретения жизненного опыта. Она – старинным образом, а он – с привлечением самой современной видеозаписывающей техники.

Была одна массажистка, подрабатывающая так же при случае укрывательницей краденого. О чём мы узнали совершенно случайно от одного работника местной прокуратуры – он не знал, что это наша знакомая. А когда узнал, то года полтора у нас не появлялся. Она, помнится, любила повторять, что мы, русская интеллигенция, должны держаться вместе.

А ещё была...

Да ну их всех. Я уже давно перестала задаваться вопросом, где твой отец их всех находил – на ловца и зверь бежит. Архитектора, например, он в университете нашёл. А в тот единственный раз за все эти годы, когда он съездил в Россию, вернулся он оттуда в сопровождении одного бывшего торговца оружием. Тот как раз отсидел семь лет, вышел на волю и занялся делом более безобидным – торговлей автомобилями, которые перегонял из Австрии в Россию. Познакомились они в поезде, приехали вместе и этот торговец жил у нас несколько дней.

Короче говоря, каким-то странным исковерканным образом повторялось опять начало моей семейной жизни с твоим отцом. Тогда была заброшена моя диссертация - теперь книга, тогда начала я заниматься базами данных – теперь тоже, тогда заполонили дом чужие люди – и теперь, тогда растеряла я друзей – тут их и изначально-то не было.

Но кое-что всё-таки изменилось – никакие мои прежние способы изменить или хотя бы немного облегчить ситуацию больше не действовали. Как если бы я находилась в комнате со многими дверьми, но все они были нарисованы. И пробивать стены лбом тоже больше не получалось – то ли стены были покрепче, то ли я постарела. При этом нельзя сказать, что рядом со мной совсем не было людей, которые искренне хотели бы мне помочь – они были. Были и люди со связями, и люди с деньгами, и люди с положением – только почему-то ни у кого ничего не выходило.

Разнообразнейшие абсолютно непредсказуемые события начинали происходить вокруг меня казалось только для того, чтобы помешать очередным моим планам. К примеру, в одну большую фирму требовалась секретарша со знанием английского языка и компьютера, и эта фирма могла получить для меня официальное разрешение на работу – я решила поработать там год просто за это разрешение. Как только начальник соответствующего подразделения фирмы получил заполненные мною анкеты, хозяин её немедленно начал общую реорганизацию и эту должность вообще упразднили. Пусть лучше имеющиеся секретарши квалификацию повышают. В другой фирме, где я получила почасовую работу как программист, начались проблемы между компаньонами, закончившиеся разделом фирмы, так что деньги и за уже сделанную работу выплачены не были.

А некоторые ситуации вообще напоминали комедии про мистера Бина и должна тебе сказать, что в жизни всё это совсем не смешно. Попробуй-ка планировать хоть что-нибудь, если в квартиру к тебе внезапно врываются вызванные соседкой пожарники, поскольку ей показалось, что из нашего окна дым идёт; если машина, на которой ты едешь, попадает в аварию; если тот, кто собирался помочь, вдруг сам оказывается в больнице.

Больше всё это походило на сценку из жизни какой-нибудь средневековой английской школы средней руки: сердитый учитель бьёт линейкой по голове нерадивого ученика, отчаявшись ему что-нибудь объяснить. А время от времени достаётся линейкой по пальцам и тем добрым душам с соседней парты, которые решили помочь – пусть этот нерадивый сам додумается до того, что сделать нужно.

Я так ни до чего и не додумалась.

Кое-что смог Хам. С его помощью увидела я впервые в жизни, что все мои долги и обязанности я себе сама выдумала. Никогда не забуду то утро в конце августа 1998-го, когда я проснулась и вдруг поняла – я свободна! Свободна!! Никому ничего не должна!!! Могу просто жить как любой нормальный человек!!!! М-да, разбежалась. Любому нормальному человеку для жизни довольно многое нужно – как минимум, жильё и работа. Которых у меня не было. Так что полученная мною внутренняя свобода жизнь мне не облегчила, скорее наоборот – я видела теперь, как много я могла раньше и сколько всего я по собственной глупости потеряла. Теперь же мне только и оставалось, что сидеть в своей личной психбольнице – что не удалось моей матушке, вполне удалось твоему отцу, программировать и платить настоящие долги, денежные, которые впрочем тоже не мной были сделаны.

В конце декабря 1998, как только все долги были заплачены, я нашла себе частного учителя немецкого языка – раньше на это просто не было денег, а разные дешёвые курсы, которые я некоторое время посещала, были направлены в основном на то, чтобы научить человека простой разговорной речи и немного давали тому, кому не с кем разговаривать.

Бедный мой учитель Пури! Я думаю, что за те двадцать или сколько их там было лет своей преподавательской деятельности он не много встречал более трудных учеников. Мои очень неполные, но разнообразные знания из области немецкого языка, не давали ему возможности следовать обычному плану занятий. Если я не знала какого-нибудь немецкого слова, я употребляла латинское, греческое или английское, сама того не замечая. Только представь себе, что за мешанину ему приходилось выслушивать! Слава Богу, латинский и английский Пури тоже знал – это было для меня необходимым условием при выборе учителя.

Заниматься мы начали в первых числах января и уже к концу месяца три мои основных проблемы стали нам обоим очевидны. Проблемами являлись: настоящее время, будущее время и отсутствие фантазии. Моя ежедневная жизнь была слишком тяжёлой и болезненной, чтобы её описывать, поэтому ничего сказать или написать в настоящем времени я не могла. Никакого будущего для себя я не видела и поэтому любое предложение, сформулированное в будущем времени, становилось автоматически ложью. А врать я к тому моменту уже просто не могла. Фантазия тоже превратилась в ложь и поэтому, чтобы составить предложение „Я вчера ходила в кино“, мне нужно было сначала сходить в кино. Вчера. Учитель часто сердился и даже закричал однажды: „У нас же уроки немецкого языка, а не уроки правды!“

Все эти проблемы оставляли не слишком много места для упражнений в немецком языке. А если добавить к этому ещё и то, что на этих уроках я часто плакала, то нужно признать, что свои деньги учитель мой зарабатывал тяжёлым трудом. Почему я плакала, я не знаю – слёзы просто лились из глаз и иногда по 30 или 40 минут я не могла их остановить. Я просто попросила учителя не обращать на это внимания и продолжать занятия. Это получалось, но мы должны были найти хоть какую-нибудь тему для разговора, чтобы улучшать мой немецкий язык, а такие простые на вид вопросы как „Что Вы делали вчера?“ или „Отмечаете ли Вы Пасху?“ вызывали поток слёз.

В любом случае, разговарить по четыре часа в неделю было недостаточно, и я хотела получать какие-нибудь письменные задания на дом. Но это выглядело уже совсем невозможным – без настоящего времени, без будущего, без фантазии... В начале февраля Пури заявил: „Так дальше продолжаться не может! У каждого человека хоть когда-нибудь было что-то хорошее в жизни! Вспомните и пишите!“

Уррааааа!!!!

Я начала описывать свою первую океанологическую работу, что впоследствии оказалось шестой главой этой книги. Через две недели я писала уже не рукой, а на компьютере – дело шло гораздо быстрее, и многие ошибки можно было исправлять автоматически, благодарение Гату. Без его помощи я скорей всего не справилась бы или это заняло бы ещё лет двадцать жизни, а так уже в начале марта я писала к каждому занятию больше, чем мы успевали за два часа прочесть и обсудить. Многие русские реалии, незнакомые Пури, мне приходилось объяснять. Это было нетрудно, очень меня развлекало и для тебя, давно уже забывшего Россию, безусловно, тоже было полезным. А я поначалу считала, что ты будешь единственным читателем этой книги. Вот что было иногда почти невыносимо трудно, так это разные научные штуки простыми словами объяснять. Иногда у меня уходило несколько дней на то, чтобы найти одно точное и с моей точки зрения понятное сравнение, а всё оказывалось впустую - Пури ничего не понимал. Как-то в конце марта он вдруг спросил меня: „Как Вы думаете, сколько людей смогут это понять?“ Я ответила, что в разных университетах мира найдётся уж по крайней мере человек двести, которые это всё наверняка поймут. И услышала в ответ сердитое: „Вы должны так писать, чтобы Вас миллионы людей понимали!“

Я даже не удивилась, потому что откуда-то это уже знала.

Пожалуй, полезно будет сообразить, сколько же времени мне понадобилось, чтобы понять, что мне следует делать. В конце 1992 Бен как-то спросил меня, не хочу ли я встретиться с одним цадиком. Я сказала: „Конечно, хочу!“ Незадолго до моего отъезда из России мы с Беном поехали к цадику, который в своё время учил Бена иудаизму. Во время этого разговора – Бен ждал меня в другой комнате – цадик сказал мне, что у меня есть какая-то миссия. Удивительно, что из нашего разговора я не помню ни единого слова кроме двух моих последних вопросов: „Что это за миссия?“ и „Что я должна делать, чтобы её выполнить?“ и ответов на них. Ответ на первый вопрос был: „Я не знаю“, а на второй – „Жить“.

Огромная и какая-то спокойная радость и безграничная свобода, которые я после этих слов почувствовала, прошли быстро. Уже по дороге домой затараторил мой внутренний голос, как сумасшедший – быстренько сообразим, что делать, быстренько сделаем, быстренько заживём, наконец, как нормальные люди. Помню прямо в трамвае начала я приставать к бедному Бену с дурацкими вопросами а ля „Ну ведь не в этом же состоит смысл моей жизни, чтобы учить голландских метеорологов школьной математике? Ну скажи, что ты думаешь?“ Эта проблема, достигшая своего пика в середине 1993-го, была мне уже в 1992 хорошо известна. Бен сказал только, что мне не нужно ничего на месте придумывать, а следует просто подождать, пока всё само прояснится.

Через несколько дней после этого я встретилась с Суром. Перестройка пошла ему на пользу – у него был теперь собственный антикварный магазин, а в качестве хобби он издавал серию книг лучших русских поэтов. Иллюстрировались книги лучшими русскими художниками – пару поэт-художник он подбирал лично – и печатались в Германии. Каждая книга была настоящим чудом и это не только моя точка зрения, но также и Британского музея, который купил по одной копии каждой книги этой серии. Я рассказала ему самыми простыми словами о своих научных занятиях – его образование университетского историка не включало физики и математики – а также о встрече с цадиком, добавив, что тут есть о чём подумать. „О чём тут думать?“ – воскликнул он немедленно. „Ты должна книгу написать – про эту твою метеорологию или плазму или общую теорию жизни или вообще про что хочешь – простыми словами, прямо так, как ты мне сейчас рассказываешь. А я её опубликую!“

Честно говоря, я решила, что он свихнулся. Что это значит – „простыми словами“? Почему? Для чего? Для кого? А он был как одержимый и нёс что-то уже совсем немыслимое: „Если у тебя нет времени книгу писать, напиши маленький текст, ну хоть несколько страниц – я всё опубликую! Чего ты боишься? Забыла, как Малевич свой „Манифест“ опубликовал? Четыре страницы, 34 картинки – а теперь за них на аукционе пришлось бы выложить не меньше, чем 100.000 долларов!“ Всё это было для меня китайской грамотой. Я быстро распрощалась и до своего отъезда из России больше его не видела.

Два года спустя, когда я неожиданно приехала на неделю в Москву, я ему позвонила. Он примчался через полчаса. Своей идеи опубликовать хоть что-нибудь мною написанное, он не оставил, но теперь эта идея несколько трансформировалась. Он хотел опубликовать мои письма. Единственной проблемой являлось то, что писем, собственно, не было. Было одно письмо, которое я ему как-то написала, почему-то про Бродского. Это была странная тема для письма Суру, поскольку Бродского он в те времена сильно не любил. Что поделаешь, я его тоже когда-то не любила. После этого письма он решил Бродского перечитать повнимательнее, в результате чего в его серии появилась книга стихов великого поэта. Поэту это было, может быть, и безразлично, а я была довольна.

Так вот, теперь Сур хотел, чтобы я написала ещё хотя бы несколько писем, а он бы их немедленно опубликовал. Просто как письма современника.

С писанием писем дело обстояло у меня очень странно. Если не считать писем по делу, я практически никогда никому не писала. За те семь лет, что я прожила вне России, я написала только два письма по-русски – Суру про Бродского и Цаку про один бельгийский университетский городок. Оба просили ещё, оба ничего больше не получили. Не знаю почему. За всю мою жизнь писала я некоторое время довольно регулярно только одному человеку – Марку. Как если бы писать на полузнакомом языке совсем незнакомому человеку и было единственным стоящим занятием на этом свете! Честно говоря, когда по возвращении из Америки я решила, что единственный оставшийся для нас всех способ выжить означал для меня разрыв всех связей с прошлой жизнью, об этих письмах я жалела больше всего. Короче говоря, Суру и на этот раз ничего не удалось.

Четыре года спустя, осенью 1998-го, произошло со мной очень странное событие. Саша как-то пригласил нас на спектакль, в котором сам играл, и перед ним познакомил с Тором и его женой Евой. Тор был певец из Норвегии, который приехал в Австрию на несколько дней, чтобы порепетировать с Сашей, поскольку вскоре после этого у них был концерт в Норвегии. После спектакля мы посидели в кафе, Тор и Ева оказались очень милой и какой-то очень подходящей друг другу парой, я, помнится, даже подумала, что выражение „каждый человек должен найти свою вторую половинку“ следует, вероятно, понимать буквально. Мы много смеялись и разошлись довольно поздно.

На следующий день Саша собирался с Тором репетировать, и мне захотелось прийти на репетицию. Тор был не против, а Сашу я уговорила. Я пришла за несколько минут до начала репетиции и первой, кого я увидела, оказалась Ева. Она мне очень обрадовалась и сказала, что нам непременно нужно поговорить, что они с Тором очень боялись, что я не прийду и что придётся искать меня по телефонной книге. Мы вышли в коридор. Там она сказала мне, что вчера вечером, вернувшись в гостиницу, они с Тором медитировали перед сном. Тор, который вообще к медитации очень чувствителен, получил для меня следующее сообщение: я должна садиться и писать книгу по своей специальности. Немедленно. И не по-русски, а по-немецки или по-английски, чтобы дать возможность широкой мировой общественности ознакомиться с ней как можно быстрее.

Сообщение содержало ещё много чего другого, и я даже не могла сослаться на собственное непонимание, т.к. Ева, урождённая американка, разговаривала со мной не по-немецки, а по-английски. Я не знала, что сказать – она видела меня второй раз в жизни и понятия не имела ни о моей специальности, ни вообще о моей жизни. Не знаешь, что сказать – делай книксен, учили в юности одну из моих прабабушек. Мой книксен выглядел так: я сказала „Спасибо!“ и пригласила их с Тором на ужин.

Ужин получился прекрасный, были ещё Саша и Валентина, замечательная певица из Инцского театра, с мужем. Моё кулинарное искусство было оценено по достоинству – и не только на словах, а и на деле; Тор сам приготовил необычайно вкусный соус к рыбе, которую они с Евой привезли из Норвегии, мы говорили про музыку, про старинные вещи, ещё про что-то. С Тором и Евой мы обсудили ещё раз переданное мне сообщение, причём вели они себя так, как будто дело это совсем обычное. В беспросветный мрак моей жизни – жизни без друзей, без любимой работы, без любимого человека, без всяких надежд на будущее – они за несколько часов привнесли столько света и тепла, что мне их надолго хватило. В том, что я ощущала, разобраться было трудно и единственная сколько-нибудь отчётливая мысль была: „Ну почему они не мои родители!“

На следующий день я забежала в театр, чтобы с ними попрощаться, а потом ещё долго стояла на главной улице и смотрела, как мои не-родители уходили, взявшись за руки...

Никакую книгу писать я, конечно, не начала. Какую ещё книгу? Конечно про ту, давно забытую, я вспомнила – но что толку. За три последних года я не видела в глаза ни одного научного журнала, не написала ни одной научной статьи, не сделала никакой научной работы – что за книгу по специальности могла я написать? Да и что это вообще такое – моя специальность? Я была санитаркой, математиком, портнихой, физиком, метеорологом, уборщицей, программистом – да кем я только не была! Вот только с вопросительным знаком по улицам ещё не ходила. Про что писать-то?

Время от времени Тор и Ева звонили мне из своей Норвегии и спрашивали, начала ли я писать книгу. И почему нет? И чего я жду? Я не знала, что отвечать, и просто рассказывала про свою жизнь. В конце марта оказалось, что какую-то книгу я всё-таки пишу. „Правда, она не научная, а скорее автобиографическая,“- объясняла я Тору извиняющимся голосом. Тор сказал только, что я должна продолжать и что эта книга есть мой путь в новую жизнь.

Никакого смысла в этих его словах я не увидела. Что это за путь такой – сидеть по десять часов подряд за компьютером и писать про какие-то отвратительные вещи, которые много лет тому назад со мной случились? Поскольку я уже понимала, что писать нужно не только про хорошее, но и про плохое, вернее – что хорошее от плохого неотделимо и одно без другого просто не бывает.


Дверь
Я стала ...




*




Глава 14. Конец, или
Начало новой жизни
То, что книга - это путь, я быстро увидела. Книга раскручивалась изнутри как спираль – шестая глава, потом пятая, потом седьмая, потом четвёртая - и захватывала всё большие и большие слои моей жизни.

Получив в апреле австрийский паспорт, я немедленно отправилась к адвокату, чтобы выяснить детали закона о разводе. Детали выглядели так: без согласия твоего отца, которого он, как всегда, не давал, нужно было прожить отдельно от него по крайней мере три года, прежде чем я в первый раз буду иметь право подать на развод. Наш, как бы это сказать, „практический“ развод для закона достаточным не являлся. Таким образом, мне нужно было срочно найти работу и я была теперь австрийской гражданкой – какие проблемы? Я разослала свои документы в разные австрийские университеты, которые искали теоретических физиков или математиков.

Когда я получила первый отказ, я плакала. Когда пришло письмо из второго университета, я подозрительно рассматривала не открытый ещё конверт и не знала, что лучше – получить работу или нет. В июне, когда восемь глав были в основном написаны, я уже точно знала, что лучше, и поиски работы оставила.

Занятия немецким языком мне тоже пришлось оставить. Случилось это в мае. Мой замечательный учитель, который столько со мной мучился и которому я глубоко благодарна, был теперь только помехой. Пури пытался внести в мой текст свои мнения, свою философию, свою картину мира. Этого ещё не хватало! У меня и без того было достаточно проблем с поисками в точности подходящих слов, а тут ещё приходилось бороться с его попытками заменить мои так тщательно выбранные слова на его собственные. А ведь он должен был только мою грамматику исправлять, а не картину мира, которая как раз была правильная. И в любом случае, как Пури сам когда-то говорил, это были уроки немецкого, а не уроки правды.

Помощь в немецкой грамматике мне, однако, была нужна. Я пошла в расположенное поблизости студенческое общежитие, считая, что за небольшую плату любой студент может мне помочь. Когда Альм открыл дверь, мой внутренний голос немедленно съехидничал: „М-да, а может и не любой...“ На мой вкус Альм выглядел, скажем, э-э-э немного слишком современным. Но я уже знала, что бывает, если слушаться внутреннего голоса (если ты ещё не знаешь – загляни в „Советы и подсказки“ и прочти про ковбоя Джона), поэтому я просто объяснила ему, что мне нужно, и он согласился взяться за эту работу.

А жизнь моя продолжала меняться. Самым существенным изменением было то, что изменился сам процесс познания мира: я больше не размышляла, я просто видела. Это значит, что мне не требовались больше никакие логические конструкции для того, чтобы сформировать своё мнение. Зрения было достаточно. Как если бы толстый запылённый занавес, находившийся всю жизнь перед моими глазами, постепенно становился прозрачным. И картина, представленная раньше какими-то разрозненными кусочками, для связи между которыми и нужны были собственно все эти логические построения, теперь вставала перед моими глазами во всём своём величии. Кое-что из того, что я увидела, найдёшь ты в приложении. Покой и свободу, которые так поразили меня когда-то в Бене, я тоже, наконец, обрела. Примерно в это же время встретила я ещё раз Хама и обо всём ему рассказала. Я сказала ему в частности, что не могу даже попросить у него извинения за все те глупости, которые ему в своё время наговорила, поскольку они не имеют ничего общего с моей новой личностью. Он только улыбнулся и сказал: „Принимаем в компанию!“ Это была самая лучшая компания, в которую меня когда-либо принимали.

Строго говоря, Бен был не первым – и не последним – из моих знакомых, которые обрели покой и свободу, но он был единственным, кого я видела в обоих состояниях – до того и после того. Разница – как между небом и землей!

Изменения затронули не только мой дух, но и мою ежедневную жизнь. Иногда поначалу было совсем непонятно, что я должна была делать. Знак же того, что что-то не в порядке, был всегда абсолютно понятным – я просто больше писать не могла. Ни единого слова!

Это могло касаться моего рабочего места или кровати или занятий спортом. К примеру, рабочее место. Мой обычный день выглядел так. Когда (и если) твой отец уходил утром на работу, я должна была, прежде всего, навести порядок в его комнате, поскольку там находился компьютер, на котором я работала. Ландшафт украшали: пустые пивные, винные или водочные бутылки; пепельницы, полные окурков; пролежавшие там с вечера остатки какой-то еды; порнографические журналы; тщательно отобранные из интернета произведения современной русской литературы, состоящие практически из одних матерных слов, и т.д. и т.п. Окна были, естественно, всегда плотно закрыты – в порядке профилактики против насморка и прочих смертельных заболеваний, так что дышать в комнате мне было практически невозможно. На то, чтобы вычистить и проветрить свинарник, уходил примерно час, после этого можно было начинать писать. Если же он оставался дома лежать на диване, что тоже часто случалось, то писать в этот день было практически невозможно.

Однажды я попробовала. Я не знала, как сказать по-немецки „мнимая часть числа“, словарь не помогал, и я что-то сердито буркнула себе под нос. Он тут же спросил, в чём дело. Я объяснила. Он перевёл эти слова на немецкий, и немедленно заявил, что я, конечно, никому не собираюсь говорить, что на самом деле именно он написал эту книгу, но хотя бы перед своей совестью я должна быть честной и ... Что ещё в тот день я должна была своей совести, я не знаю, т.к. вышла из комнаты.

В начале августа мне стало понятно, что так дальше продолжаться не может. На день рождения покупаю себе письменный стол и с этого момента работаю в своей комнате. Точка.

Вероятно для того, чтобы проверить силу моих желаний, свалился Саша с неба прямо мне на голову. Ну не совсем с неба, просто с самолёта. В канун моего дня рождения вернулся он в Австрию после гастрольного концерта и немедленно вспомнил, что его никто не любит. Стандартный русский способ бороться с этой тяжёлой ситуацией всем известен, но в данном случае его несколько разнообразили наличие действующего паспорта с визами десятка стран и большое количество наличных, полученных за концерт. Позвонивши нам среди ночи, он с полчаса разговаривал с твоим отцом (я к тому времени уже спала) и чокался с ним по телефону. Заманить к себе в гости ему никого не удалось и он решил с горя уехать на пару дней в Нью Йорк, где его уж конечно все любят. Принимается без доказательства, потому что очевидно. Сложивши в бумажный пакет пару белья, солнечные очки, любимую книжку и любимый одеколон, он в два часа ночи отправился на железнодорожный вокзал. Мысль о том, что между Америкой и Европой нет железнодорожного сообщения, его не волновала.

А хоть бы и было? В Америку он не попал и даже до вокзала, который находился в десяти минутах ходьбы от его дома, тоже не добрался. Попал он вместо этого в больницу, где и провёл ночь после того, как хирург зашил ему разбитый где-то лоб. Узнали мы обо всём этом на следующий день – это и был мой день рождения. Мы как раз собирались ехать покупать стол, когда Саша позвонил и слёзно попросил о помощи – найти его бумажный пакет. Больше всего он расстраивался из-за одеколона, который продаётся только в двух странах мира – Норвегии и Испании, но паспорта тоже было чуть-чуть жалко. Покупку стола опять пришлось отложить – нужно было Сашу спасать.

Когда через полчаса после разговора мы приехали его спасать, дверь открыть он уже не мог – он спал, и если бы не оставленый нам перед его отъездом на гастроли ключ от квартиры, то мы и войти к нему не смогли бы. А так - вошли. Великий пианист спал со стаканом в руке, пиво из которого капало прямо на справку из больницы. Розы, которые я к его приезду купила и расставила в обеих комнатах, завяли.

Это была трудная ситуация. С одной стороны, он был несчастный, и это всегда автоматически означало, что я должна ему помочь. В данном случае – сидеть рядом, а когда проснётся, следить, чтобы ничего плохого не случилось. С другой стороны, он мог проспать целый день, а я за это время вполне могла бы купить себе стол. Если подходить к ситуации с точки зрения моей старой логики, то тут и думать было не о чем – какой стол, когда человека спасать нужно?! Но я уже некоторое время не подходила ни к чему логически, а что хорошо и что плохо определяла непосредственно по внутреннему ощущению. Просто такой сложной ситуации пока ещё не встречалось – это был своего рода экзамен: оставить несчастного на произвол судьбы!

Экзамен я выдержала и стол купила, а судьба со своими обязанностями тоже справилась и Саша не пропал и даже, после некоторых приключений, добрался в конце концов до нас с огромным букетом прекрасных алых роз для меня. Всё-таки день рождения.

Ещё через несколько дней пришлось решать проблему с моей кроватью. Это была двуспальная кровать, которая со дня своей покупки ни разу не использовалась по назначению и занимала большую часть моей комнаты. Мне вдруг стало очевидно, что её единственное назначение здесь – ставить мне синяки на коленках и подсознании. На помойку! Пару дней – не написавши ни одного слова! – я собиралась с силами, поскольку для твоего отца это был символ когда-нибудь в будущем возможной „нормальной семейной жизни“ и скандала было не миновать. Собравшись с силами, я разобрала кровать, положила матрас на пол и придвинула к нему своё любимое дерево, которое до этого стояло в самом углу. На следующий день, когда я проснулась и увидела небо за окном сквозь склонённые надо мной ветки моего дерева, было написано почти шесть новых страниц – мой личный рекорд.

А скандал по поводу кровати, который, естественно, состоялся, к моему глубокому удивлению успокоился как-то быстро и почти безболезненно. Откуда ни возьмись, навалились на нас неожиданные гости и телефонные звонки от друзей и знакомых – все с мелкими, но многочисленными проблемами, которые нужно было срочно решать. Даже одна московская дама, которую я после истории, случившейся в Москве году в 1985 или 1986, больше ни разу не видела, на этот случай оказалась в Вене и требовала внимания. Когда через пару дней этот сумасшедший дом так же неожиданно кончился, как и начался, моё преступление против „нормальной семейной жизни“ осталось уже в прошлом, и страсти сильно поутихли.

А книга мчалась теперь вперёд как пришпоренный скакун – и вместе с ней вся моя жизнь.

Плохое и хорошее – одно и то же. После семнадцатилетнего перерыва звоню своим родителям. Голос отца я не узнала – он был очень старый и почти лишённый интонаций. Голос матери не изменился ни на йоту – так же как и она сама. Единственное, чего она после всех этих лет хотела – это получить фотографии нашего дома, чтобы хвастаться ими перед знакомыми. Понятно, только в том случае, если мы живём в собственном доме. Узнав, что мы снимаем квартиру, она заметно потеряла интерес к беседе. Но мой вечный вопрос – за что мне такое наказание, быть рождённой от этой нелюди? – больше не звучал набатом в моей голове. Потому что было это не наказанием, а огромной наградой Божьей – стать человеком, будучи от недочеловека рождённой.

Как если бы я за свой звонок родителям ещё какой-то награды заслуживала, получила я письмо из Парижа от старинного друга моей юности, которого с 1977 года не видела и не слышала. Почти 22 года! Это было очень интересное ощущение – как будто тонкие светящиеся нити связывают меня со всем миром и самые мелкие мои движения вызывают кругом какие-то грандиозные изменения.

Ощущение, конечно, интересное, но положение вещей опасное – ещё чихнёшь ненароком, а где-нибудь землетрясение случится. Хорошо бы какое-нибудь руководство почитать, как люди этими нитями управляют. И где они, эти люди? И что это за руководство?

Этика и эстетика - одно и то же. Очевидно.

Что-то с моей едой не в порядке. М-да, фрукты, овощи и какие-нибудь дары моря на некоторое время подойдут, потом придётся разобраться по-подробнее. Устрицы, впрочем, не подходили – как раз в это время начал твой отец вдруг их регулярно покупать, „чтобы полакомиться“, и лакомились они вдвоём с Шуа, без меня. Я ела теперь в основном разную рыбу – даже экзотическую рыбу-меч попробовала, которая, впрочем, оказалась родственницей обыкновенному окуню. Такая вкусная – и такие желудочные проблемы! Качество? Количество? Разобраться с едой оказалось гораздо труднее, чем со многими возвышенными вещами. Даже хлеб стал каким-то невкусным и ещё недоставало почему-то горечи в еде, так что я перепробовала множество разных зелёных салатов, пока не нашла достаточно горький...

Петь в хоре у мормонов я в августе тоже перестала – это было теперь как-то неправильно. Моя давнишняя идея, что не так важно то, каким именем называть Бога, как то, какие люди в него верят, начала почему-то видоизменяться. А в этом случае уже совсем не безразличны слова, которые поёшь.

Мои старые неизлечимые болезни – головные боли и отёки – начали вдруг почему-то сами проходить. Стало очевидно, что причиной их были в своё время неправильно принятые решения. Головными болями платила я за решение, что Бог меня наказывает, а отёками – что твоё рождение означает для меня абсолютную невозможность равода, т.к. ребёнку нужен отец. Как многое теперь очевидно – и почему в Голландии всё прошло, как только этот отец уехал, и почему в Америке всё прошло кажется ещё в самолёте и все взятые с собой таблетки от головной боли я привезла назад. Как можно было этого не видеть? Где были мои глаза? Может быть, так вообще многие болезни вылечить можно – если попытаться понять, что за глупость ты сам в очередной раз забрал себе в голову?

Августовские перемены задели даже твоего отца. Он как-то неожиданно нашёл вдруг себе сам нового врача, который оказался хорошим. Настолько хорошим, что по крайней мере одно маленькое чудо уже успел сотворить. Я была на кухне, твой отец вошёл туда и сказал как-то смущённо и растерянно: „Со мною что-то случилось, что-то не в порядке – и я не понимаю, почему: ведь ты сегодня всё так хорошо сделала.“ И впервые в жизни я вдруг услышала от твоего отца слова: „Ты ни в чём не виновата!“ Он конечно немедленно нашёл объяснение, а именно, что раньше всегда я была виновата, но теперь, вероятно, начала исправляться. М-да...

И я писала, писала, писала...

И вдруг остановилась моя конь-книга как вкопанная, Бог знает почему. Моё ощущение себя тоже переменилось – я была теперь просто часть какого-то сверкающего света, который разлит кругом. Очень приятно, но немного скучно. И это всё? И книгу свою я никогда не закончу? А что же дальше?

Я позвонила Тору и Еве, Бену, Хаму – все сказали, что вероятно мне нужно отдохнуть, может быть куда-нибудь съездить. Тор и Ева давно уже хотели прочесть хотя бы часть текста – я послала им 12 первых глав, которые были в основном готовы. Бен сказал, что перед Рош ха-Шана (еврейский Новый год) человек должен привести себя в порядок, оценить заново свои дела и мысли, очиститься. А что ответы я, вероятно, получу не позже, чем на Йом Кипур (еврейский день очищения), который наступит через неделю после Рош ха-Шана. Я ответила ему только, что с этим светом вместо внутренностей я вообще не понимаю, что тут ещё чистить.

Как только я произнесла эти слова, пред моим внутренним взором возникла интересная картинка, двумерная картинка меня самой: мои руки, ноги и голова были там, но вместо тела я видела только какие-то бесформенные контуры, окружающие внутренний свет. Тот же свет был вокруг, так что напоминало это больше всего вырезанную из бумаги человеческую фигурку с дыркой в середине.

Когда я была студенткой первого курса университета, произошёл со мной такой случай. Профессор Камынин, который преподавал нам математический анализ, начал как-то прямо на втором часу лекции задавать мне вопросы. Он требовал, чтобы я сказала какую-то формулу. Дело было очень необычным – вообще говоря, студент должен отвечать на вопросы только на семинарах, а вовсе не на лекциях. Причину происходящего я, естественно, знала.

Во время перемены между первым и вторым часом любил он прогуляться между рядами и просмотреть записи, которые во время лекции были сделаны студентами. Его лекций никто не любил – огромное количество очень бестолково организованного материала, да ещё отягощенного бессмысленно сложными обозначениями. И это был математический анализ – основа всей непрерывной математики! Ничего себе основа! В общем, на моей тетради было написано не „Лекции по математическому анализу“, а „Лекции по камынизму“. Это звучало похоже на „Лекции по коммунизму“ и было очень смешно. Ну то есть смешно было всем, кроме Камынина. Он решил показать всем, что анализа я не знаю. Я формулу ответила. Для двумерного случая. Он потребовал для трёхмерного. Я не знала. Тут он очень довольно гаркнул на всю аудиторию: „Ребе, Вы – двумерное существо!“ Здоровый смех примерно сотни присутствующих на лекции студентов укрепил моё желание на эти лекции больше не ходить.

Теперь эта моя двумерная картинка не выглядела ни неприятной, ни нереальной – но ведь и сотни смеющихся лбов поблизости тоже не было. Я даже Бену про неё не сказала, а вместо этого попросила его вдруг об одном одолжении – чтобы он прислал мне книгу „Роза о тринадцати лепестках“ Адина Штайнзальца. На самом деле интересно, откуда я про неё вообще и знать-то могла – среди многочисленных религиозных книг, которые мне на моём жизненном пути попадались, эта была единственная по иудаизму.

Случилось это той самой осенью 1992, которая вообще была наполнена многочисленными событиями. Я сидела в нашей лаборатории в институте и ждала каких-то официальных бумаг. Адлер в прямом смысле слова влетел в комнату, оглядел всех присутствующих и сказал мне: „Хорошо, что ты здесь. Бен дал мне одну книгу, но у меня времени нет её читать – мне на дачу надо. Это книга как раз для тебя“. Из своего огромного грязного рюкзака, где среди прочего находилось ведро и какие-то садовые инструменты, выудил он книгу. Я, кажется, даже „спасибо“ не успела сказать, как он уже исчез. Кто-то из присутствующих сказал, что Адлер хороший человек, но с ветром в голове.

Это был очень необычный способ получить книгу, и я немедленно начала её читать. Минут через 30 или 40 я вдруг заметила, что не понимаю больше ни одного слова. Это меня удивило – поначалу текст был совершенно прозрачным и моя точка зрения совпадала с позицией автора. Но где-то в процессе чтения утеряла я нить изложения. Я отнесла это на счёт общего шума и вообще неподходящей для чтения обстановки. Да и бумаги мои секретарша уже принесла, и мне было нужно куда-то бежать... Когда вечером дома начала я читать опять с самого начала, случилось то же самое – начиная с некоторого места, я ничего больше не понимала. Я пролистала книгу до конца – может быть, это просто трудное место и дальше легче пойдёт.

Результат этого пролистывания вообще нельзя было описать словами „легче“ или „труднее“. С этой точки зрения книга отличалась от всех, которые я когда-либо встречала – в ней не было никакого плавного перехода от вещей менее сложных к вещам более сложным. Сравнения вообще нельзя было использовать, поскольку смысл сравнения в том, что новый факт имеет нечто общее с уже известными. Я же не видела ничего общего между разными главами этой книги – они выглядели просто разрозненными кусочками пазлов, брошенных на середину чистого листа бумаги. Причём общая картинка не прилагалась. Или я была не готова...

Перед моим отъездом из России я вернула книгу и вспомнила про неё только теперь, семь лет спустя. Я не помнила ни названия книги, ни её автора, ни даже того, что речь шла о религиозной книге. Мне казалось, что в ней была описана просто картина мира как её видит лично автор и что в ней что-то есть.

Адлер носился где-то между Канадой и Японией (а может опять на даче) и угнаться за ним было невозможно. Бен во время нашего телефонного разговора долго не мог понять, про какую книгу идёт речь. Мои невнятные описания а ля: „такая хорошая книга, там ещё что-то про розу было в названии, ну ты её семь лет назад Адлеру почитать давал“ напомнили мне моё мимолётное увлечение университетских лет. Одно время я любила составлять кроссворды. Как большая любительница поесть рыбки, составила я как-то специальный рыбный кроссворд слов на 30 или 40, описания к которому выглядели примерно так: маленькая вкусная рыбка; красивая, но несъедобная рыба; очень большая и по слухам очень вкусная рыба; и т.д. Не помню, решил ли кто-нибудь тогда мой кроссворд, но Бен со своим справился.

Когда он произнёс название книги, а я его узнала, он очень удивился и сказал, что ему не приходило в голову, что речь может идти о религиозной книге, и что новое издание её лежит, собственно, в этот момент на столе у него перед глазами. Старая книга где-то затерялась и он как раз купил себе новую. В конце августа я получила книгу.

Не знаю, что было больше – моё удивление или моё разочарование. Книгу я немедленно прочла. Т.е. десять первых глав. Последнюю, одиннадцатую, я только пролистала, поскольку детали празднования субботы уж конечно только для религиозных евреев и важны. Текст книги был ясным и понятным и находился в полном соответствии с моими представлениями о мире, хотя все еврейские слова и все обоснования запретов Торы я пропускала – зачем они мне? В любом случае, никакого пазла больше не было, а была прекрасная роза. Ну и что? Как любит говорить твой отец: „Приятно видеть умного человека, который с тобой согласен“. Но ответ на свой вопрос – а что же дальше? – я так и не получила.

Роза казалась ненастоящей.

Чего ей не хватало – запаха? движения? - я не знала, писать тоже не могла и, промучавшись несколько дней в бездействии, решила, что всё кончилось. Нужно сохранить текст на дискете и на бумаге, работу над текстом отложить, и возвращаться к своей нормальной/ужасной/прежней/не-знаю-какой жизни. Побаловались – и хватит. В первый раз за последние дней десять я включила компьютер и даже успела положить руки на клавиатуру, но больше ничего не успела. Потому что зазвонил телефон.

Это был Тор. Он только сказал, что моя книга называется «Кадиш», но у него к сожалению нет времени, всё это обсудить. И повесил трубку.

С самого начала мне было очень нелегко дать книге имя. Пару месяцев она вообще обходилась без имени. Потом я думала, что ей подошло бы имя «Работа», но оно потребовало бы слишком много объяснений и существовало поэтому только в моей голове, а написано никогда так и не было. Где-то в мае залетело мне в голову неожиданное имя «Молитва», которое уже было написано и выглядело более или менее подходящим, хотя я никакого представления не имела о том, почему. Что это за имя для книги, которая ничего общего с религией не имеет! Что это за имя для книги, автор которой ни одной молитвы ни на каком языке наизусть не знает! Что это за имя...

Имя подходило и точка. Более или менее.

А теперь – ещё одно новое имя. Почему? И какое собственно? Я даже в слове не была уверена – всё так быстро случилось. Кадиш? Или Кидуш? И ещё какое-то полузнакомое слово всплыло из памяти – Кодеш. Я не знала, что все эти слова означали и имела только какие-то бесформенные представления: Кадиш и Кидуш – это какие-то молитвы, а Кодеш – тоже что-то хорошее. Твой отец заявил немедленно, что между всеми этими словами вообще никакой разницы нет, поскольку на иврите пишут без гласных, а в этом случае все три слова просто совпадают. Я позвонила Аде и узнала, что Кодеш означает святого человека, что для гласных на иврите существуют некоторые значки и что вообще иврит - совсем не такой сложный язык, как принято считать. Нужно просто один раз понять, как он устроен, и тогда говорить и читать на нём очень легко. Писать, конечно, труднее. На том наш разговор и закончился.

Моя бродячая энциклопедия заявила немедленно, что женщины сами никогда не знают, о чём они вообще говорят, что эти значки для гласных появились на свет только в тринадцатом веке, что ... Дальше я не слушала – зачем? Может быть, в тринадцатом веке все розы были белые и длина их лепестков была не более полутора сантиметров. Разве я и сегодня должна только такими розами довольствоваться?

Я попыталась выяснить, что означают слова Кадиш и Кидуш. Кидуш – молитва во славу Господа. Кадиш – молитва, а ещё – благословение. Класс! Тогда примеры. Кидуш – произносится вечером в субботу. А ещё по праздникам во время утренней трапезы. Кадиш – самая распространённая из еврейских молитв. Произносится также на похоронах. И знаменитая так называемая «Молитва восемьнадцати просьб» – которая очень логично содержит девятнадцать этих самых просьб – тоже называется Кадиш. Или нет?

Голова моя закружилась.

Но у меня уже был свой способ узнавать незнакомые слова. Способ этот был выработан во время наших с Альмом обсуждений моего текста и действовал безотказно. Если я не знала какого-нибудь слова или не была в нём уверена, я описывала Альму, что мне было нужно. Это могли быть чувства, которые это слово должно вызывать, или ситуация, в которой его можно использовать, или просто много гримас и жестикуляции. Как в Одессе на базаре. Что происходило в голове этого любителя рок-музыки, я вероятно никогда не узнаю. Но это, очевидно, было что-то правильное, поскольку он произносил какие-то слова, большей частью мне неизвестные, и я – я просто узнавала своё. Или говорила, что все неправильны. По слуху. Почти всегда без словаря.

«Что это за способ? Где твоя научная выучка? Марш к словарям!!» - кричал сердито мой внутренний голос, почему-то с интонациями твоего отца. И я маршировала. Учёные книги только подтверждали, что всё правильно. Но я решила – всё-таки научная выучка... – поставить несколько экспериментов. За два месяца такого – не скажу учения, но узнавания немецкого языка – я знала уже достаточно слов, чтобы иногда вставить там и сям не совсем точное, но почти правильное слово. Альм такие слова всегда замечал и исправлял их на правильные, которые я знала заранее.

Однажды он случайно получил текст с ошибкой, которую я сама уже исправила, но изменения почему-то не сохранились. Ругать Гата за несовершенство программ, выпускаемых его любимым детищем, не собираюсь. Только хвалить. Что касается совершенства, то как верно говорил Сальватор Дали своим ученикам: «Не бойтесь совершенства, вы его не достигнете». Что же касается этой мелкой ошибки, то мне лично она помогла увидеть нечто очень важное.

Итак, Альм получил текст, в котором жирным шрифтом было выделено существительное, в то время как следовало выделить стоящий перед ним артикль. Когда он дочитал до этого места, то сказал, что он бы выделил скорее артикль. В этот момент я, наконец, увидела, что это не просто дитя, которое помогает мне с немецкой грамматикой; что Бог послал мне его, чтобы я могла своё задание в срок выполнить; что его роль – одна из самых главных в этой книге; что всё это время чудо происходило у меня на глазах, а я его просто не видела. Что поделаешь, чудеса вообще нечасто встречаются, а уж тем более среди всех этих колец, серёг и крашеных волос. Впрочем, они к тому времени уже как-то незаметно исчезли.

Одна из лучших его находок заключалась в следующем. Когда он приходил ко мне с исправленным текстом, он всегда читал мне его вслух. Поначалу я была очень удивлена – зачем он делает столько лишней работы? И как эта идея вообще пришла ему в голову? Как пришла – не знаю, а вот зачем - понимаю теперь очень хорошо. Я писала по-немецки, но не разговаривала. Большую часть написанных мною слов я никогда в жизни не слышала – как композитор, который пишет музыку, которую не на чем сыграть. Я определяла по слуху фальшивые слова-ноты так же, как в средние века монету на зуб пробовали. Альм прочёл мне вслух весь текст целиком! Ну не весь, иногда он опускал некоторые слова и один раз я сама не хотела слышать кусок текста. Но ведь и в музыке у людей бывают разные вкусы, и никто не удивляется, если человеку Бах и «Битлз» нравятся, а Стравинский или Брукнер – нет.

Короче говоря, был у меня свой метод, незнакомые слова на слух оценивать. Поэтому поступила я так. Напечатала три страницы, на каждой из которых стояло одно трёх возможных имён. Потом посмотрела внимательно на первую страницу и прочла громко вслух написанное там имя. Потом взяла вторую страницу и поступила с ней так же. Потом – третью. Со стороны всё это должно было выглядеть довольно смешно, но смеяться было некому. Имя Кодеш отпало практически сразу. С Кадишем и Кидушем проблем было больше. Честно сказать, имя Кадиш нравилось мне гораздо больше – его можно было петь в полный голос: Каааааааааа - дииииииииш! А именно так я себя и чувствовала – как если бы я громко пела свою песню. Кидуш звучал спокойнее, мягче, но почему-то я не могла просто оставить его в стороне. Как глупая школьница, которая не может выучить всё с первого раза, начала я опять читать книгу Штейнзальца. Сначала последнюю главу про субботу, а потом опять всё с самого начала.

Вся эта бурная деятельность – выкрикивание незнакомых слов, внимательное разглядывание страниц, на которых только по одному слову было написано, перечитывание книги, которую я уже несколько раз читала – заняла один день и привела к удивительному результату. Я была вынуждена дать книге имя «Кидуш». Оно мне не нравилось, но меня никто не спрашивал. Как только я написала это имя на первой странице книги, мир вокруг меня переменился. Или это я переменилась? Или Господь открыл ей глаза, и она увидела колодец?

Я колодца не увидела, я увидела Колесницу.

Колесницу, которая так же была КНИГОЙ.

А ещё – временем.

И жизнью.

Не следует так уж сильно удивляться тому, что все эти такие разные вещи умудряются как-то совмещаться в едином целом. Возьмём, к примеру, арбуз: он зелёный и твёрдый, но одновременно красный и мягкий, и хотя сам идёт в пищу, является прямым родственником нежной фиалки. Семейство это называется Violaceae и содержит также множество других родственников: деревьев, кустарников и трав; всего примерно 900 видов, которые распространены от арктического полюса до субтропиков; тыкву, страстоцвет, папайю, и т.д. и т.п. Не каждый может найти хоть что-нибудь общее между всеми этими родственниками арбуза, но ведь во время обеда мы этим особенно и не интересуемся, правда? Мы этот арбуз просто едим. А детали оставляем специалистам.

Попробуем теперь так же просто посмотреть на эту Колесницу. И поскольку мы специалистами не являемся, то не будем пытаться описывать сразу всё семейство, а только один арбуз. Эту книгу.

Для начала выпишем в строчку числа от 1 до 14 и начнём рисовать спираль следующим образом: от цифры 6 вниз и налево до цифры пять, от неё вверх и направо к цифре 7, а оттуда опять вниз и налево – теперь уже до цифры 4. Когда ты таким образом дойдешь до цифры один, то путь будет уже только один – направо. Именно в такой последовательности писались главы этой книги, причём повлиять на этот процесс я не могла. Казалось бы, чего проще – писать подряд, но только из этого ничего не выходило. А потом вдруг оказывалось, что в этих не по порядку написанных главах в некотором смысле описывается одно и то же. Хотя сами события происходили в разные годы, в разных странах, с разными людьми – так что жизнь шла всё-таки не по кругу, а по спирали.

Итак, спираль. Она же – время. Вот только один конец у этой спирали вдруг развернулся и полетел вперёд как чистокровный рысак с развевающейся на бегу гривой – ну так и приделаем к этому концу маленькую игрушечную лошадку. Пусть себе бежит. Она и побежала, да так славно, резво, и колесо за ней катится, подпрыгивая на ухабах. А откуда, собственно, колесо-то взялось? Приглядевшись получше, видим, что это наша бывшая спираль превратилась в некое подобие колеса и видны стали какие-то перемычки, которые как спицы в колесе соединяют разные точки спирали. Их немного и соединяют они точки, отдалённые друг от друга на семь лет, на десять, ещё то ли на 21, то ли на 22 года... Однако с тремя спицами и обыкновенный велосипед далеко не уедет, а тут дело посерьёзнее. Почему же оно так хорошо катится?

Вот оно что! Устойчивость придаёт ему множество мелких спиц, которые поначалу при такой скорости просто не видны – они все сливаются в какое-то приятное облако. Но если присмотреться, начинаешь различать детали и вдруг понимаешь очевидное: да ведь каждая мелкая спица – это просто суббота!

Я увидела, как подпрыгивает моё колесо на неровностях дороги и чего не хватает ему для настоящей устойчивости.

Я увидела соединённые перемычками пары спиралей, которые являлись теми основными элементами, из которых, как из кусочков «Конструктора», и была составлена сама Колесница.

Я увидела, что же дальше, и между Рош ха-Шана и Йом Кипуром дописала книгу до конца.

Я увидела, как роза оживала у меня на глазах: лепестки тихонько задрожали и она вдруг начала ритмично дышать. Ка – вздох, Диш – выдох, Каа - вздох, Дииш – выдох, Кааааа – вздох, Диииииш – выдох, Кааааааааааа-диииииииииииш пела моя роза уже в полный голос и я поняла, наконец, последнее, что мне ещё сегодня предстояло понять: всю эту неделю книга просто притворялась «Кидушем», чтобы помочь мне понять смысл субботы.

Я увидела, как неправ был Шекспир, когда написал

What’s in a name?
That which we call a Rose
By any other name
Would smell as sweat.

Я увидела ...

Я ещё много чего увидела, но поговорим мы с тобой об этом в другой раз. Сейчас я немного устала. День был нелёгким и длинным, работы было много, многое уже сделано и отдых честно заслужен.

Уже и столы накрыты.

Пора зажигать свечи.

*


Действующие лица
Я так и вижу твою сердитую физиономию и глаза полные слёз, когда быстро проглядев имена действующих лиц, ты не нашёл среди них своего имени. «Я тут главное действующее лицо», - заявил ты мне однажды. Ну да, так и есть, и это-то как раз и является причиной, по которой твоё имя здесь отсутствует. Дело в том, что эта книга – это моя жизнь, в некотором смысле это я сама. И так же как руки, ноги, один-единственный волосок и даже просто сломанный ноготь являются частями моего тела, являются некоторые люди героями этой книги. Но ведь никто не называет свою кровь – просто частью тела, правда? Без неё сама жизнь была бы невозможна, а без рук или ног – м-да, может и не слишком весело, а всё-таки... Вероятно по той же причине нет среди действующих лиц и моих родственников.

Почему там нет твоего отца, я не знаю. Быть может, не был он настоящим живым существом, а только проявлением могущества Господня, которое в моей окрестности только для того и находилось, чтобы на моём примере возможности человека показать. А может, принадлежит он к тем созданиям, которые изначально души не имели и поэтому не могут находиться в одном списке с живыми существами. А может причина совсем в другом.

Все прочие действующие лица образуют две группы и следовательно два списка в соответствии с их ролями. Компания, оказавшаяся в первом списке, является на первый взгляд очень смешанной. Младшему чуть больше двадцати лет, старшему ближе к семьдесяти, живут они в разных странах и насколько мне известно между собой не знакомы. С одним из них незнакома я сама, никогда его не видела и никогда с ним не разговаривала. С кем-то из этих людей я несколько раз разговаривала во время написания книги, с одним регулярно обсуждала текст, а один из них вообще отказался со мной общаться.

Кто мне все эти люди? Почему собраны они все здесь? Проще всего ответить на этот вопрос несколько перефразированными словами Бродского:

Кто он ему?
Да он ему СКАЗАЛ
И это вековечнее,
Чем шурин.


Необычная форма первого списка – маленькая головоломка. Когда ты её решишь, то поймёшь сразу же, и почему эти имена стоят в списке, и что означали их деяния, и что было, и что будет... Дерзай!


Список 1
Бен


Марк                               Альм

Ева & Тор

Сур                                  Хам


Гат





Компания, собравшаяся во втором списке, гораздо более многочисленная и однородная. Большинство из них проживали когда-то в одной стране, подавляющее большинство занимались когда-нибудь физикой или математикой, многие долгие годы знают друг друга. Есть, конечно, и отличия – кто-то дал мне однажды хорошую книгу, а кто-то просто развеселил меня в трудную минуту и тем самым помог мне её, эту минуту, пережить. Один объяснил мне моё домашнее задание по физике, а другой всячески мешал его выполнить. Один преподал мне урок по истории религии, а другая помогла написать контрольную по немецкому языку. Кто-то вовремя вспомнил химическую формулу, а кто-то дал хороший совет или научил есть палочками. А один персонаж вообще не попал в текст – так уж случилось. Объединяет их всех одно – все они оказались в правильный момент в правильном месте и помогли мне прожить этот день.

В устройстве этого списка нет никаких головоломок (разве что одна и совсем маленькая!) – все имена записаны просто в алфавитном порядке. А вот о самих именах стоит немного подумать.


Список 2
Вал & Ада, Адлер, Беер, Диа, Ели, Ицка, Кац, Кин, Ком, Леви, Мани, Пури, Питер, Руб, Саша, Таро, Тару, Шуни, Цак.




В списке 2 находятся по крайней мере:


1. четыре гения,
2. два алкоголика,
3. один гомосексуал,
4. представители четырёх различных религий,
5. один человек, который в разные времена проповедовал четыре различные религии,
6. три человека, которые обрели покой и свободу,
7. три человека, имеющие раввинов в семье.


Советы и подсказки
1. Генеалогия

Одна из самых замечательных идей у мормонов – это очень бережное, даже священное отношение к генеалогии. Кажется, все христианские религии считают, что все люди братья. Но только мормоны поняли высказывание буквально – раз братья, значит, это можно доказать, доведя собственную генеалогию достаточно далеко. И поехали мормоны по всему миру, копировать старинные книги записи рождений, крещений, смертей. И уселись мормоны по всему миру рассматривать микрофильмы, снятые с этих книг, и выискивать там своих родственников – иногда до пятидесяти поколений и более. И пошла гулять по интернету написанная мормонами программа, позволяющая составить своё генеалогическое дерево и поискать своих родственников в разных тематических базах данных, так же составленных мормонами.

Молодцы!

Помню, как я была рада, когда нашла в одной из этих баз данных своего двоюродного деда, старшего брата моей бабушки по отцовской линии, про которого знала только фамилию, имя неточно и ещё название американского штата, в котором он жил лет двадцать тому назад.

Вообще-то генеалогия интересовала меня с самых юных лет. От моих родителей практически ничего нельзя было добиться – оставались бабушки. С каким старанием вылавливала я крупицы информации – прабабушка по материнской линии попала в лагерь потому, что её двоюродный брат Сикорский уехал в Америку строить самолёты. Значит, Сикорские – тоже родственники. А русское родовое дворянство записано в каких-то Голубых Книгах – значит, если до них добраться, можно там прадеда Добродумова найти, или как? А сестра моего деда по отцовской линии была замужем за неким Беньяшем, который другим браком был женат на кузине Голды Меер. Были ли там дети? Кто они – родственники? Свойственники? И как бы это всё свести в стройную систему – ведь обычное генеалогическое дерево показывает только прямых родственников. Я думала тогда – да и теперь тоже, что хорошо бы в школе такой урок ввести – урок генеалогии, всем бы было интересно.

В коммунистической России это было, естественно, абсолютно невозможно – слишком много родословных деревьев обрывалось бы в одни и те же годы и слишком много неправильных вопросов возникало бы. Как в анекдоте: приходит мальчик из школы после урока истории к отцу и спрашивает: «Папа, а 1937-ой год был, или после 1936-го сразу 1938 наступил?» Папа сердито отвечает: «Нет, сынок, 37-го года не было. Но будет, если ты не перестанешь задавать дурацкие вопросы».

Да и как их было строить, эти родословные? Братья и сёстры моей еврейской бабушки имели разные национальности – кому удалось, исправили национальность на русскую, и даже разные отчества – кому удалось, исправили Абрама на Александра. Как звали моего настоящего деда с материнской стороны я вообще узнала случайно, а его фамилии не знаю до сих пор. Поскольку он был расстрелян как враг народа и моя бабушка и мать становились при этом автоматически женой и дочерью врага народа (а для таких тоже лагеря существовали), то по крайней мере мою мать удалось в конце концов по документам превратить в дочь бабушкиного второго мужа, а не первого. Таким образом, неправильным стало всё – имя, отчество, фамилия и даже город рождения. Город был просто выбран из тех, где во время Отечественной войны ЗАГС сгорел.

Мне самой пришлось получать паспорт в пятнадцать лет (нужно было одной лететь куда-то на самолёте) и моя мать очень заволновалась, что отец захочет записать меня еврейкой. Она даже бабушке в Измаил позвонила, чтобы привлечь её на свою сторону – всё-таки женщины народ более приземлённый. Бабушка, пережившая в детстве погром в Одессе, сказала спокойно: «Конечно, русской записывай – зачем девчонке сейчас лишние проблемы? А потом сама разберётся». Мать же, как всегда в своём репертуаре, сказала мне тогда: «Да я где хочешь присягну, что ты – русская. У меня тогда один русский тоже был». О Господи!

В общем, важность генеалогии определяется таким простым человеческим соображением – наверное, мои предки всё правильно делали, поскольку не вымерли, и я существую на свете. Что собственно было самым главным – тот факт, что предки молились одному Богу или многим, ели всё подряд или были вегетарианцами, закрывали своим женщинам лица чадрой или надевали на них одни набедренные повязки, отдыхали в субботу или в воскресенье – трудно сказать. Лучше делать как они – и будут мои дети и внуки тоже живы.

А для тех, кто считает, что в современное время совсем другое важно, приведу только один пример. Учёные обнаружили у японцев какой-то специальный ген, который усиливает действие алкоголя. Так что японец после полстакана пива будет пьян сильнее, чем русский после бутылки водки. А от целой бутылки водки вообще умереть может. Глупо было бы на этом основании считать кого-то из них лучше или хуже, но знать о наличии такого гена очень не помешало бы, если собираешься пропустить стаканчик в международной компании, правда?



2. Любовь

Когда мы в первый раз пришли к Саше, ты начал с интересом осматриваться по сторонам. В каком-то русском календаре попалось тебе новое слово «эпитафия» и ты спросил меня, что оно значит. Я объяснила, что так называется могильная доска с надписью, а также сама эта надпись. Я вспомнила даже одну очень интересную эпитафию, которую полжизни назад видела в Ленинграде в Некрополе 18 века, и мы её обсудили. И вдруг ты спросил меня, какую эпитафию я хотела бы видеть на своей могиле. Я сказала: «Не знаю». Ты был на удивление настойчив, пытался добиться какого-нибудь другого ответа и в конце концов сказал очень сердито: «Предположим, что тебя через минуту переедет машина. Что ты мне скажешь? Какие будут твои последние слова?» Я ответила не раздумывая: «Любовь – это самое главное. А в качестве эпитафии можешь писать, что хочешь».

Я не знаю, что меня больше удивило – твоя неожиданная настойчивость или мой ответ. Было ясно, что я должна сама разобраться, что собственно такое любовь. Я думаю, немного найдётся таких слов, которые имеют столько разнообразных и часто прямо противоположных значений, как слово «любовь». Ты только посмотри:

Любовь к родителям: уважать, почитать, защищать, слушаться.
Любовь к родине: защищать, убивать.
Любовь к супругу: уважать, защищать, спать вместе.
Любовь к ребёнку: заботиться, кормить, учить.
Любовь к Богу: уважать, молиться, бояться.

Я, естественно, не могу перечислить здесь все виды любви или хотя бы все значения этого слова для одного её вида, но и того, что перечислено, достаточно, чтобы проиллюстрировать мою мысль. Если я чему-то учу своего ребёнка, я хорошая мать. А попытайся я учить чему-то своих родителей, была бы я непочтительная дочь. Если муж спит со своей женой, всё в порядке. А вот если он то же самое со своей дочерью делать хочет, то он или больной, или преступник. Если один человек убивает другого, то он преступник. А если он это делал как солдат, чтобы защитить свою родину, то он – герой. Очень легко ошибиться и эти такие разные ипостаси любви перепутать. И опасно.

Я тоже делала такие ошибки. Мой первый брак был, вероятно, не более, чем попытка заполучить материнскую любовь. А пара болезненных романов с мужчинами в возрасте моего отца не принесли мне отцовской любви.

Любовь между мужчиной и женщиной я вообще долгое время представляла себе только как секс. М-да, если ничего другого не видишь... Мне вдруг пришёл в голову один клип с известной нынче певицей Мадонной: одетая в традициях порножурналов, исполняет она эротические танцы и поёт в церкви, пытаясь соблазнить статую Христа. Сколько людей оценят это как величайшее кощунство! А я тогда только Шекспира вспомнила: «В его страданиях я вижу отражение своих».

Что тут скажешь? Я не имею ни малейшего понятия о том, можно ли любви научить. А вот что точно можно, так это её встретить, увидеть, узнать. Предположим, что человек ни семейной любви, ни любви к Богу пока не встретил. Тогда телесная любовь оказывается часто единственной, которую он знает, и голос её очень легко услышать. Если уже есть необходимость любовь к Богу как-то проявить, а единственная известная пока любовь – это секс, то вот и идёт Мадонна в церковь в неглиже. А чего стоит сценический псевдоним – Мадонна! Ох, «мои отражённые...»

Когда ты родился, получила я одно из самых важных откровений моей жизни. Эта огромная светящаяся горячая волна, которую я в себе при каждом взгляде на тебя чувствовала – что это такое? У меня не было слова, каким я могла бы чувство описать. Слово «любовь» не подходило, поскольку к сексу это чувство никакого отношения не имело. Ну, почти никакого. Это было как, скажем, запах розы и запах морского воздуха на берегу – оба запаха я очень люблю, хотя они и очень разные. Слово «любовь» было зарезервировано для секса, и когда я хотела сказать тебе: «Я тебя люблю» – я просто не могла произнести этих слов. Я знала, что это не только разрешено, но и считается нормальным для матери говорить своему ребёнку такие слова, но мои губы и язык были парализованы и не издавали ни одного звука. Это было просто ужасно: после стольких лет, страданий, больниц у меня был, наконец, свой ребёнок и я не могла ему сказать, что я его люблю.

Растёртыми руками стирала я твои пелёнки и размышляла о значении слова любовь. Это была тяжёлая работа – я имею в виду, естественно, размышлять, а не стирать. Как доисторический человек рассматривал внимательно яблоню и ёлку и пытался придумать слово «дерево», так я разбиралась с этими разными любовями.

Пара недель ушла на то, чтобы понять, что секс и материнская любовь – это просто две части чего-то более общего. Годы уходят на то, чтобы понять, где лежат границы этой новой любви, что можно и что нельзя, что хорошо и что плохо, как её можно культивировать и как ей можно повредить. Точно так же обстоит дело и с деревьями: яблоня приносит яблоки, а ёлка – шишки, одной нужно много солнца и много воды, а другой – тень и песчаная почва, яблочный пирог радует желудок, а еловые ветки украшают праздничный стол раз в году.

Первые месяцы после твоего рождения меня одолевало множество самых идиотских идей - именно в силу моих неправильных представлений о материнской любви. Например, что я не должна кормить тебя в фиксированные часы (это было бы принуждением), а только, когда ты сам хочешь. Через неделю или дней десять стало очевидно: либо ты ешь по расписанию, либо очень скоро тут просто никого не останется, кто мог бы тебя накормить.

Идея, что я не имею права тебя нашлёпать, продержалась дольше – почти два месяца. Ты не понимаешь, что делаешь, и поэтому я не могу тебя за твои поступки наказывать, думала я тогда. М-да, время показало, если вовремя наподдать пару раз, то это хороший путь к пониманию. И я не превращаюсь от этого в преступную мать, которая не имеет понятия о материнской любви.

И по сей день делаю я иногда ошибки. А кто нет?

Некоторые ошибки совсем нелегко исправить, некоторые может быть и вообще невозможно. Я вдруг вспомнила сейчас одну книгу, в которой писательница описывает свои проблемы с новорожденным сыном. Вернее, с карьерой, которая из-за рождения ребёнка оказалась под угрозой - ведь теперь мамочка не могла больше столько времени, как раньше, заниматься научной работой. Время кормления ребёнка она считала абсолютно потерянным и потому кое-что придумала. Пока ребёнок сосал её грудь, она читала нужную ей научную литературу.

Почему она не нашла няньку? Почему не кормила ребёнка из бутылки, что занимает гораздо меньше времени? Почему не попробовала ещё сто разных способов, чтобы какое-нибудь подходящее решение найти? Я думаю, только из-за неправильного представления о материнской любви. Мать должна ребёнка грудью кормить. Точка. Всё остальное неважно. А оно важно – и как! Наши мысли, чувства, слова – это такие же поступки, как скажем питьё чая или поездка в отпуск. А влияние на жизнь оказать они могут гораздо большее, чем конкретные поступки. И с любовью данная бутылка молочной смеси будет для ребёнка безусловно лучше, чем с раздражением и злобой смешанное материнское молоко. То, что эта дама имеет проблемы со своим ребёнком, меня не удивляет. Поражает разве что тяжесть наказания – сын страдает аутизмом и её теперь уже семнадцатилетние попытки при помощи врачей и церкви что-нибудь изменить немного принесли.


3. Душа

Давай-ка попробуем разобраться в разнице между внутренним голосом и голосом души (будем его дальше для краткости называть просто душой). Сначала пример. Впервые в жизни я увидела устрицы пару лет назад во время той нашей такой неудачной поездки во Францию. Я очень хорошо помню даже не первую свою мысль – это ощущение не было сформулировано в словах, а какое-то внутреннее содрогание от ужаса – это же не еда! Но тут же заверещал внутренний голос: «Самая изысканная еда и есть! Ты что, деревенщина какая? Сколько народу хвалят! А цены на них в ресторанах какие? А как ты потом всем рассказывать будешь – в Париже, под Новый год, свежие устрицы...». В общем, я как-то напрягла горло и протолкнула в него одну штуку. Скажу только, что не каждый жизненный опыт обогащает, некоторый скорее умертвляет часть тебя.

Похоже на то, что внутренний голос болтает, а душа - знает. И если бы можно было как-нибудь заставить замолчать этого болтуна, было бы легче настоящее знание получить. Идея эта, конечно, не новая и сама я столкнулась с ней впервые лет в пятнадцать, когда на некоторое время увлеклась йогой. Меня привлекала в те времена самая разнообразная физическая активность – балет, гимнастика, танцы, велосипед, лёгкая атлетика, горный туризм, гребля; я ещё очень хотела заняться также конным спортом и сноу-бордом, хотя случай так и не представился. Но основная идея йоги о том, что физические и духовные упражнения – это две обязательные части общего процесса, была для меня тогда совершенно новой. Я решила попробовать.

Через несколько месяцев это увлечение сменилось на что-то ещё, но свой след занятия йогой в моей жизни оставили. Когда через три года врачи обнаружили у меня язву желудка, я вылечила её с помощью йоги и предписанную врачами операцию делать не пришлось. Способность засыпать моментально и просыпаться абсолютно отдохнувшей через пятнадцать минут сильно помогло мне в студенческие годы, но впоследствие я её утеряла. Умение заставить замолчать внутренний голос осталось у меня по сей день. Мне очень нравилось чувство свежести и лёгкости, наступающее после этого упражнения, я часто его делала и нашла, наконец, очень простой способ достигать этого состояния. Я тихонько пела и постепенно заменяла болтовню внутреннего голоса на слова песни. Когда песня кончалась, вместе с ней умолкал и он. Как говорил Козьма Прутков, если у тебя есть фонтан – заткни его, дай отдохнуть и фонтану.

Вероятно, хоровое пение и совместные молитвы, являющиеся частью многих религий, используют тот же механизм.

Все эти разумные вещи часто приходят в голову слишком поздно. Я могла бы припомнить несколько важных ситуаций, в которых мой внутренний голос и моя душа имели разные мнения, и в которых делала я иногда то, что советовал мне внутренний голос. Его приказы всегда ясно и чётко сформулированы словами, а подсказки души - такие расплывчатые, уклончивые. Сейчас напоминает мне это больше всего один анекдот.

Ковбой Джон скачет по прерии и внезапно видит скачущих ему навстречу индейцев.
- Это конец, - подумал ковбой Джон.
- Нет, это ещё не конец, - сказал ему внутренний голос, - Убей вождя.
Ковбой Джон прицелился и выстрелил, вождь упал.
- Вот теперь и правда конец, - сказал внутренний голос.




4. Религия

С Богом у меня всегда была проблема. Вернее, с религией. Мои представления о Боге были очень простые – он есть, и в случае чего – поможет. А вот религия – это совсем не то же самое, что Бог, это просто способ человека показать свою любовь Богу.

Необходимость найти себе какую-нибудь подходящую религию возникла у меня впервые в возрасте 21-го года. Я провела за этим занятием добрых пару лет. Тот же самый Таро, который много лет спустя познакомил меня с Кацом, а потом и с Кином, и который сам был лютеранином и церковным функционером, пытался мне помочь. Вместе с ним побывали мы в самых разных церквах России и Эстонии: лютеранских, католических, старокатолических, методистских, русских ортодоксальных, ещё каких-то. Только синагога как-то не попала в список. Мы разговаривали с его знакомыми и друзьями, священниками разных религий. Я получала от него много религиозных книг и свою первую Библию я тоже от него получила.

Раньше у меня был только Новый Завет, который я как-то украла. Мы были с моей бабушкой по отцовской линии в гостях у одного друга её юности. У него было множество разных книг, среди них и религиозные. Вообще-то я хотела украсть Библию, но она была слишком большая, и сделать это незаметно было невозможно. А Новый Завет я просто засунула за ремень своих джинсов – примерно так, как ковбои в кино делают со своими кольтами. Я не думала, что это очень уж плохой поступок, поскольку у настоящего владельца были ещё и другие экземпляры и Нового Завета, и Библии. А через несколько месяцев он умер, наследников у него не было и его огромная коллекция книг отошла, скорее всего, в КГБ.

Что вообще КГБ думал об этой моей «около церковной» деятельности, я не знаю. Запрещено было всё: ходить в церковь, читать или просто иметь религиозные книги, открыто праздновать религиозные праздники. Эти священники, с которыми я встречалась и разговаривала, назывались в советских газетах политическими диссидентами и осуждались всем советским народом (судя по тем же газетам). Я могла бы потерять университет, свободу, даже жизнь – всё это случалось тогда с некоторыми людьми в похожих ситуациях.

Со мной – не случилось.

Подходящей религии я тоже не нашла. Детали типа: «Оставалась ли Дева Мария девицей, когда рожала братьев и сестёр Христа?» меня не интересовали, а правильной картины мира во время всех этих «скитаний» я так и не увидела. А потом были другие дела, и этот вопрос как-то отошёл на второй план в полурешённом состоянии. Полурешение выглядело так: особой разницы между религиями вообще нет. Даже те, у кого много Богов, и то назначают какого-нибудь одного главным. А уж когда Бог один, то всё вообще совпадает с точностью до переименования Богов, церквей и обрядов. Бог – просто справедливый отец: за хорошие поступки наградит, за плохие накажет, если извинишься – простит. Мелкие детали не существенны и обычный человек их, как правило, вообще не знает. А человек необычный при необходимости их и изменить может – вспомним хотя бы Генриха VIII Английского.

Больше всего это напоминало мне одну историю из моей школьной жизни. К нам пришла тогда новая учительница математики, поскольку наша заболела. Она вызвала меня к доске доказать какую-то геометрическую теорему. Я сделала чертёж, написала на доске доказательство и услышала: «Двойка». Это было настолько неожиданно, что я думала, что ослышалась – ошибок у меня не было. Оказалось, что учительница могла следить за доказательством только по учебнику и только в том случае, если все геометрические фигуры обозначены теми же буквами, как и в учебнике. А я обозначила их по-своему. Понадобилось некоторое время, чтобы убедить её - запоминание обозначений учебника не является обязательной частью математики. После чего она продиктовала мне обозначения из учебника и я доказала теорему заново. Теперь это оказалось правильным доказательством. Класс был очень доволен – у нас чуть не весь урок на эти игры ушел, и больше она уже никого к доске не вызывала.

При таком взгляде на религию единственным критерием того, какая церковь тебе подходит, являются люди, которые к ней принадлежат. Если какие-то конкретные «мелкие детали» и слова притягивают больше хороших людей, то наверное туда и нужно идти, правда? Не то, чтобы я выбирала сознательно, но когда Тару приглашала меня сходить в её церковь, я ходила. Я вообще ни разу в жизни не отказалась пойти в какую-нибудь новую для меня церковь или тем более поговорить со священником.

Честно говоря, мормоны мне сразу очень понравились. Впрочем, общение заключалось поначалу в основном в том, что я пела в хоре и помогала иногда Тару готовить на большую компанию миссионеров. Но такие казалось бы простые (?) вещи, как помочь вымыть окна, или прийти в больницу, или навестить одиного старика, которые так же обязательны у мормонов, как и молитва перед едой, мне тоже очень нравились. И сейчас нравятся. И ещё многое очень нравится, например, понимание важности генеалогии – но об этом мы уже говорили.

Я начала иногда оставаться после репетиций хора также и на службу. И вот тут начались проблемы. Проблем было две – одна большая и одна маленькая. Начнём с маленькой. Насколько я понимаю, у мормонов как бы два Бога – Бог-отец и Бог-сын, т.е. Христос. Но как бы и один, только в двух ипостасях. И Христос – это как бы просто посредник между Богом и человеком. Я честно говоря не понимаю, зачем тут посредник нужен, но ведь никто и не говорил, что я должна всё понимать. Другое дело, равнять посредника с Самим – всё-таки надо бы акценты как-то по-другому расставлять.

Вторая проблема была посложнее. У мормонов нет священников. Т.е. каждый достигший определённого возраста и прошедший определённый обряд мужчина в некотором смысле является священником. Эта идея по существу аналогична той, из-за которой тебе в младенческом возрасте позволялось с пуговицами играть: человек от рождения сам знает, что хорошо и что плохо. Нужно только не мешать ему вспомнить. Ну ладно, мешать я не мешала, но ведь в комнате всё-таки находилась, правда? Проследить, чтобы кто-то другой тебе не помешал, помочь, если это всё-таки произойдёт, иногда что-то подсказать.

В целом идея церкви без священника напоминает мне хор без дирижера: даже если и голоса хорошие, и песня правильная, слишком многого ждать не приходится.

А в хоре с дирижёром я бы с удовольствием пела.


Миры
Мир 1. Действие

Во время наводнения в одном маленьком еврейском местечке, когда все спасаются, как могут, один человек сидит и молится. «Почему ты не бежишь вместе с нами?» - спрашивают его другие. «Меня Бог спасёт, потому что я - правоверный еврей». Вода поднялась уже до второго этажа его дома, он сидит и молится. Лодка с людьми подплывает к окну, и люди кричат ему: «Почему ты не плывёшь вместе с нами?». «Меня Бог спасёт, потому что я - правоверный еврей». Вода поднимается всё выше и выше, так что молиться ему приходится уже на крыше. К дому спускается вертолёт со спущенной лестницей, и люди из вертолёта кричат: «Почему ты не летишь вместе с нами?». «Меня Бог спасёт, потому что я - правоверный еврей». Правоверный еврей утонул.

На Страшном Суде стоит он перед Богом и спрашивает его: «Почему ты не спас меня, правоверного еврея?» Бог отвечает: «Я тебе людей послал, лодку послал, вертолёт послал - какой ещё помощи ты от меня ожидал?»




Мир 2. Созидание

Один могучий рыцарь скакал как-то вдоль реки и увидел замок, а рядом с ним – молодую красивую девушку и бегающего неподалёку огромного быка. Рыцарь повернул коня и поскакал к замку спасать девушку. Когда он подъехал к самому замку, его глазам открылась поразительная картина: юная красотка подняла быка, положила его себе на плечи и начала вместе с ним подниматься по ступенькам на башню. Лишённый удовольствия сделать доброе дело, рыцарь решил, по крайней мере, жизненного опыта набраться и посмотреть, что же дальше будет. Девушка поднялась с быком на самый верх башни, а затем спустилась вниз. Как только бык опять оказался на земле, попробовал могучий рыцарь его сам приподнять, но даже оторвать от земли не смог. Тогда спросил он в изумлении девушку, как она это делает.

«Когда я была ребёнком, подарил мне как-то отец на день рождения новорожденного телёнка и сказал, что я должна каждый день утром и вечером подниматься с ним на башню», - ответила девушка и добавила: «Упражнением достигается многое».





Мир 3. Творение

В Москве стоит полупогода.
У человека и у Бога
Совместный насморк. Оттого,
Что мир един. Пером природа
Нанесена на ничего.
И каждой ветки каждый жест
Прекрасно виден, ergo est.




Мир 4. Занавес

Один восточный владыка прослышал как-то, что самые лучшие лошади на свете водятся в одной далёкой стране где-то на западе. Владыка призвал своего главного мудреца и велел ему ехать на запад и привести оттуда лучшего скакуна. Мудрец ответил, что он уже стар, по дальним странам ездить, и за скакуном послали его лучшего ученика. Через несколько месяцев ученик вернулся, а лошадь, которую перевозили медленно и со всевозможными предосторожностями, ещё не прибыла. Обуреваемый любопытством, велел владыка ученику описать лошадь. Тот немного задумался и ответил, что это вороной жеребец-двухлетка. Когда через несколько дней перед глазами владыки предстала гнедая кобыла лет восьми, он очень рассердился и немедленно призвал к себе старого мудреца. «Что за глупца послал ты выбрать для меня хорошую лошадь?» - вскричал владыка. «Да он не знает мастей и не может отличить кобылы от жеребца!»

Старый мудрец ответил спокойно: «Я горд за своего ученика. Я и не знал, что он уже так глубоко проник в природу вещей – лошадь ценят не за масть или пол, а за умение бежать, не вздымая пыли».
© Лена Ребе
Ссылки на сайты автора