Вечерний Гондольер | Библиотека
Валерий Бондаренко
СВОЙСКИЙ МИР
(ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ СТИХОВ ЮРИЯ РУДИСА)
Ахматова сказала, что нечто есть одна великолепная цитата. Вот только ЧТО ИМЕННО это нечто — жизнь, поэзия или ее "ложноклассическая шаль" — этого уж не помню. Наверно, все вместе, потому что мы все, поэты и непоэты, живем среди цитат, храним их и проецируем вовне как свое первородное.
Всё, не так разворотливо подключающееся к аллюзиям и реминисценциям, рискует сразу упасть в трясину непонимания. Наверно, в этом виноват инстинкт самосохранения. Мы обороняемся от СОВЕРШЕННО нового. Всякое новое должно быть с сажей старого на боках, ибо считается, что современный мир переогромлен информацией.
Значит, так надо, и это прекрасно, как сама жизнь, которая оберегает себя от распада…
Небольшая подборка стихов Юрия Рудиса опровергла пошлую истину, что "постмодернизм" элитарен. Не зная лично автора, но допуская, что раз лирика — значит максимально точный автопортрет, я представляю Юру человеком совершенно определенного возраста, социального опыта, за баранкой совершенно конкретного э-э… потрепанного отечественного авто. Не потому что про авто есть в стихах, а потому что это ему идет. Как ковбою подходит лошадь. В чем-то, мне кажется, он именно что ковбой — я не про шляпу и джинсы, а про самоотверженное освоение пространств (в данном случае Хулинета) и про чрезвычайный демократизм мироощущения. Это должно было сцепиться, свариться и сплавиться в НАШЕМ человеке, — эта иногда некрасовская страдательная интонация, каэспэшная лихость, веничкоерофеевская грустная насмешливость и — цитатность, цитатность, цитатность, — практически отовсюду:

Из вашего поста пропала запятая,
сейчас вас мордой ткнут, вам будет нечем крыть.
На выгоревший плац слетает пыль златая,
младая жизнь кипит, и надо меньше пить.
Сменился караул у гробового входа,
служебный пес уснул в казенном закутке.
Экран еще горит. И с призраком народа
свобода говорит на птичьем языке1.

Мир виртуальный и мир реальный воспринимаются в одинаковой смысловой тональности. Вот так, например, дан пейзаж:

И словно ищут виноватых
разгневанные небеса,
гудят в сосновых зиккуратах
чухонских духов голоса.
Не отдышаться в перелеске,
назад дороги не найти.
Хранят берестянные фрески
по обе стороны пути
людей забытых мною лица,
еще забытые не все.
И чьи-то тени, словно птицы,
летят по встречной полосе
туда, где обратившись в камень,
их день вчерашний в гости ждет,
и поминальными венками
украшен каждый поворот2.

Я намеренно даю длинные цитаты, потому что стихи у Рудиса чаще ДЛИННЫЕ, — это не форма фиксации отдельных впечатлений, а форма их (впечатлений) постоянно текущего проговаривания.
Поэтому так легко ошибиться в "диагнозе": многие строки поэта толкают под руку своей "простецкостью":

Все осинничек да ельничек,
как тут не сойти с ума.

Так и вспомнишь, пустив слезу, "то березку, то рябину, куст чего-то над рекой"… Между тем, вторая строка настораживает. Читая это "полупризнание" в любви (как бы в любви) родной природе и "родному краю", понимаешь, что неброские наши красоты воспринимаются лирическим героем стихотворения как приговор своей судьбе, — или, вернее, "ПОЛУПРИГОВОР", потому что самое худшее не сбылось, но и самое лучшее не состоялось, — и это выглядит не только как предварительные итоги, которые пытается подводить любой человек среднего возраста:

Я бы спился обязательно,
да уж видно не сопьюсь.
В голове стучат колесики,
частый дождичек сечет.
Заглушу мотор на просеке,
пусть оно само пройдет,
то, что грезится и кажется,
и как в первый раз болит.
Я б покаялся. Да каяться
Заратустра не велит3.

В этом, поди, ведь и скрыта тайна российской жизни, невыносимость которой выносима, поелику есть этот почти всегдашний зазор между худшим и лучшим, извечное гадательно-сослагательное наклонение (почти наркотическое парение от ощущения всего-на-свете-ускользания, отчего на Руси так и любят пить), — поклон-уклон, — на всякий случай, немножко вбок… Короче, тайна нашей живучести.
Поэтому лирический герой Юрия Рудиса иногда даже слишком социален:

За тех, кто когда-то был сентиментален
и верил всему до рубля.
Им богом был Сталин, Европою - Таллинн,
и пухом - сырая земля.
За тех, кого я никогда не увижу,
поскольку не буду в раю,
браток, довези сироту до Парижу,
а я тебе песню спою.

А если серьезно, то расейская бесшабашность умножается у него на традиционную надбытность поэта, и это как бы принципиально:

А то, что было, и то, что есть -
все на распыл, на любовь и пьянку.
Это окупится, но не здесь,
если успеть раскрутить шарманку.
Чтобы молчание, чик-чирик,
сквозь шестеренки, в щепу и кашу.
Наше дело - чесать язык.
Щелкать клювом - работа наша.
Ради смеха и эха для,
чтобы на вытоптанной лужайке
после нас хоть потоп, ля-ля,
а не одни черепки и гайки4.

"Как бы принципиально" — потому что определенная декларативность этих вроде бы "на разрыв аорты" или уж точно "со слезою" строк тормозит лирического героя на пути к пропасти.
Этого самого "разрыва аорты" не происходит, потому что в стихах слишком велика все же доля иронии. Рацио контролирует порывы "анимы", — впрочем, наверно, и правильно делает: тут мир слишком цитатен, чтобы быть еще и УБИЙСТВЕННО суриозным…
Начинаешь подозревать, что цитатность необходима и нам, и этим стихам как знаки ОСВОЕННОГО, ПРИРУЧЕННОГО, НЕСТРАШНОГО жизненного пространства.
Если не освоить, то сделать свойским…
И все же ощущение катастрофичности не бытия вообще, а нашей, в цитатах отечественной действительности, — жизни присутствует постоянно в стихах этой подборки.
От спокойных и остроумных:

Любят времена опасные,
осторожные весьма,
буквы титульные, красные,
византийского письма.
Чтоб двуногий чуял шерстию,
всем покровом роговым,
близость третьего пришествия,
разминувшись со вторым.

До вот таких, очень, подлинно, нутряных:

Бога нет, закон-тайга.
Мимо здания чистилища
в океан плывет шуга.
Нам с тобой уже не встретиться.
Это к лучшему, мой друг,
без тебя сильнее верится,
легче дышится вокруг.
И загонщики румянее,
и собачки веселей.
Ты ведь этот знал заранее
вариант судьбы своей5.

Впрочем, и здесь не раздрай подсознанки, а ПРОГОВАРИВАНИЕ, разговор, ПРИРУЧЕНИЕ жизни СЛОВОМ.
Быть может, эти стихи помогут понять стороннему наблюдателю. КАК это мы ТАК можем жить все эти годы в нашей стране, с нашей привычною (и, может, мудрою, — а может, пьянящею?.. или чуть-чуть уходящею?..) безнадегой.



--------------------------------------------------------------------
1 И каждому скоту спасибо за науку,
что денег накопить, что нечего терять.
О, прапорщик, зачем вы пишете в гестбуку?
Не надо этих слов так часто повторять.
Из вашего поста пропала запятая,
сейчас вас мордой ткнут, вам будет нечем крыть.
На выгоревший плац слетает пыль златая,
младая жизнь кипит, и надо меньше пить.
Сменился караул у гробового входа,
служебный пес уснул в казенном закутке.
Экран еще горит. И с призраком народа
свобода говорит на птичьем языке.
А вам оно зачем, чужую тешить скуку?
Еще одно на всех есть время до утра,
уснуть, как этот пес, но только сон не в руку -
- синица в кулаке и суп из топора.
Придет и ваш черед домой идти с гулянки,
и, встретив тень свою в рассветной полумгле,
сыграть себе на слух прощание славянки
на табельном, сто лет не чищенном, стволе.

2 Сочинению

В дыму и ветхой позолоте
за Угличем дожди стеной.
И черный ангел на капоте,
как пьяный, пляшет предо мной,
водою огненной крещенный.
и рассыпается зола,
когда, червонцами мощенный,
асфальт касается крыла.
И словно ищут виноватых
разгневанные небеса
гудят в сосновых зиккуратах
чухонских духов голоса.
Не отдышаться в перелеске,
назад дороги не найти.
Хранят берестянные фрески
по обе стороны пути
людей забытых мною лица,
еще забытые не все.
И чьи-то тени, словно птицы,
летят по встречной полосе
туда, где, обратившись в камень,
их день вчерашний в гости ждет,
и поминальными венками
украшен каждый поворот.

3 Все осинничек да ельничек,
как тут не сойти с ума.
Еду я себе изменничек,
переметная сума,
и последнею извилиной
измеряю путь земной,
что на всю длину намыленный,
весь лежит передо мной.
И гляжу, гляжу внимательно,
и никак не нагляжусь.
Я бы спился обязательно,
да уж видно не сопьюсь.
В голове стучат колесики,
частый дождичек сечет.
Заглушу мотор на просеке,
пусть оно само пройдет,
то, что грезится и кажется,
и как в первый раз болит.
Я б покаялся. Да каяться
Заратустра не велит.

4 Как механический соловей,
нота за нотою - все в копилку.
Только все чище и все сильней
звук, ударяющий по затылку.
Будет на что прикупить пшена,
если случится ожить в натуре.
Но это вряд ли. Прости, жена,
сиро и холодно в литературе.
Время державного скрымтымным,
от моря до моря всеобщей драки.
Что делать с ключиком золотым?
Открыты настежь мои бараки.
А то, что было, и то, что есть -
все на распыл, на любовь и пьянку.
Это окупится, но не здесь,
если успеть раскрутить шарманку.
Чтобы молчание, чик-чирик,
сквозь шестеренки, в щепу и кашу.
Наше дело - чесать язык.
Щелкать клювом - работа наша.
Ради смеха и эха для,
чтобы на вытоптанной лужайке
после нас хоть потоп, ля-ля,
а не одни черепки и гайки.

5 Смерть Лашевича.

Зря патроны не потрачены.
Поставлено клеймо.
Выдан ордер. Перехвачено
последнее письмо.
Разудись плечо. Свидетели -
- как горошины в стручке.
И грехи и добродетели
на одном висят крючке,
гнется тонкое удилище.
Бога нет, закон-тайга.
Мимо здания чистилища
в океан плывет шуга.
Нам с тобой уже не встретиться.
Это к лучшему, мой друг,
без тебя сильнее верится,
легче дышится вокруг.
И загонщики румянее,
и собачки веселей.
Ты ведь этот знал заранее
вариант судьбы своей.
Не найдешь прочнее вымысла,
Черным буквам несть числа.
Думал - вынесет. Не вынесла.
Пронесет. Не пронесла.
Иль еще у обреченного,
окруженного во мгле,
остается неучтенная
удача на земле
плоской, недиалектической,
под хрустальным колпаком?
В утлом сквере политический
труп разжился табаком.
Чтобы, на скамейку ближнюю
сев, среди людей живых,
отыграть минуту лишнюю
для устройства дел земных.


© Валерий Бондаренко