Вечерний Гондольер | Библиотека
Лена Ребе
Шавуот
•  Глава 1. Вступительные аккорды
•  Глава 2. Психиатрическое интермеццо
•  Глава 3. Пляска смерти
•  Глава 4. Траурный марш
•  Глава 5. Человек предполагает, а Бог располагает
•  Глава 6. Доверяй, но проверяй
•  Глава 7. Ария Золушки
•  Глава 8. Приглашения на бал
•  Глава 9. Подготовка к балу
•  Глава 10. Бал
•  Глава 11. Полночь
•  Глава 12. Утро после бала
•  Глава 13. rochell@sennaar.com
•  Глава 14. Ave Maria
•  Глава 15. Harmonia praestabilita
•  ПРИЛОЖЕНИЕ. Из разговоров с Марией
Пойте Богу нашему, пойте;
Пойте Царю нашему, пойте;
Ибо Бог – царь всей земли;
Пойте всё разумно.
Псалом 46, стих 7
Глава 1. Вступительные аккорды
Как там у нас было? «Я увидела, что же дальше, и между Рош ха-Шана и Йом Кипуром дописала книгу до конца». Дописать-то я её дописала, но в каком она была виде – одному Богу ведомо. Да ещё моим немногочисленным читателям – Еве с Тором и Хаму. То, что стояло за текстом, они увидели и оценили, но сам текст, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Мой немецкий и сейчас-то не очень, а уж тогда... Нужно было срочно найти переводчика, который привел бы текст в удобоваримую форму.

Мне лично задача казалась неразрешимой.

Проблем было две. Во-первых, искомый переводчик должен был в совершенстве знать два языка – русский и немецкий, чтобы я могла детально объяснить ему, что имелось в виду. А во-вторых, он должен был быть хорошим человеком. Сформулировать в точности, что это означает, я не могла, поэтому оценивать собиралась по внутреннему ощущению. Только вот оценивать было некого. Пара знакомых мне переводчиков занималась исключительно переводом русских документов на немецкий язык, в крайнем случае – переводом технических текстов. Что же касается второго пункта, который на самом деле был первым, то тут дело обстояло ещё хуже.

Спас меня Саша. Он заявил, что проблемы вообще никакой нет и дал мне телефон Дии, которая тоже переводила ему какие-то документы. Жила она, правда, в Вене и лично Саша её никогда не видел, только по телефону разговаривал. «Она-то тебе и нужна», - заявил он твёрдо.

Я позвонила. Услышав её голос, я поняла, что Саша был прав - никак иначе описать своё тогдашнее ощущение я не могу - и рассказала ей, в чём дело. Она посетовала на большую загруженность работой – какой-то срочный заказ, но попросила прислать небольшой кусок текста на пробу. Просто, чтобы знать, о чём речь.

Я послала первую главу.

Прочтя её, Диа решила, что время она как-нибудь найдёт и с книгой работать будет. Поскольку жили мы в разных городах, то объяснять ей, что именно я хотела сказать, следовало письменно. Т.е. нужен был русский текст и его пришлось писать. Диа узнала в каком-то издательстве о расценках на такую работу, и мы договорились о цене. Забегая вперёд, скажу, что когда книга была полностью готова, деньги с меня брать она отказалась...

Необычайно выразительные глаза, очень стильно остриженые густые черные волосы и точёная фигурка; любовь к литературе и живописи, к лошадям и театру, к изысканным нарядам и балам – у Дии было всё это и гораздо больше. Она явилась для меня живым олицетворением далёкой, дивной, мною никогда не виданной Вены начала двадцатого века; той самой, в которой

- Элегантно одетые дамы заполняли залы Венского психиатрического общества, чтобы послушать лекции входящего в моду Фрейда, а Шницлер отважно бился за постановку своего скандально прославившегося «Хоровода» и не знал ещё, что битва эта будет продолжаться восемьдесят лет и что лично ему до победного конца дожить не придётся;

- Климт, потрясенный красотой Женщины с большой буквы, превратил её в живописный символ своего времени, а Шиле основал свою «Группу нового искусства», утверждая, впрочем, что никакого нового искусства не существует, поскольку искусство – оно одно, вечное; /div>

- В знаменитых венских кафе выпивались неслыханные доселе количества кофе и лёгкого вина; освященные мягким опаловым светом ламп Тиффани лица женщин отражались в кривоватых, украшенных цветочным орнаментом зеркалах входящего в моду югенд-стиля, а неудобные на вид кресла повторяли своими изысканными изгибами линии женских бёдер. Мужчины потрясённо взирали. Женщины болтали, добавляя постепенно к стандартной немецкой формуле трёх К (Kuche, Kinder, Kirche) свою собственную, четвёртую – Klatschen;

- «Secession» протестовал гневно против всех существовавших доселе архитектурных стилей вместе взятых и воплотил себя в камне в своём новом, югенд-стиле, а острые на язык венцы немедленно обозвали украшенный золотыми листьями купол здания капустной головой;

- шаловливый югенд-стиль, как бы предвидя кратковременность своего существования, стремился украсить имперскую грудь столицы на свой манер, а надменная красотка Вена с любопытством разглядывала свои новые украшения – вокзалы, церкви, почты, виллы, кафе – и милостиво их принимала.

А ещё кругом звучала музыка. И юный кавалер с серебряной розой бесстрашно мчался навстречу своей новой любви, и бурлила венская кровь, и подмигивала весёлая вдова, и Штраус отбивал такт. И кружились, кружились на балу пары под звуки новых, только что написанных вальсов...

Правила тем венским балом женщина – не та, упаси Боже, суфражистка в синих чулках, боровшаяся за женское равноправие, а Прекрасная Дама, к ногам которой припадали восторженные почитатели...

Вот с ней-то и начали мы работу над книгой.

Работа происходила так. Я писала русский текст очередной главы и вместе с немецким отсылала его Дии электронной почтой. Пока она переводила мои каракули на литературный немецкий язык, я писала по-русски следующую главу. Срочный заказ внезапно отменился, и теперь у неё было время, так что работали мы со скоростью две главы в неделю. Это была огромная скорость, так как вопросов было много. В книге были стихи и мне хотелось, чтобы немецкий перевод тоже был стихотворным. Ещё было одно место, звучавшее по-русски грубовато, но очень смешно – то самое, читая которое, Саша, по его уверению, от хохота свалился с кровати. Диа нашла, что по-немецки оно звучит очень уж грубо и предложила его изменить. Сама я не могла оценить, насколько это правильно, и просто с ней согласилась.

А ещё были проблемы с цитатами. В тексте много скрытых цитат из Библии, которые и на немецком должны были оставаться точными цитатами, а не просто переводом. Немецкой Библии ни у меня, ни у атеистки Дии не было. Впрочем, её родители, тоже атеисты, Библию имели и читали – просто из интереса. Они предложили помочь с цитатами.

Вообще говоря, цитаты из Библии - дело тонкое. Библия у меня была, русская, купленная четверть века тому назад в коммунистической России на чёрном рынке за 50 рублей – тех самых, которых инженеру в месяц полагалось 120. Решив, что пришло время купить себе немецкую, я пошла в магазин. И столкнулась с неожиданной проблемой. Оказалось, что Библий – много. И все они разные. Не зная какую купить, я спросила совета у стоявшего рядом мужчины, тоже державшего в руках экземпляр Библии. Так мы и познакомились.

Андреас спросил меня, для чего мне нужна Библия, и узнав, посоветовал купить некое единое издание. Сам он преподавал в католической гимназии религию, а ещё музыку. Которую к тому же писал и исполнял как концертирующий пианист. Жил он в другом городе и виделись мы редко. Но в нужные моменты он всегда оказывался под рукой и помогал немедленно.

Например, когда Петька решил креститься.

Вообще говоря, идея эта у него была не новая и посетила она его впервые в восьмилетнем возрасте. Жили мы тогда в маленьком городке неподалёку от Линца, церковь там, естественно, была, и я пошла к священнику. Крестить Петьку священник отказался. Он говорил, что ребёнок не понимает важности происходящего, что его привлекает чисто внешняя сторона дела - красота обряда, что ему, может быть, придётся вернуться в Россию и что он, католик, будет там делать...

Не скажу, чтобы эта точка зрения была мне понятна. Новорожденные, скорее всего, тоже не осознают важности обряда. Но моим пониманием никто не интересовался, сделать ничего я не могла и только передала ребёнку слова священника. Я замерла, ожидая услышать громогласный рёв в сопровождении рефрена «А с дитями так вообще не обращаются!», которыми он последние пару лет сопровождал любой факт неполучения желаемого. Но Петька не заплакал, а, напротив того, притих и как бы задумался.

Думал он семь лет.

После чего в понедельник на страстной неделе он вдруг заявил мне, что хочет креститься в ближайшее воскресенье, и попросил меня всё организовать. Я растерялась. Быстро пролистав свою телефонную книжку, я с изумлением обнаружила, что католик в ней только один – Андреас. Слава Богу, он оказался дома. Все вопросы – с церковью, со священником, с крестными родителями – разрешились при его помощи как-то очень легко и в ближайшее воскресенье, совпадающее к тому же с Петькиным днём рождения, во время торжественной ночной пасхальной службы моего сына, наконец, крестили.

На крещение я подарила ему очень красивую Библию с иллюстрациями Микеланжело. Ещё была в доме его школьная Библия, а потом я как-то прикупила по случаю Библию на английском языке. Теперь Библий в доме было много и я, естественно, начала сравнивать тексты.

Занятие оказалось очень увлекательным, но отчасти обескураживающим. Я сравнивала русские, немецкие и английские слова, стоящие на одинаковых местах во всех изданиях и видела, что означают они не совсем одно и тоже. Т.е. общий смысл сохранялся, а вот нюансы были разные. Причём вырастали эти нюансы иногда до необъятных размеров. Мой любимый Экклезиаст, «Книга Проповедника», называлась по-немецки почему-то «Kohelet», а «Книга притчей Соломоновых» - «Buch der Sprichworter», что соответствовало русскому «Собранию пословиц и поговорок». Ничего себе нюанс!

Установить истину без знания языка оригинала возможным не представлялось, поэтому я просто мысленно заменила слово «цитата» на слово «ссылка» и утешила себя мыслью о том, что кому нужно – найдёт по ссылке место в оригиале и разберётся, что к чему.

А потом оказалось, что ссылки тоже не всегда помогают, поскольку тексты различаются гораздо сильнее, чем я думала. Например, в немецком издании была книга «Тобит», про которую я раньше никогда не слышала и которая отсутствовала в русском тексте. А Псалом, цитата из которого стала эпиграфом ко всей книге, имел номер 138 в русском издании и 139 – в немецком.

Слова моего отца, сказанные им много лет назад про Библию: «Ты посмотри, сколько там противоречий и подумай своей математической головой: ну как можно во всё это верить!» – зазвучали теперь совсем по-новому. Противоречия действительно были. Только вывод из этого факта я делала другой. Не атеистический. По-моему выходило, что люди с этими текстами несколько поднапутали и хорошо было бы в этом вопросе навести ясность.

Пока же до ясности было ещё далеко, и родители Дии помогали с цитатами. Сама Диа, как уже было сказано, тоже считала себя атеисткой. Интересная она была атеистка. От неё я впервые узнала про один замечательный обычай, связанный с праздненством Рождества Христова. Придумали его в Линце, на телестудии ОРФ, в год Петькиного рождени. За прошедшие годы он успел распространиться уже в двадцати пяти европейских странах, а в прошлом году добрался даже до Америки.

Называется этот обычай Friedenslicht aus Bethlehem – Свет мира из Вифлеема – и заключается в следующем. Незадолго до Рождества отправляется из Линца или его окрестностей один ребенок в Вифлеем, зажигает там свечу от огня, горящего на месте рождения Христа, и возвращается с ней на самолёте назад в Австрию. Для этого пришлось даже специальный фонарь сконструировать – чтобы свеча в самолете не погасла и чтобы фонарь не взорвался.

Потом зажжённый от вифлеемской свечи огонь развозят добрые люди по австрийским градам и весям и в предрождественский вечер любой желающий может зажечь от него свою свечу во всех филиалах ОРФ, на всех станциях Красного Креста, во многих церквях и на любом вокзале страны. А с этих вокзалов другие добрые души разносят его по самым маленьким городкам и деревенькам, куда ни нa каком поезде уже не доехать. Дело, понятно, добровольное.

Диа, среди многочисленных увлечений которой конный спорт занимал почётное первое место, регулярно скакала верхом в венском драгунском полку. Последние лет десять или двенадцать занимался этот полк, в частности, и тем, что с одного из находящихся поблизости от Вены вокзалов разносил свет мира в окрестные церкви и часовни. Живописная кавалькада одетых в мундиры драгунов Второго Венского Драгунского полка сопровождала карету, внутри которой в старинном фонаре с витражными стёклами горел огонь Вифлеема...

А теперь прекрасная амазонка Диа несла свет немецкой словестности моему литературному первенцу.

В начале января текст был готов и разослан в несколько издательств. Печатать его, однако, никто не спешил, отговариваясь то тем, то этим, так что слова Тора о великом будущем моего литературного произведения приходилось понимать с рассуждением. Например, про сроки он ничего не говорил.

А в середине января я неожиданно нашла себе работу – один психиатр заказал мне базу данных для своей практики. Обещанных денег могло бы хватить на пять-шесть месяцев скромной жизни, работа над самой программой требовала не более двух, так что небольшой запас времени на поиски дальнейших заработков у меня бы ещё остался. Необычайно воодушевившись, я даже смогла уговорить своего мужа подать, наконец, заявление на развод – последнее время он аргументировал своё нежелание разводиться отсутствием у меня собственных доходов. А также заботой о ребёнке.

Мои несобственные доходы – почасовое программирование – получала я через него лично, из фирмы, в которой он сам работал. Для подкрепления своей позиции касательно моей невозможности самостоятельно заработать, он перестал брать для меня новые заказы. Что касается пункта о ребёнке, то тут всё было предельно ясно – я и себя-то прокормить не могу, куда же мне одной с ребёнком?

Это напомнило мне одну историю юных дней. В своё время я часто бывала в Риге, где жил лечившивший меня от кандидоза врач, и у нас было там много друзей. Естественно, математики (даже один ученик Мани, Айвар – и в Риге они меня опекали), а ещё химики и философы с психологами – обычная университетская публика. Кто-то пил в своё удовольствие, кто-то баловался травкой, все интересовались парапсихологией, Блаватской и трансцендентальной медитацией и много говорили о возвышенном. Возвышенного, правда, было поменьше, чем в Москве. В конце концов, советская власть пришла сюда чуть не на тридцать лет позже, чем в Россию, и у некоторых даже родители помнили ещё про существование таких чудес света, как собственный дом или собственная пивоварня. А это располагает к известной приземленности. Книжки мы читали одни и те же, а вот развлекались по-разному.

Приехав в очередной раз в Ригу к своему врачу, я остановилась, как всегда, у Илоны, которая немедленно обрушила на меня шквал информации о самой последней истории из местной жизни. Началась она, как и большинство из них, у Илоны в квартире – квартира была довольно большая и находилась в самом центре города, на улице Суворова. Вход в дом вечно украшали ящики с пустой стеклотарой, намекающие на близкое соседство винного магазина, что тоже было удобно, хотя по большей части распивались в этой квартире напитки, изготовленные любителями в университетской химической лаборатории. С этих-то напитков, собственно, всё и началось.

Сначала приехал Грегор с трёхлитровой банкой очищенного спирта – попереживать о своих проблемах с подружкой, которая хотела, чтобы он развёлся с женой и женился на ней. Он же всё не разводился, так как боялся травмировать ребёнка, единственного сына. Жил он, впрочем, с подружкой и сыну было уже девятнадцать лет, но дела это не меняло.

Илона решила, что трёх литров спирта на двоих многовато, и позвонила приятельнице, чтобы та приехала составить компанию. Та и приехала, прихватив зачем-то своего шестилетнего сына. Илонина дочка семи лет уже спала, но её разбудили. Так что теперь взрослые заливали свои страдания по поводу детей спиртом, а дети играли.

Потом неожиданно позвонил бывший Илонин муж и начал плакаться о своих проблемах с новой женой и её ребёнком. Илона поутешала его некоторое время, но потом утешения пришлось прекратить, поскольку в квартиру ввалилась компания философов и психологов с очередной трёхлитровой банкой. Своё появление без предварительного звонка они мотивировали тем, что звонить-то они звонили, только телефон всё время занят был. Поэтому они решили лично выяснить, не случилось ли чего.

У них же самих – случилось. Вернее, случилось у Карлушки, аспиранта философского факультета, находящегося тут же. Его подружка совершенно неожиданно для него оказалась беременной, а сам он был женат и имел к тому же двух маленьких детей. Что дальше делать, он не знал, Конфуций с Блаватской с проблемой тоже не справились, Кастанеда проблемы вообще не видел. Оставалась Илона. K каковой он и отправился, с банкой спирта и в окружении небольшой толпы сочувствующих.

Теперь веселье – пардон, глубокое и всестороннее исследование проблем семьи, брака и воспитания детей в условиях, приближённых к естественным – развернулось уже вовсю, и часам к трём ночи стало ясно, что широкие порывы души нельзя ограничивать каким-то мелким пространством городской квартиры, что ей, душе, нужен простор... Опять же и спирт кончился. Ехать решили на взморье, где у Карлушки была дача с винным погребом, находящаяся под присмотром полуслепой девяностолетней бабушки. Расположена дача была прямо на берегу Рижского залива. После ряда приключений до дачи компания добралась, пошумела там ещё некоторое время и благополучно заснула. К вечеру народ начал постепенно просыпаться и приходить в себя.

Тут-то и выяснилось, что дети пропали.

Разнообразная бурная деятельность – осмотр комнат, подвала и чердака; громогласные выкрики в саду: «Мики! Мики! Вера! Вера!», расспрашивание бабушки и соседей – к успеху не привела. Детей не было. Матери зарыдали. Пришлось вызывать милицию.

Милиционеры приехали и начали задавать дурацкие вопросы типа: «А кто и когда видел детей в последний раз?» Когда, когда... В электричке они точно были. Ну, по крайней мере, один из них, поскольку попросил одного из взрослых открыть ему дверь в туалет. Был ли это мальчик или девочка, взрослый не помнил. Кажется, мальчик.

Ну ладно, а что с бабушкой. Она-то детей видела? Конечно, видела. Они тут шумели, бегали, всё перед глазами мелькали: туда-сюда, туда-сюда. Много детей. Как много? Сколько? Пять или шесть, не меньше...

Сама милиция не справилась, и пришлось звать пограничников. Детей нашли через несколько часов, километрах в трёх от дачи, прямо на берегу моря, в дюнах, где они построили шалаш и решили там жить, наблюдая за движением звёзд. Так далеко от дачи они забрались потому, что на даче очень уж шумно было. А звёзды, они тишину любят.

Дети были примерно наказаны, компания вернулась в Ригу и теперь Илона рассказывала мне историю во всех деталях и подробностях. Детали были смешные, подробности пикантные и история в её изложении доставила мне массу удовольствия. Когда Илона закончила, я сказала: «Честно говоря, я только одного не понимаю. Хотите развлекаться – развлекайтесь. Но зачем же детей за собой было тащить?»

«Как ты не понимаешь? Да это же всё ради детей делалось. Чтобы дети могли на взморье чистым воздухом подышать», - пояснила Илона.

Ага, теперь всё понятно. Ради детей.

Бывали, конечно, и другие крайности. Ли, которая так помогла мне в первый день по выходе из роддома, была замужем за Ицкой и было у них четверо детей. Ицка бросил её, когда младшим детям - двойне – было полтора месяца. Как я бесилась, как орала на Ицку, как пыталась воззвать к его лучшим чувствам! А он ответил только, что Бог его детей не оставит. Тот и не оставил. Ли вышла замуж за француза, усыновившего детей, и вся честная компания, покинув коммунистический рай, отправилась жить во Францию.

Но перенесёмся назад из Риги и Москвы, почти уже растворившихся в тумане памяти моей, в нынешний Линц.

Теперь было похоже на то, что денег заработать и о нашем ребёнке позаботиться я как-нибудь смогу, и заявление на развод было, наконец, подано. При этом мы остались друзьями и договорились не ссориться.

А тут как-то очень кстати подвернулся и ещё один знакомый врач, хирург, которому тоже нужна была такая же программа, поэтому программу решено было для скорости писать вместе, а врачей-клиентов поделить.

Мне достался психиатр.


Глава 2. Психиатрическое интермеццо
Иногда мне кажется, что чем больше у человека проблем, тем вернее ему дорога в психиатры. По крайней мере, с доктором Наполеоном дело обстояло именно так. Несправедливости судьбы, человеческая неблагодарность и разнообразные болезни преследовали его всю жизнь.

Чего стоила, например, рассказанная в красках трагическая история о том, как под его чутким руководством пришёл в полную негодность и разорился маленький уютный стриптиз-бар в самом центре города, на Кламмштрассе, доставшийся его жене по наследству, и как он лично создал проект нового, современного борделя на широкую ногу, расположенного на набережной Дуная и способного принять до 300 посетителей в сутки, и сам чертежи нарисовал (чертежи чего, хотелось бы знать?), и как дело застопорилось исключительно из-за какой-то мелочи – отсутствия нескольких миллионов шиллингов, необходимых на осуществление проекта, и как его тесть почему-то отказался подписать поручительство в банке, без которого банк не хотел выдавать кредита. И не выдал. Это был пример несправедливости судьбы.

Или история о том, как он увлёкся одной своей юной пациенткой – лет на тридцать моложе господина доктора, и даже подарил ей какую-то книжку, но дальше этого дело не пошло, и в милостях ему было отказано. При этом проявил свой интерес он в такой форме, что пациентке пришлось найти другого врача, которому он сам лично платил пару лет, чтобы история не выплыла наружу. Это был пример человеческой неблагодарности.

Болезни, среди которых диабет и алкоголизм занимали не самое последнее место, жизнь тоже не облегчали.

Обогащённый на собственном опыте близким знакомством с широким кругом человеческих проблем, на двери своей практики написал он не только «Психиатр» и «Психотерапевт», но и «Советчик по жизненно важным вопросам».

С его личными проблемами я поначалу знакома не была, и доктор Наполеон казался мне человеком милым и заботливым. Oн участливо расспросил меня про мою жизнь, заявил, что при моей сложной семейной обстановке мне, безусловно, нужна помощь психотерапевта и что лучше его в Линце никого не найти. Таким образом, я начала писать для него программу и одновременно ходить к нему на сеансы психотерапии.

Странные это были сеансы.

Часть времени уходила на то, чтобы обсудить будущую программу – другого времени у него не было. Остальное же время он рассказывал мне о своих проблемах с разведённой женой, с детьми, с банком, с налогами и проч. По-видимому, его терапевтическая метода в том и состояла, чтобы показать пациенту, что его, пациента, проблемы – ерундовые по сравнению с тем, что приходится выносить лично господину психиатру.

Его страдания по поводу бывшей жены и детей были стандартными, равно как и мои советы.

Его представления о налогах, кредитах и деньгах были подстать пятикласснику начальной школы и никакой связи с действительностью не имели. Шестилетний опыт самостоятельной программистской работы и наличие хорошего налогового консультанта меня многому научили, так что решено было, что я приведу в порядок его финансы. За 10% полученной от этого занятия прибыли. При условии, что таковая будет получена.

Когда же дело дошло до обсуждения ещё одной его насущной проблемы – импотенции, связанной то ли с диабетом, то ли с пьянством, то ли с их комбинацией – я, наконец, заметила странность происходящего. Господин доктор пошутил как-то, что на самом деле я являюсь его психотерапевтом, а не он – моим. Это была хорошая шутка, особенно если учесть, что платила за это всё-таки я. Осознав сей примечательный факт, я сеансы прекратила.

Теперь я писала программу, с усмешкой поглядывая на украшающий приёмную плакат с гордой надписью: «У Вас импотенция? У меня – нет!», призывающий пациентов обращаться за помощью к господину доктору. А ещё разбиралась в годовых балансах его практики за все восемь лет её существования. То, что я увидела, ужаснуло меня. И даже не столько потому, что мне так уж жаль было господина советчика по жизненно важным вопросам, сколько потому, что стало совершенно непонятно, из каких денег он собирался оплачивать мою программу. Денег не было. Были долги, и долги многомиллионные. Которые к тому же ещё и росли.

Образовались долги восемь лет назад, когда был взят кредит на устройство собственной врачебной практики. В данном случае никаких частных поручительств банку не требовалось, т.к. врач обязан платить специальную страховку и, в случае чего, с банком рассчитывается страховая компания. Года через три банк всё-таки заволновался, поскольку не выплачивался не только кредит, но и проценты по нему. Господину Наполеону пришлось продать собственную квартиру и отдать полученную сумму в счёт кредита. Картина усугублялась к тому же совершенно негодным налоговым консультантом, забывавшим даже прямо оговоренные законом вещи списывать с налога, зато бравшим за свои услуги гонорары втрое большие, чем следовало бы.

В апреле программа была готова, и с финансами его тоже всё было ясно. За последние несколько лет министерство финансов получило от него примерно на 52.000,- евро больше, чем следовало. Привлечь налогового консультанта к ответу по суду, однако, не представлялось возможным, поскольку глупость - не преступление. Глупость – это судьба. Так что сэкономить удалось только 10.000,- евро на его гонораре, от которого он отказался, ознакомившись с результатами моих разборок. Теперь налогами доктора Наполеона занимался мой налоговый консультант, а я в радостном предвкушении ожидала заработанных мною денег – 1.000,- евро за свою финансовую деятельность и 4.500,- за программу.

Эта радость оказалась единственным, что я за эту работу получила. Да ещё почётное звание личного ангела-хранителя господина психиатра.

Выдав мне этот почётный титул, доктор Наполеон долго мямлил что-то про срочный ремонт своего автомобиля – ржавой развалюхи преклонных годов, про необходимость сделать в окне его квартиры какую-то специальную форточку, чтобы его кот мог выходить на улицу и возвращаться домой беспрепятственно, про починку каких-то ботинок... Сначала я не поняла, в чём дело. А когда поняла, пришла в ужас. Платить он мне не собирался, вернее, говорил, что собирается, но не сейчас, а когда-нибудь осенью. Или, скажем, зимой. Ближе к Рождеству. И компьютеры он пока тоже купить не мог – с ними я могла бы по крайней мере программу установить и другим врачам показывать – может, у них деньги найдутся. И никакого письменного договора у меня с господином доктором тоже не было – он в своё время заявил, что людям честным и интеллигентным нечего выбрасывать деньги на составление какой-то бумажки. Точно.

Скажем честно и по возможности интеллигентно - в такой дыре я давно не сидела. Оставалось только молиться. Что я и сделала. Молитвы мои были услышаны немедленно – невнятные излияния господина Наполеона закончились описанием ещё одной свалившейся на него проблемы. Одна из работавших у него медсестёр уходила на пенсию, и ему приходилось срочно искать ей замену, и не могу ли я помочь. Это был мой шанс! Я немедленно согласилась несколько месяцев поработать у него медсестрой – с тем, что когда компьютеры и программа будут установлены, эта должность вообще отойдёт в небытие. Господин советник по жизненно важным вопросам необычайно воодушевился, повторно объявил меня своим ангелом-спасителем и на радостях пригласил в ресторан поужинать. После ужина, правда, оказалось, что он забыл кошелёк, так что платить пришлось мне. Интересно, отдал он мне потом деньги или нет? Забыла уже.

Первого мая я начала работать медсестрой на полставки. А кроме того, нашла себе ещё работу уборщицей – два раза в неделю, у одной милой пожилой пары. Уф. Теперь будущность моя и Петькина была полностью обеспечена, и путь наш был усыпан розами, и пришло время искать квартиру. Купив «Коррект», я выписала три подходящие по описанию квартиры и поехала их смотреть. Первая по списку находилась на Туммельплатц.

Приехала я пораньше и около часа гуляла в окрестностях дома. Дом находился в центре Линца, в его самой старой части, рядом с горой под названием Рёмерберг, на которой возвышался старинный замок, превращённый по нынешним временам в музей. К замку вела поросшая диким виноградом стена, цветущая сирень у подножья ведущей к парку на горе лестницы пахла одуряюще, в парке имелся пруд с рыбками, несколько статуй – одна очень смешная, с кривой шеей, и масса цветов. Рай. В самом центре города. До главной площади – три минуты пешком, до практики Наполеона – десять, до пожилой пары, дававшей мне дополнительный заработок – семь. До театра – две! При этом основной недостаток жизни в старом городе – шум – тоже отсутствовал, так как дом находился в тупике, в котором ни одного бара или ресторана не было.

В назначенный срок я позвонила в дверь. Молодая женщина пригласила меня в квартиру. Я вошла и почувствовала себя дома. Впервые в жизни. Всё подходило мне идеально – стены толщиной чуть не метр, ни имеющие ни одного прямого угла, зато много каких-то странных выступов там и сям. Потолки разной высоты в разных комнатах. Модерная, полностью оснащённая кухня, сделанная по заказу каким-то дизайнером. Три комнаты. Большая ванна. Кладовка. Великолепный подвал. Специальная комната для стирки и сушки белья. Жильцов в доме человек пять, остальные помещения заняты под магистратские надобности - комната памяти Фридриха Второго имеется, и Институт Брукнера, и ещё что-то. Структура дома тоже очень интересная – внутренние дворики, святые в нишах, переходы, по которым можно выйти на разные улицы. Даже велосипедная стоянка внутри дома. Всё. В этой квартире я буду жить вечно. А когда умру, то откроют в ней музей-квартиру Лены Ребе. И больше в ней никто никогда жить не будет. Моя квартира.

Спасибо тебе, Господи, не оставляешь меня заботами своими!

А он меня и дальше не оставлял. Один журнал объявил интересное мероприятие – оплачиваешь годовую подписку и получаешь к ней в придачу бесплатный компьютер. Т.е. платить-то за него нужно, но в рассрочку, три года, и такую мелочь, что даже самый бедный психиатр может это себе позволить. Журналы же в приёмной врача всегда нужны, пациентам скуку разгонять. Хотя в данном случае скуку правильнее было бы нагонять – психиатрические пациенты от долгого ожидания иногда совсем бешеными становились.

Так или иначе, компьютеры я заказала, и после некоторых задержек они действительно пришли, и сеть из трёх компьютеров заработала, и моя программа на ней – тоже. Случилось это в августе, как раз в день моего рождения. К этому моменту я уже даже часть денег за программу получила – два раза по семьсот с небольшим евро, и теперь надеялась в самом скором времени получить остальные три тысячи. Будущее моё переливалось всеми цветами радуги и отливало брилльянтовым блеском. Программа работала как часы.

Вернее, как часы она работала, когда я сидела за компьютером. Две другие медсестры и лично господин доктор никакого представления о компьютерах не имели и их приходилось учить. При этом закрыть практику на пару дней для обучения персонала доктор Наполеон не желал – дорого, и обучение происходило в рваном режиме. Иногда ранним утром, за час-полтора до появления первых пациентов, иногда – в обеденный перерыв, а временами – прямо в присутствии больных. Недели через три этого сумаcшедшего дома обе медсестры уже вполне освоились с компьютером - знали, и как его включить, и куда вставить дискету, и что такое «MS Word», и как найти карточку пациента в программе, и как распечатать рецепт.

С господином доктором дело обстояло сложнее. Его учить приходилось непосредственно во время приёма пациентов – другого времени у него не было. Способности запоминать новое у него тоже не было. Я ограничила его обучение на самые необходимые вещи – внесение записи в пациентскую карточку и выписывание рецепта, всё остальное делалось автоматически или при помощи медсестры. Толку от этого было мало – он ничего не мог запомнить. Старческий маразм? Альцхаймер? Судя по тому, что принимал он в огромных количествах те же самые медикаменты, что и его пациенты, это могло быть что угодно.

Однажды я раза три за день объясняла ему, какой клавишей делается пробел между словами. Проблем было две – во-первых, нужно было запомнить клавишу. Во-вторых, попасть по ней пальцем. Дело в том, что руки его постоянно дрожали и причина этого странного явления была любимой темой, обсуждавшейся скучавшими в ожидании приёма пациентами. Мужчины были твёрдо уверены, что это с похмелья, а женщины, добрые души, полагали, что от перекура – дымил он не переставая, забывая при этом во всех пепельницах непогашенные сигареты. Проветривать помещение не разрешалось – он всё боялся, что его котик убежит. Поэтому все окна и двери надлежало держать закрытыми. С дверями было особенно сложно. Даже психиатрическим пациентам можно было объяснить, что к чему, а вот носившейся по ординации псине, бесившейся от тоски – нельзя. Наполеон утверждал, что присутствие зверья создаёт психологический комфорт для пациентов. Психологический комфорт сотрудников его не интересовал.

Как-то в начале сентября я пришла на работу пораньше и принялась готовить шприцы для инъекций. Дело это тонкое – нужно и медикаменты не перепутать, и иголки правильно выбрать. Например, иглы для внутривенных инъекций толстые и длинные, в голубой упаковке, для подкожных – тонкие, и упаковка у них красная. Некоторые медикаменты набираются непосредственно в шприц, другие разбавляются предварительно физиологическим раствором. Я как раз набирала очередное лекарство в шприц, когда из соседней комнаты раздался дикий рык. Господин доктор требовал меня к себе немедленно. От неожиданности я сломала иголку, шприц упал на пол, а я побежала на зов своего работодателя, забыв закрыть разделяющую оба помещения дверь. В тот раз у него не печатался рецепт. Секунд за тридцать я выяснила, что он забыл включить принтер.

Принтер я включила, рецепт напечатала и хотела было вернуться к своим шприцам, но котик не дал. Эта чёрная гадина стрелой промелькнула в проёме открытой двери, вместе с получившей рецепт пациенткой вылетела в приёмную, а оттуда – на лестничную площадку, где нервно курила ещё одна больная, вся в слезах и с размазанной по лицу косметикой.

«Ловить кота!!» - громогласно ревел на всю ивановскую доктор Наполеон. Не дожидаясь, пока у него выступит пена на губах – это интересное явление природы я наблюдала уже дважды за последние три месяца – и не раздумывая ни секунды, я бросилась вниз по лестнице.

За мной бросился молодой мужчина, из сидевших в приёмной. Приходил он регулярно, раз в две недели, за своими медикаментами. Был он пенсионером по состоянию здоровья – шизофрения с какими-то осложнениями, и по нескольку месяцев в году проводил в психиатрической клинике. Выглядел он как несколько раздобревший на пенсионных харчах хиппи 60-х годов – густые длинные распущенные волосы, мягкими волнами спускающиеся до середины спины; огромные чёрные, очень выразительные глаза; кисти рук благородной формы с тонкими длинными пальцами. Роста он был примерно 190 и весил на вид килограммов сто двадцать. Одевался только в джинсы и весь был обвешан какими-то бусами, цепочками и браслетами. Появившись в ординации после очередного пребывания в больнице и обнаруживши там меня, он сразу же понял, что мы созданы друг для друга. Я вежливо отклоняла его самые разнообразные предложения по поводу нашей с ним возможной совместной деятельности, а в дни его прихода старалась не показываться ему на глаза.

Сбежав три пролёта вниз по лестнице, я оказалась у двери, ведущей в подвал. А рядом со мной – мой добровольный помощник. Тут я опомнилась. Идти с ним в длиннющий неосвещённый подвал, тянувшийся под всем зданием и захламленный разнообразным строительным мусором, чтобы искать там чёрного кота, не хотелось. А вдруг этому шизофренику игривые мысли в голову прийдут? Одна я с ним не справлюсь. Скорчив самую идиотскую физиономию, на которую я в тот момент оказалась способна, я пробормотала, что боюсь темноты. Мой помощник лихо расправил плечи и вошёл в подвал. Я тихонько поднялась на два пролёта по лестнице вверх и остановилась. Показываться на глаза Наполеону без кота я не решалась. Через пару минут, очень довольный собою, мой хиппи вышел из подвала, держа за шкирку шипящего и извивающегося котяру. Все втроём мы вернулись в ординацию, где кот был заперт в специально для него предназначенную клетку. Для создания комфорта пациентам.

А я вытирала с пола разлитое лекарство, выметала осколки разбитой ампулы, и руки мои дрожали. Это стояние на лестнице меня потрясло – ни вниз нельзя, ни вверх нельзя. Сумасшедший дом, куда ни кинь. Мне вдруг стало ясно, что никакие надежды на получение денег за программу больше не могут меня здесь удержать. Жизнь дороже.

На следующий день я объявила своему работодателю, что свою миссию в его ординации считаю законченной и собираюсь покинуть её не позже, чем через месяц.

Вот тут-то я и узнала, почём фунт лиха.

Оказывается, так легкомысленно принятый мною почётный титул личного ангела-хранителя включал в себя такие мои многочисленные обязанности, как:

- сидеть в его ординации вечно, чтобы включать ему принтер и другие электроприборы;
- организовать с ним общую фирму по продаже программы другим врачам;
- построить на заработанные фирмой деньги частный психиатрический санаторий, в качестве помещения для которого он уже присмотрел одну полуразрушенную средневековую башню в окрестностях Линца;
- обсуждать лично им нарисованные планы по восстановлению и переустройству башни (при этом мне был показан какой-то сделанный от руки небольшой чертёж);
- превратить для привлечения богатых пациентов господина доктора в господина профессора по следующему очень простому плану: а. собрать в интернете статьи по заданным темам на трёх известных мне языках; б. Статистически обработать данные по пациентам доктора Наполеона, с тем, чтобы получить какие-нибудь графики; в. Описать графики по образцу принятых в медицине статей; г. Выдать тексты господину будущему профессору для внесения мелких последних изменений, после которых тексты будут немедленно опубликованы, а восхищенное человечество выдаст моему работодателю профессорский титул;
- выйти за него замуж.

Амок. Окончательно взбесился. Интересно, кого в психушку заберут, если сейчас «Скорую помощь» вызвать – господина психиатра или его сотрудницу, к тому же бравшую у него в своё время сеансы психотерапии? Я решила не рисковать и просто ушла.

Так и начался один из самых страшных месяцев в моей жизни.


Наполеон использовал всё – от криков и угроз до попыток гипноза. Он нашёл какого-то жулика, объявившего себя финансовым директором будущей фирмы, и теперь они давили на меня вдвоём. Я сопротивлялась и искала работу. Его сотрудницы умоляли меня подписать, всё что Наполеон хочет, пока он нас всех в могилу не свёл. Одна из них, пятидесяти трёх лет от роду, даже плакала. Однажды мне показалось, что он пытается натравить на меня одного из своих психов. Для острастки. Обошлось. Ничего я не подписала.

На этом фоне развод мой прошёл очень мирно. Выйдя из здания суда, мой – теперь уже бывший - муж вдруг посмотрел на меня совершенно дикими глазами и заявил: «Это что же – я тебя и поцеловать больше права не имею?» И немедленно поцеловал. Я ответила, что если не часто, то можно, и мы пошли в кафе и позавтракали вместе. После чего я отправилась трудиться на ниве психиатрии.

И был день из дней, и ноябрь стоял на дворе, и вынула я из почтового ящика три письма.

В первом сообщалось, что сталелитейная фирма берёт меня на работу, и приступить к ней я могу через месяц.

Во втором – что доктор Наполеон подал на меня в суд за нарушение устного договора о создании совместной фирмы и теперь требует какую-то совершенно немыслимую сумму за понесённый им при этом моральный ущерб.

А в третьем сообщалось о смерти отца.


Глава 3. Пляска смерти
Что знала я тогда о смерти? Немного. Я начала вспоминать смерти, имеющие ко мне отношение.

Сначала я увидела ту далёкую Полтаву, осень, ночь, какой-то старый дом с садом и вошла. Мой прадед, в ермолке и с жёлтой шестиконечной звездой на рукаве чёрного пиджака сидел на лавке за простым деревянным столом. Рядом сидела прабабка, тоже в чём-то чёрном и тоже со звездой. Они держались за руки и молчали. На столе стоял семисвечник с зажжёнными свечами и в отблесках их пламени можно было разобрать текст, напечатанный на лежащем на столе листке бумаги. Это был приказ – всем евреям явиться завтра на рассвете в местную комендатуру. Неявка каралась смертью. Чем каралась явка, не упоминалось.

За моей спиной раздался какой-то шорох, я оглянулась и посторонилась – это пришла соседка. Она меня не заметила, а я её узнала. Пару лет назад моя прабабушка спасла её сына от смерти – семилетний мальчик получил во время пожара ожоги третьей степени, покрывающие более двух третей тела, и с точки зрения тогдашней, да и нынешней, медицины ему лучше было бы умереть сразу, ещё во время пожара. Она вылечила малыша за два месяца какой-то мазью собственного изготовления, сделанной, кажется, на основе собачьего жира. Теперь соседка со слезами на глазах пыталась уговорить прабабушку спрятаться у неё в подвале. На двоих там места не было.

Та только с улыбкой покачала головой. Да и куда тут уйдёшь, когда душа – одна?

Потом был рассвет, и ушли они, держась за руки, и расстреляли их, и душа их улетела в небо, и все другие души тоже улетели, и не осталось в тот день в Полтаве ни одного человека, умеющего пропеть кадиш...

Из Полтавы меня вдруг перенесло куда-то в среднюю полосу России, в один из сталинских лагерей, где в том же самом году на куче грязного тряпья исходила криком от боли другая моя прабабушка, голубых кровей. Виденье было туманным, расплывчатым и разглядеть, от чего она умирала, я не могла. Или не хотела?

Вместо этого перед глазами возникла вдруг большая весёлая компания, отмечающая в Москве, в ресторане ЦДЛ выход какой-то новой книги. Автором её была молодая эффектная дама, моя бабушка. Бабушка разговаривала с одним из гостей, коллегой по работе её второго мужа. Пожилой, совершенно седой мужчина с какими-то неживыми глазами, он как раз спрашивал её, почему она выбрала себе такой литературный псевдоним. Бабушка ответила, что просто взяла свою девичью фамилию. Мужчина помолчал, потом спросил, не родственница ли ей была Мария Александровна, и услышал в ответ: «Это была моя мать».

Задавать вопросы в те времена всё ещё не рекомендовалось, и бабушка просто молча смотрела прямо в глаза своему собеседнику. И ждала. Тот предложил выпить водки. Они выпили. «А теперь за упокой её души», - сказал он, и они снова выпили. Какие-то люди подходили к ним, и поздравляли бабушку, и просили автографы, и она давала, и никто не замечал, что праздник уже превратился в поминки...

Они вышли на веранду, мужчина закурил. Потом несколько скомканно рассказал, что сидел он с Марией Александровной в одном лагере, и что работала она там поначалу зубным врачом и что по лагерным понятиям это означало фантастически хорошие условия для выживания, а потом что-то случилось и она умерла. Что именно, он рассказывать не стал. Ещё он сообщил, в каком году это произошло, и исчез. А элегантная дама, дочь врагов народа, жена врага народа, четыре года выносившая на своих плечах раненых с поля боя на фронтах второй мировой войны и заработавшая тем самым не только многочисленные ранения и ордена, но и само право на жизнь, моя бабушка, так и осталась стоять на веранде, глядя в тьму ночного сада. Или это была тьма египетская?

А потом я увидела её опять, постаревшую лет на тридцать, в постели, в нашей московской квартире. И была весна, и птицы пели, и цветы цвели, и было мне 23 года от роду, и моя парализованная бабушка умирала у меня на руках.

Умирала она уже почти год.

Парализовало её после четвёртого инсульта, речь она тоже потеряла и могла только издавать отдельные звуки. Я понимала некоторые из них, например, «ааа» означало «открыть окно», а «иии» - пить. В больницу стариков в таком состоянии, естественно, не брали, и лежала она дома. Ухаживала за ней я одна – больше некому было. И частную нянечку найти было невозможно ни за какие деньги, хотя денег у меня было много – гонорар за её последнюю книгу.

Самое страшное было то, что она всё понимала. Я видела это по её глазам. Но описанный в своё время Дюма способ разговаривать с такими больными – мигнуть один раз, если «да», и два раза, если «нет» - не работал. По-видимому, управлять веками она тоже уже не могла. Зато иногда ей удавалось самой сказать целое осмысленное слово. Помню, был новый год, и я поставила большую ёлку в её комнату, и украсила её игрушками, и зажгла лампочки. Сильный запах еловой хвои перебивал ставшие привычными запахи лекарств, мочи и гниющего человеческого тела – у неё уже начинались пролежни. Бабушка смотрела на ёлку во все глаза. Я присела к ней на кровать и спросила, нравится ли ей ёлка. В её глазах было какое-то напряжение, как будто она изо всех сил старалась мне что-то сказать, о чём-то попросить. Я не понимала. Просидев так минут десять, я решила, что музыка не помешала бы. Всё-таки праздник сегодня. Я принесла из своей комнаты проигрыватель, нашла когда-то очень любимую ею пластинку – «Ноктюрны» Шопена - и поставила её. «Шопен», - услышала я бабушкин голос и оглянулась. Бабушка лежала с открытыми весёлыми глазами, из которых текли слёзы.

Так мы и встретили тот новый год – я сидела в кресле рядом с проигрывателем, только иногда выходя в соседнюю комнату, где мой будущий муж смотрел телевизор, и, когда игла проигрывателя подходила к концу пластинки, снова и снова переставляла её в начало...

А потом была уже весна, и нарциссы на столе, и телефон звонил не умолкая. 8 Марта. Друзья и знакомые поздравляли меня с праздником весны, желая счастья, здоровья и всяческих успехов. Здоровье мне и вправду не помешало бы. Устала я.

Телефон зазвонил опять, и трубку опять пришлось снимать, поскольку кнопки для отключения звонка в нашем телефонном аппарате предусмотрено не было.

«Можно Женечку?» - очень энергично поинтересовался незнакомый мужской голос. Мысленно чертыхнувшись, я ответила ему, что он ошибся номером, и повесила трубку. Телефон зазвонил опять и тот же голос вежливо спросил, бабушкина ли это квартира, называя её теперь полным именем. Я растерянно ответила «да» - тот факт, что кто-то до сих пор может называть её нежным девичьим уменьшительным именем Женечка просто поразил меня.

Я сказала своему собеседнику, что бабушка подойти не может, и объяснила, почему. Он очень расстроился и спросил растерянно, сколько же ей лет. Я ответила «68». «Как же так?» - воскликнул он в недоумении, - «Ведь она всегда была моложе меня!» Я мысленно улыбнулась – чего только не наговорят женщины о своём возрасте! А собеседника моего потянуло на воспоминания. Он заговорил о том, какая она была красивая, и как каждый мужщина оборачивался ей вслед, когда она шла по улице, и как они любили друг друга ещё до её второго брака (42 года назад, быстро произвела я мысленный подсчёт), и как после войны они тоже несколько раз встречались... На прощание он пожелал мне всего хорошего, попросил ухаживать за ней получше, а ещё передать ей, что звонил он, Серёжа Малушкин. Вдруг вспомнит?

Я передала. Неподвижное лицо её странно напряглось, глаза засмеялись, и она произнесла весёлым и каким-то очень юным, мною никогда прежде не слышанным голосом: «Здравствуй жопа новый год!» Это и были её последние слова перед смертью.

Умерла она через три с половиной недели. Дней за десять до её смерти мать моя приехала в Москву в командировку и речь, наконец, зашла о том, чтобы организовать переезд бабушки в Содомово, к моим родителям. Т.е. речь об этом зашла между мной и моим отцом, который начал беспокоиться о моём здоровье. Последний год жизни с бабушкой сильно на нём сказался. Давление моё, и без того обычно низкое, упало уже совсем. А ещё начались постоянные кровотечения из носа. Врачи считали, что с давлением 70/55 работать уже невозможно, и держали меня на больничном, советуя побольше отдыхать, заняться каким-нибудь лёгким видом спорта, а лучше бы – съездить на месяцок на море. В качестве лёгкого вида спорта можно было с некоторой натяжкой рассматривать ежедневную стирку простыней, мытьё судна, клизмы, купание бабушки и прочие мои домашние дела. Уехать я, естественно, не могла. И с отдыхом тоже как-то не получалось.

Отец обещал уговорить мать забрать бабушку. Мать отговаривалась тем, что они оба работают и что сидеть с ней некому. И сейчас, в Москве, она мне тоже не помогала, заявив, что приехала сюда работать, а не сидеть с больной старухой. Тот факт, что старуха приходилась ей родной матерью, положения дела не менял. Участие её в моём домашнем хозяйстве заключалось в том, что она иногда покупала продукты. Обычно это делал мой будущий муж.

В тот вечер ко мне забежала соседка и, зная что я теперь не одна, пригласила меня в кино. В кино я за весь последний год не была ни разу. Да и вообще нигде. Кинотеатр находился рядом с домом и поход в кино означал всего полтора часа моего отсутствия. Немного поразмыслив, мать милостиво отпустила меня. Кажется, это была какая-то комедия.

Когда я вернулась, бабушка была мертва.

Я стояла перед её кроватью и тупо смотрела на подушку, на которой лежала её голова. Последние два месяца она лежала у меня на плоской кровати, без подушки. У неё начались трудности с дыханием и врачи сказали, что изгибать шею ей совсем нельзя – от этого она могла задохнуться. Зайдя за мной в бабушкину комнату и увидев мой взгляд, мать сказала, что положила голову на подушку уже после её смерти. Так приличнее.

Потом я ещё звонила зачем-то в скорую помощь, а они объясняли, что звонить нужно в морг, и бабушку увезли, и слёз больше не было, и я заснула.

Проснувшись утром, мать заявила, что теперь мы будем делить бабушкины вещи. Меня вырвало. Быстро собравшись, я уехала к какой-то подружке, предоставив ей брать, что хочет.

Потом ещё нужно было организовывать похороны, и место на кладбище, и было торжественное выставление гроба в ЦДЛ, и её друзья из милиции, про которых был написан последний её роман, несли гроб. Ещё были поминки у меня дома, и гости пили водку, и плакал её последний возлюбленный, смуглый горбоносый красавец лет сорока пяти...

Отец мой тоже приехал. На память о бабушке он взял трёх костяных мартышек, стоявших обычно на её письменном столе. Одна мартышка закрывала себе лапами глаза, другая – рот, третья – уши. Лицо у него было такое, как если бы он чувствовал себя всеми мартышками сразу.

А теперь вот и он тоже умер.

Последний раз я видела его в конце 1989 года. В результате одной истории, устроенной матерью – она пыталась тогда отправить меня в психиатрическую клинику, чтобы пожить в моей московской квартире – мы не встречались уже около пяти лет. Теперь он вдруг позвонил, сказал, что находится в Москве, и предложил встретиться. Я не знала, один ли он или с матерью, и мысленно прикинула – муж в командировке, сын в детском саду. Значит, моим близким ничего не грозит. И сказала ему: «Приходи».

Пришёл он один. Мы кратко обсудили мою семейную жизнь – спасибо, всё в порядке; его семейную жизнь – спасибо, всё в порядке; и перешли к перестройке, с его точки зрения означавшей полный беспорядок. Я вежливо выслушала знакомые с детства сентенции о том, что каждый должен просто хорошо делать дело на своём месте, что России нужна крепкая рука и что весь беспорядок происходит из Москвы, в то время как в провинции люди понимают, что к чему. Он так и остался твердокаменным коммунистом, и из партии тоже не вышел. Под конец он ещё выразился пару раз очень грубо по поводу Горбачёва и ушёл.

Следующий раз он позвонил мне примерно через год, наутро после защиты диссертации, с поздравлениями. Информация о моей жизни доносилась в Содомово из Измаила, от бабушки, которой я регулярно писала до самой её смерти. Этой смерти я не увидела – умерла она через две недели после смерти своего мужа, отцовского отчима. Я работала тогда в Голландии и телеграмму с траурной рамкой вынула из своего почтового ящика месяц спустя, вернувшись в Москву. Послал её мой дядя, сводный брат отца. Родители мне ничего не написали.

А потом мы уехали из России уже окончательно, и годы летели, и прошло их с той короткой встречи почти одиннадцать, и жизнь моя стала уже совсем невыносимой, и умирала я заживо, и писала свою первую книгу, пытаясь разобраться с жизнью, и с собой, и с тем, что же делать дальше. Тут-то я ему и позвонила. Он был уже сильно болен. Рак. Чужим неузнаваемым голосом рассказывал он мне о том, что дома всё в порядке, и что мать за ним хорошо ухаживает. Попросил прислать петькину фотографию, фотографию своего единственного внука, которого он никогда не видел. Я обещала прислать.

И не прислала.

Потом было ещё несколько телефонных разговоров, и он напомнил мне про моё обещание, и добавил ещё, что обещания следует выполнять. Я промолчала. Много раз рассматривала я фотографии своего сына, и выбирала самые лучшие, и даже однажды вложила одну из них в конверт, и даже адрес на конверте написала. Этот конверт пролежал несколько месяцев на моём письменном столе, а потом я вынула фотографию из конверта, а конверт сожгла. И пусть кто угодно назовёт меня суеверной идиоткой, но мысль о том, что моя мать возьмёт в руки фотографию моего единственного ребёнка, моего сына, сына, о котором она сама когда-то мечтала и вместо которого родила меня – эта мысль доставляла мне физическую боль. Так мой отец и не увидел своего внука.

А теперь он умер, и я читала и перечитывала письмо о похоронах, состоявшихся почти месяц назад, а перед глазами стояла та самая фотография из надписанного уже конверта, и слёзы текли из глаз, и вдруг оказалось, что я пою. Пою ту самую отцовскую любимую песню, которую он так любил насвистывать во времена моего небезоблачного детства. В те времена это меня ужасно раздражало - отличаясь полным отсутствием музыкального слуха, отец безбожно врал. У меня слух был абсолютный.

Теперь я пела её с теми же ошибками, что и он, тогда, много лет назад, и поделать с этим было ничего нельзя – голос меня не слушался. Он не слушался меня больше года. А потом Маркусу, дирижёру церковного хора, каким-то образом удалось уговорить меня придти на репетицию и просто посидеть, послушать. Несколько репетиций я слушала, потом попробовала петь, и оказалось, что часть мелодии я могу петь только альтом, а часть - только сопрано, так что на коленях у меня лежали обе партитуры. Ещё через некоторое время партитура для альта отправилась на полку, поскольку голос ко мне, наконец, вернулся. Более или менее.

Случилось это через год, а сейчас я плакала и пела, нещадно перевирая мелодию песни про ямщика, которому велено было не гнать лошадей, поскольку спешить больше было некуда и любить - некого...

Потом я купила огромную, метровой высоты свечу и зажгла её, и горела она у меня целый месяц, днём и ночью. А ещё позвонила Бену в Москву и попросила узнать, нельзя ли организовать чтение кадиша, и он обещал узнать. Понять, будет ли это правильно, я не могла и знала только, что отец, убеждённый атеист, её безусловно не одобрил бы. Но вполне возможно, что после смерти его взгляды на жизнь переменились.

Момент его смерти выглядел очень не случайным и про это я тогда много размышляла. Болел-то он уже давно, но по моим подсчётам получалось, что умер он за неделю до того дня, когда сталелитейные начальники решили взять меня на работу. Так что рассказать отцу об этом я не успела. Хотя и собиралась. Поскольку эта моя работа ему очень бы понравилась.

Давным-давно, в какой-то позапрошлой жизни, в Содомово, рассуждали мы с ним о моём будущем и о том, чем я в этом своём будущем собираюсь заниматься. Я собиралась учиться в университете и заниматься чистой математикой. Он сердился и заявлял, что единственное стоящее образование на свете – инженерное, и учиться поэтому следует в техническом институте. Университетское же образование является слишком общим и потому поверхностным, т.е. ни для чего полезного непригодным. Исчерпав тогда все имеющиеся в моей пятнадцатилетней голове доводы – сводились они в основном к тому, что математика очень красивая и я её люблю – я попробовала перейти на понятный ему язык и принялась красочно описывать возможности математического моделирования и программирования, для которого в те времена ещё нужна была математика. Ещё, помнится, приплела я ко всему этому автоматизацию каких-то промышленных процессов – для меня это были просто слова, но слова, которые, по моим расчетам, должны были подействовать на отца убедительно. Они и подействовали. Как красное на быка.

Отец страшно разозлился и стал рассказывать про какие-то курсы повышения квалификации начальников, на которые он недавно летал в Москву, и где их, начальников, как раз и знакомили с этими последними новшествами науки и техники.

«Какое моделирование? Какая автоматизация?!», - орал он, - «После этих курсов я пошёл в плавильный цех и спросил мастера, как он выбирает правильную температуру для плавки стали, а он ответил – на глазок, по цвету пламени. Как ты собираешься всё это моделировать?» Я не знала, да честно говоря, и не собиралась. Весь следующий год, последний год в школе, мы снова и снова возвращались к этой теме, и про компьютеры он узнавал всё больше и больше, и постепенно пришёл к выводу, что в этом что-то есть. А однажды даже помечтал как-то неуверенно о том, как вернусь я после университета в Содомово, и как будем мы с ним вместе работать, и сколько всего интересного понаделаем. Так я получила разрешение учиться в университете.

Изучала я там, однако, чистую математику и в Содомово не вернулась, и про этот разговор с тех пор тоже ни разу не вспоминала. Теперь вспомнила. Моделировала я, правда, не плавку стали, а её прокатку, и управляла толщиной стального листа. А коллега, работавший со мной в одной комнате, управлял температурой плавильной печи. Линц странным образом превратился в давно забытое Содомово – два города примерно одинакового размера, большая часть современной хозяйственной жизни которых определялась наличием в каждом из них огромного завода. Дон превратился в Дунай, я превратилась из влюблённой в математику школьницы в умудрённого большим и разнообразным опытом остепенённого профессионала, большой отцовский научно-исследовательский отдел – в небольшую группу по созданию новых моделей. А завершала картину совершенно уже фантастическая встреча с Андреем, работавшим на той же фирме.

Андрей был ленинградцем, как и мой отец, закончил тот же ленинградский политехнический и там же защитил диссертацию. По специальности – металлург. В одном из первых наших разговоров я даже пошутила: «Может быть, и прав был отец, когда хотел, чтобы я училась в его институте. Сейчас мне это очень бы пригодилось!» Андрей за пару часов прочёл мне вводный курс в металлургию, которая была для меня tabula rasa, и потом помогал при необходимости профессиональными советами. И когда дело дошло до оформления моей заявки на патент, то без него я просто не справилась бы. Причём речь шла уже даже не о профессиональной помощи, а о самом факте его существования. Подать заявку в моём отделении фирмы оказалось невозможным, поскольку мой начальник был против. Выяснилось, что привелегией сотрудника у нас является право на создание изобретения. Право же на заявление патента было зарезервировано за начальниками. В том отделении, где работал Андрей, начальники смотрели сквозь пальцы на бесстыдные попытки сотруднков заработать что-нибудь помимо зарплаты, и там-то мы заявку и подали. Это тоже было памятью по отцу, который сам имел с десяток изобретений. А когда Андрей прочёл мою первую книгу и она ему очень не понравилась, то повёл он себя точно так же, как повёл бы себя отец, доведись ему её прочесть – просто словом не упомянул. Как если бы её и не было вовсе. Отцу книга тоже не понравилась бы. Бедная моя мартышка шестирукая! Прости меня, отец. Я люблю тебя, просто мы очень разные.

Так и жила я теперь в Линце-Содомово, и работала с Андреем-отцом, и был это своего рода траур...

Траур длился два года.


Глава 4. Траурный марш
Металлургия оказалось делом непростым, полученная литература была по-немецки и по-английски, но многих слов я и по-русски не знала. Сляб, к примеру. Пришлось-таки поработать. Но самое главное – ни психов, ни сумасшедшего психиатра, ни чёрного кошачье-собачьего стада не было. А был очень милый коллега, Бодо, сидящий со мной в одной комнате. Немец, так что проблемы с языком возникали только в столовой, где все говорили на диалекте. Бодо заметил однажды, что у него самого пара лет ушла на то, чтобы выучиться понимать по-австрийски. А детей своих он до сих пор не всегда понимает, так что с родителями они стараются говорить по-немецки, а между собой немедленно переходят на диалект. Петька, когда сердится, тоже ныряет в такой дремучий диалект, что я даже отдельных слов разобрать не могу. Я как-то сказала ему, что не понимаю, что он говорит в таком состоянии, а он ответил только: «Может, оно и к лучшему». Скорей всего.

К концу февраля моя первая модель была готова и я всё тестировала и тестировала её, всячески оттягивая момент, когда придётся уже переходить к промышленному программированию. Не люблю я программировать.

А потом умер Саша. Умер страшно и нелепо, в последний день разгульного карнавала, перед самым великим постом. Он поссорился как раз со своим очередным другом и чувствовал себя очень одиноко. В театральном общежитии, где он тогда жил, шум стоял невообразимый: какой-то бас пел Риголетто, подбавляя в классическую музыку для веселья немного цыганщины, испанская гитара перекликалась с африканскими барабанами, и маленькие дети с весёлыми криками носились по коридору.

От тоски и одиночества он выпил залпом бутылку водки. Не помогло. Потом нашлось какое-то красное вино, потом ещё что-то... Саша открыл дверь в коридор, приглашая судьбу в гости. Судьба не поняла. Шум чужого веселья, в котором не было ему места, стал уже совсем невыносимым. И алкоголь не действовал. Он выпил пару таблеток, выданных ему в своё время Наполеоном для успокоения в самых стрессовых ситуациях. Не помогло. Тогда он высыпал все таблетки разом в стакан вина, выпил и, наконец, заснул. Навсегда.

Нашли его на следующий день – кто-то заметил, что дверь открыта, и вошёл. А потом рыдающая Валентина позвонила мне и сказала: «Мы потеряли Сашу». Я пошутила, что, мол, не впервой, найдётся, куда денется, и услышала в ответ: «Он умер».

Теперь нужно было собирать деньги на похороны, на памятник и всё организовывать. Большую часть забот взяла на себя Валентина, друзья и коллеги помогали, чем могли. На похоронах пел хор из театра. Потом ещё были хлопоты с квартирой, долгами, страховками, заказом и установкой памятника, и проч. В общем, то, что я не могла сделать для своего отца, я делала теперь для Саши.

Ещё мне очень хотелось, чтобы его любимое дело – проводимые им в Линце вот уже несколько лет тематические музыкальные концерты – не захирело с его смертью, и я нашла другого пианиста. Андреаса. У которого оказался ещё и организаторский талант, так что дело процветало. Это тоже был своего рода памятник.

Программировать мне всё-таки пришлось. К маю первый проект – по горячей прокатке стали - был готов, и внедрили его где-то в Германии, и собирались внедрять в Китае. Хорошо. Теперь я работала над новым проектом, гораздо более интересным в научном плане. Дело в том, что для горячей прокатки существуют готовые промышленные модели, и моя задача состояла в том, чтобы просто включить в них некий новый фактор. В то время как для второго проекта ни одной промышленной модели в мире не существовало, и её следовало создать. Теоретические наработки, конечно, были. И хорошего уровня. В Кембрижде ребята поработали. А теперь я взялась за дело и полностью углубилась в новый проект.

Ну, положим полностью – это сильно сказано. Был у меня один отвлекающий фактор. Судебный процесс с доктором Наполеоном. Поскольку я отказалась без суда платить ему за моральный ущерб, он хотел теперь вообще вернуть мне программу и получить назад и те мизерные деньги, которые он за неё всё-таки выплатил. Мотивировалось дело многочисленными недостатками этой самой программы. Недостатки были заданы списком. Помнится, Петька взял как-то список в школу, чтобы посмеяться с друзьями на досуге. Для любого нынешнего школьника, знакомого с основами компьютерного дела, это был список анекдотов. Только один пункт для примера. Большим недостатком моей программы являлся следующий безобразный факт: принтер почему-то не показывал господину доктору, сколько у него чернил в патроне осталось. Были и совсем уже фантастические пункты, отражающие отвратительное поведение компьютера: доктор-де выбирает из списка один медикамент, а компьютер заносит в рецепт другой. Ну нету у компьютера бессмертной души, честное слово! Не может он сам выбирать! На что ты нажал – то он и печатает. Конечно, если не можешь курсором на правильную строчку попасть, тогда плохо дело.

Так или иначе, список анекдотов попал к судье и обсуждался теперь пятью докторами: судья, два адвоката, Наполеон и я. Пятая часть участников имела некоторое представление о компьютерах, а четыре пятых – никакого. Пришлось звать эксперта. Теперь докторов стало уже шестеро и вся честная компания, со списком анекдотов под мышкой, отправилась в ординацию за вещественными доказательствами моего и моей программы плохого поведения. После проведённых в ординации шести с половиной часов эксперту стало ясно, что все анекдоты делятся на два типа – не имеющие отношения к программе и невоспроизводимые.

Наполеон не успокоился. И затеял дачу свидетельских показаний. Что они могли засвидетельствовать, я так и не поняла. Никто не решился прямо соврать и сказать, будто бы слышал, что я обещала Наполеону больше того, что он от меня уже получил. Но все говорили, что было бы разумно предположить, что...

Судья слушал показания. Секретарша писала протоколы. Эксперт давал заключения. Адвокаты задавали вопросы. Судебные издержки росли. Я вспоминала Кафку и учила юриспруденцию по-австрийски.

Где-то в середине второго года этих очень осмысленных занятий я уже перестала волноваться, вынимая из почтового ящика очередной конверт со штампом «Bundesgericht». И иногда даже открывала его не сразу, а через неделю-другую. Стало понятно, что история затяжная и что не успокоится он, пока не дойдёт до самой последней инстанции. Что бы это интересно такое могло быть? Международный суд в Гааге? Психушка? Кладбище?

Кроме того, у меня появился другой повод для волнений. Дело в том, что через четыре месяца после начала работы над новым проектом я-таки создала новую модель. Которая была достаточно быстрой и устойчивой для использования в промышленности. И все кэмбриджские результаты, полученные авторами в результате многочасовых компьютерных рассчётов, выдавала за пару секунд.

Пора патент получать.

Выясняю ситуацию с патентами на фирме. Ситуация обыкновенная – сотрудник делает, начальник получает. Нахожу в интернете международную патентную базу данных, а в ней – патенты начальников. Выясняю у коллег, кто работу делал. Ага, некоторые даже не знают, что на эту работу патент получен. Обыкновенная ситуация. Иду к начальникам. Пытаюсь торговаться – проекты стоят миллионы евро, так что денег на всех хватит. Лишь бы меня тоже в авторах оставили. Никто не торгуется. Не привыкли. Привыкли всё получать. Откладываю научную работу и сажусь за изучение юридических документов – мой рабочий договор, Положение о патентах на фирме и в разных её отделениях, Австрийское патентное законодательство, возможности профсоюза и т.д. и т.п. Наполеоновская тренировка помогает, так что понимаю больше половины. Вероятно, половина была правильной - на подачу заявки на патент её хватило. И соавтор только один – Андрей, а уж ему сам Бог велел.

Начальник не здоровается. Воздух накалён как в цеху горячей прокатки. Пахнет увольнением. Ладно, пока модель в промышленную программу не превращу – не выгонят. Сижу. Превращаю. Время от времени на Наполеона отвлекаюсь. Странная жизнь. Почти нигде не бываю. В хоре иногда пою, у кармелитов. Валентину иногда слушаю, в театре. Да ещё по субботам на блошиный рынок заглядываю – чего-нибудь для души поискать, книги разные, картины...

Картины неожиданно превратились в новое хобби. Покупала я, как правило, только оригиналы и хорошие гравюры. Выбирала на собственный вкус. Выискивала в интернете данные про художников. Заказывала подходящие рамы в хорошей галлерее. Её хозяин сказал мне как-то, что вкус у меня хороший. По его оценкам выходило, что покупала я картины в среднем за десятую часть их реальной стоимости – той, за которую он сам стал бы их продавать. Я продавать не собиралась.

А одна покупка оказалась особенно интересной. Был солнечный зимний день, я уже довольно долго бродила по рынку и теперь подошла к моему любимому торговцу картинами. Чего только я у него уже не купила! И замечательные рисунки карандашом, сделанные в середине девятнадцатого века неким Вальдманном, и одну великолепную гравюру с ностальгическим настроем – рельсы со шпалами, заросшие травами и цветами, выполнеными в розовато-коричневых тонах старой фотографии, и много чего другого.

Теперь же я застыла у большой, тёмной, фиолетово-зелёной картины. Нарисован на ней был огромный ворон, стоящий на одной ноге в профиль к зрителю и внимательно разглядывающий зрителя одним глазом. Глаз был живой. Ворон волшебный. Картина излучала мощь и магию и вызывала мурашки по коже. Если бы не солнце и не сверкающий снег, то страшно было бы. Ворон был тот самый, из «Nevermore». Имя художника – Тисникар – было мне неизвестно, но художник он великий, решила я. А ещё я решила картину не покупать. Никчему она в моей квартире. И цена для блошиного рынка немыслимая – двести с лишним евро. И настроению моему не соответствует. И ни в какой пакет не поместится. И под мышкой не унесёшь. И отойти невозможно...

Дома начались другие проблемы. Куда его повесить. В спальню – не уснёшь. В гостиную – подавишься. Петькина комната – табу. Он только свои постеры признаёт. После стандартного субботнего развлечения – перевешивания старых картин, развешивания новых, укладывания на шкаф разонравившихся – место Ворону нашлось. На кухне.

Утром солнце освещало его целиком и он казался не опасным, а просто магическим. Вечером же нишу, в которой он жил, окутывал полумрак, и мой Ворон как бы спал. А дни свои я проводила на работе, и чем он в это время занимался – не знаю.

Так прошли два года, и снова приближалось рождество.


Глава 5. Человек предполагает, а Бог располагает
Вечером в ту, последнюю перед рождеством пятницу возникла как-то сама собой очередная наша беседа на житейско-философско-религиозные темы. Предмет обсуждения плавно трансформировался.

Началось всё с искусства лжи, защищаемого Петькой в качестве необходимого условия существования на нашей грешной Земле. Моя действительно довольно-таки идиотская привычка – отвечать на любой вопрос так, как если бы я находилась в суде и давала показания под присягой (правду, всю правду и ничего кроме правды) была признана неудобоваримой и нежизненной. Так, ответ в таком духе на стандартный вопрос продавщицы в магазине: «Не могу ли я Вам чем-нибудь помочь?», может быть только один: «Не знаю» и приводит её в состояние полной прострации (проверено неоднократно), поскольку ожидает она чего-нибудь типа «Мне нужна синяя кожаная куртка сорокового размера» или «Где тут у вас горчица?»

Некоторые простые правила для начинающей вруньи были мне детально изложены и пара простых ситуаций – в качестве домашнего задания - описана, в которых полученные знания можно было бы попробовать применить на практике. Поскольку ложь, согласно учению моего сына, следует использовать для того, чтобы сделать свою жизнь счастливее, не нанося при этом урона окружающим, то переход к обсуждению понятий удачи, счастья, счастливого случая был уже совсем очевидным. Выяснилось, что понятия эти у нас почти совпадают (для него счастливый случай есть благословение Божье, для меня – подарок его же) и мы весело посмеялись над представлениями древних римлян о богине Фортуне с её стриженым затылком и длинными локонами на лбу, за которые её, собственно, и следовало хватать, стоило ей только повернуться к тебе лицом. Представляю, как ей это нравилось! Всё-таки грубый народ были эти римляне...

Совершенно естественный переход к обсуждению соотношения случайного и закономерного в человеческой жизни так же естественно и совершился, после чего оказалось, что с Петькиной точки зрения планировать ничего не следует. Человек предполагает, а Бог – располагает. Так что же нам, с Богом тягаться, что ли? Если планирование как процесс доставляет тебе удовольствие – ну и планируй себе на здоровье. А нет, так нет.

Дааа, у меня в его возрасте ответ на этот вопрос был гораздо менее радикальный. Я считала, что основные события человеческой жизни запланированы и обязательно произойдут, а «мелочами» и временем человек может управлять сам. Как если бы жизненный путь человека был просто дорогой из пункта А в пункт Б, между которыми имеется с десяток крупных станций, объехать каковые никак невозможно. Но по какой именно стёжке-дорожке переходить со одной станции на другую и с какой скоростью – прогуливаться неторопливо или загонять лошадей до смерти – это человек выбирает сам, думала я когда-то. И планировала.

С течением жизни и особенно в свете последних её лет эта моя точка зрения сильно трансформировалась в сторону Петькиной. Многочисленные приведённые им примеры из его и моей жизни выглядели убедительно, дело близилось к полуночи, ему следовало утром отправляться в школу грызть гранит науки – короче говоря, его позиция была принята доказанной и потому правильной, и мы отправились спать. Перед сном я ещё успела несколько раз повторить про себя волшебные слова «Человек предполагает, а Бог – располагает», после чего немедленно заснула.

Поутру (Петька уже ушел в школу), насладившись первой, неторопливой субботней чашкой кофе, я детально распланировала весь своей день. Дел было невпроворот. И от своего любимого субботнего развлечения – похода на блошиный рынок в поисках старых книг, картин, серебра и фарфора, проникнутых духом иных времён – я тоже не собиралась отказываться. Итак, минимум два часа - лучше три - резервируем на усладу души (сиречь, на блошиный рынок); четверть часа – на покупку заказанной ребёнком пиццы для обеда и минут сорок – на проверку состояния Петькиного одёжного шкафа и составление списка необходимых покупок для моего в очередной раз подросшего ребёнка. Всё это следовало успеть до полудня, когда Петька вернётся из школы в надежде на поджидающую его дома горячую пиццу. После обеда мы должны были отправиться за покупкой ему одежды, затем обменять забарахливший пару дней назад телефонный аппарат на новый (слава Богу, гарантия ещё действует), купить пену для ванны, рождественские подарки, ещё что-то... В общем, в восемь с минутами я выскочила из дома и почти вприпрыжку отправилась по Хофгассе на главную площадь.

Это было смело.

Живу я в старой части Линца и дом мой – один из самых старых в городе. По крайней мере пятьсот последних лет его существования запечатлены в различных документах и летописях. Иные впрочем, утверждают, что средней части дома лет скорее семьсот и что в ней когда-то находилась конюшня. Улица моя называется Туммельплац, что означает место для рыцарских турниров, и в общем говорит в пользу конюшни. Каменная мостовая, по которой когда-то скакали на лошадях закованные в доспехи воины, хранит в памяти, кажется, до сих пор и звонкое цоконье копыт, и тяжёлый скрежет железных доспехов, и пропахшую вчерашним пивом отрыжку рыцарей... Ах, этот дух времён иных необходим хотя бы для того, чтобы лучше почувствовать дух своей эпохи!

Но есть, конечно, и проблемы. К примеру, старинный фарфоровый столовый сервиз не поставишь в посудомоечную машину, а высокие каблуки немыслимо элегантных итальянских сапог, купленных пару недель назад в каком-то помрачении ума за соответствующую их красоте немыслимую же цену, ну совсем не подходят для ходьбы вприпрыжку по старинной каменной мостовой. Особенно если она обледенела. Интересно, часто ли в подобной ситуации лошади теряли подковы? Я лично каблук потеряла.

Хозяйственно поднявши и положивши его в карман, я застыла, стоя на правой ноге, в том самом месте, где Хофгассе вливается в главную площадь, и начала рассматривать свою левую бескаблучную ногу. Итальянцы, как всегда, не подкачали – сапог и без каблука выглядел столь же немыслимо элегантно... Получив таким образом совершенно необходимый в данной ситуации заряд положительных эмоций, я задумалась о своих ближайших планах на будущее.

План номер 1: поворачиваю назад и, придерживаясь за стены соседних домов, прыгаю на одной ноге до самого моего дома, который находится всего метрах в двадцати от места происшествия. Для поддержания боевого духа поискала в сумке ключ от квартиры – и не нашла. Дома забыла.

План номер 2: стою на этом месте до полудня, пока Петька, который ключа никогда не забывает, не вернётся домой. Осталось всего три с половиной часа.

План номер 3: подзываю такси, благо остановка находится в прямой видимости, и еду...

Додумать дальше я не успела, так как проходящий мимо молодой человек лет двадцати пяти остановился рядом со мной как вкопанный, издавши какой-то странный приглушённый хлюпающий звук. Глаза его напоминали небольшие блюдца, а в раззявленный рот вполне могла бы влететь ворона. Ну, воробей. Не знаю, как ему это удавалось, но при всём этом выглядел он очень привлекательно. Я молча смотрела на него.

- Вы такая красивая! - заявил незнакомец. – Вы такая красивая!! Пойдёмте со мной!

Обомлев от неожиданности, я ответила как всегда – правду, всю правду и ничего, кроме правды:

- Я не могу идти, - и показала ему оторванный каблук.
- Это ничего, мы возьмём такси, - жизнерадостно заявил мой новоявленный почитатель. – У меня масса времени. Я иду с вечеринки (затянувшейся, очевидным образом, до самого утра), но я всю ночь искал только Вас. Пойдёмте со мной! Вы такая красивая!

Это Леон во всём виноват, мой парикмахер. Золотые руки и неуёмная фантазия. Заполучив в моём лице покладистую клиентку, у которой имеется и густая копна волос для его многообразных экспериментов, и деньги (немалые, надо сказать), чтобы эти эксперименты оплачивать, он развернулся во всю. Но в последний раз, имевший место дней пять назад, он всё-таки немного переборщил. Волосы мои, обыкновенно рыжевато-коричневые, на сей раз полыхали алым пламенем, слегка разбавленным соломенными, розовыми и зелёными прядями. Ну просто неопалимая купина какая-то, освещающая туманное декабрьское линцское утро.

Я поняла, что спаситель меня из моего одноногого плена явился, но мне следует обяснить ему, что он должен делать – и быстро. Пока он совсем не свихнулся. Горит, понимаешь, не сгорает.

- Прежде всего, Вы проводите меня к ближайшему сапожнику, - заявила я твёрдо. – А там видно будет.

Ближайший - он же и лучший в городе - сапожник по имени Зиги ещё спал и собирался открыть мастерскую минут через сорок, не раньше. Другой находился неподалёку, что при моей скорости передвижения составляло-таки минут пятнадцать ходу. Короче говоря, через сорок минут с момента нашей встречи я сидела в кафе в «Пассаже», выпивая очередную чашку кофе, а сапожник за углом чинил мой сапог. Вид дамы с пылающими волосами, обутой в один сапог, вызывал лёгкое оживление глазеющей по сторонам публики, не слишком выбиваясь, впрочем, из общего приподнятого предрождественского настроения.

Мой собеседник пил сок и пялился на меня, почти не моргая. Стоило ему узнать, что я приехала из России, как к двум основным темам нашей беседы (какая я красивая и почему бы нам не поехать куда-нибудь вдвоём немедленно) прибавилась ещё одна – русские женщины необыкновенны и душа их таинственна. Рассуждая о таинствах русской женской души, он смотрел в разрез моей не слишком короткой, но всё же открывающей колени кожаной юбки, так что оставалось предположить, что душа эта тоже находится где-то неподалёку. Та часть его организма, которую в иных кругах принято называть мужским достоинством, жила своей жизнью и доставляла хозяину массу неприятностей. Выглядело это так, как если бы в брюки молодого человека ненароком забрался хомячок и резвился там в своё удовольствие. В конце концов, юноша извинился и, взявши с меня твёрдое обещание его непременно дождаться, удалился в туалет. Когда минут через десять он вернулся, хомячок подуспокоился и мне удалось перевести разговор на более нейтральные рельсы.

Мы с интересом обнаружили, что наши литературные вкусы во многом совпадают. Романы Эко чересчур умственны, хотя его короткие рассказы и фельетоны просто великолепны. Кишона оба нашли скучноватым. «Сто лет одиночества» Маркеса книга, безусловно, гениальная и хотя его же «Любовь во времена холеры» тоже очень хороша, но до первой книги ей далеко. Однако Маркес, с его любовью и одиночеством, оказался темой небезопасной и мотивы женской красоты и русской таинственности зазвучали снова, так что тему опять пришлось менять. Оказалось, что работаем мы в одной фирме – на ней, впрочем, много тысяч человек работает – и мы обсудили некоторые интересные детали холодной прокатки и оцинковки стали. Очень подходящая тема для охлаждения пыла разного рода... Время шло уже к одиннадцати, сапог был починен, а материнский долг напоминал про пиццу и голодного ребенка, который вот-вот вернётся домой. Молодому человеку было позволено записать свой телефон на нашедшемся у меня в сумке обрывке старого конверта и велено убираться восвояси. Совсем уж без телесного контакта обойтись не удалось, так что в щёку он меня на прощание всё-таки поцеловал.

Уф. Теперь мне оставалось только зайти в «Шпар», находящийся тут же в «Пассаже», купить пиццу и немедленно отправляться домой. Проходя по рыбному отделу, я почувствовала, как кто-то ухватился за рукав моей шубы и чей-то слегка надтреснутый голос произнёс очень прочувствованно: «Милая дама, Ваше лицо мне так знакомо...». Ну как ему удалось разглядеть моё лицо из-за спины?!

Я обернулась. Передо мной стоял человек лет семидесяти, ростом чуть повыше моего плеча, в лихо посаженном набекрень синем берете. Самое смешное, что мне его лицо тоже было знакомо и почему-то связывалось с городским театром, где работает много моих друзей и приятелей. Оказался он бывшим капельмейстером театра, с год назад вышедшим на пенсию и работающим теперь эпизодически там и сям с разными оркестрами. Свой хор у него, впрочем, тоже имелся.

Мы быстро перебрали нескольких общих знакомых, среди которых оказалась и моя лучшая подруга Валентина, великолепное меццо-сопрано, гастролирующая сейчас где-то в Швейцарии, и гениальный русский пианист Саша, умерший уже почти два года назад, и одна бывшая московская интеллектуалка, разгоняющая свой линцский сплин игрой на арфе в одном из его самодеятельных оркестров. После чего тема нашей беседы, превратившейся незаметно в монолог господина капельмейстера, покатилась уже по каким-то совсем извилистым дорожкам и примерно через полчаса я вдруг обнаружила, что выслушиваю историю большой любви своего собеседника к одному чешскому музыканту. Музыкант этот, впрочем, после нескольких лет совместной жизни бросил его ради какого-то русского, с которым и жил в Праге, пока не умер от рака в возрасте 51 года. Зато теперь урна с его прахом принадлежит господину капельмейстеру и, следовательно, больше они уже никогда не расстанутся.

Уважение к сединам удерживало меня от резкого поведения, хорошо интонированный голос действовал гипнотически, а запах свежей рыбы я вообще очень люблю, так что простоять там я могла бы и до закрытия магазина, если бы не повторяющийся рефрен о таинственной и непостижимой русской душе. В душе этой что-то кликнуло и она, в своём таинстве, каким-то образом связала нового знакомого, престарелого дирижера, с недавним знакомым, молодым металлургом, а оттуда непостижимо так перекинулась вдруг на пиццу и голодающего дома Петьку. Материнский долг взвыл наподобие иерехонской трубы, и я очнулась. Несколько раз подряд изложивши своему собеседнику мне самой уже изрядно поднадоевшую историю про пиццу, ребенка и материнский долг, а также пообещав прийти петь у него хоре (сразу же за углом, нужно только перейти главную площадь и даже не доходя до Ледерерштрассе, по левой стороне, будет один дом, на нём ещё что-то написано, так вот прямо там, каждую среду, в девятнадцать тридцать...), мне удалось, наконец, откланяться.

Взглянув на часы, я мысленно охнула – второй час. Петька уже больше часа дома, пицца ещё не куплена и что вообще я делаю так долго в этом магазине?! Чтобы хоть как-то оправдать своё здесь присутствие, я немедленно набросала в тележку всего подряд и две пиццы, выстояла огромную (последняя суббота перед Рождеством!) очередь в кассу, строго отразила попытки своего соседа по очереди завести со мной разговор (а ведь сердце кровью обливалось! Я его ещё на той неделе заметила, когда мы тоже рядом в очереди стояли...), заплатила в кассу и вышла из «Шпара».

Уф. Теперь мне оставалось только подняться один пролёт на эскалаторе, выйти на Ландштрассе и постараться дойти до дому, что при обычных условиях заняло бы минут семь-восемь, по возможности не ломая каблуков. Выйти-то на Ландштрассе я вышла, а вот ни одного шага по ней сделать мне так и не удалось. Поскольку какой-то двухметрового роста мужчина очень энергично обнял меня, чуть не оторвавши при этом от земли, и заявил громогласно: «Я так и знал, что мы с Вами обязательно снова встретимся!» Моя сумка с продуктами упала на тротуар, колени предательски задрожали и тут во мне что-то сломалось - слава Богу, не каблук... Просто я вдруг поняла, что планирование – по крайней мере, на сегодня – дело совершенно бессмысленное и мне только и остаётся, что плыть по течению.

Осторожно высвободившись из объятий и сделавши небольшой шаг назад, я принялась рассматривать своего очередного попутчика по плаванию в житейском море. Больше всего он походил на худого грустного медведя, преждевременно вырванного из зимней спячки и волею судеб перенесённого зачем-то в самый центр Линца, с его праздничной суетой, толпами подвыпивших жителей, мигающими огнями, нежной и почему-то немного печальной музыкой, запахами горячего вина, жареного сыра и сладких орехов... Встрепанная масса вьющихся полуседых волос, добрый и печальный взгляд, левый глаз дёргается постоянно, а правая щека – только время от времени. Лицо знакомое.

В памяти смутно всплыло: май (или это был июнь?), вечер, трамвай, я еду с работы домой... Мой визави заводит разговор и минут десять мы оживлённо обсуждаем то, что обоих в данный момент больше всего интересует – а именно, австрийское патентное законодательство. Мой попутчик как раз собирается заявить патент, пытаясь при этом не нажить проблем со своим работодателем, я же пару месяцев назад свой патент заявила и соответствующие проблемы уже нажила, так что поговорить нам было о чём. Доехав до главной площади, я попрощалась и вышла из трамвая.

Ага, значит изобретатель. Но глаз, кажется, раньше не дёргался. А щека? И похудел он килограммов на двадцать... Да это же мне знак Божий – выбросить немедленно из головы все надежды на получение денег за свой патент! А то хуже будет.

Всё-таки человеческий мозг очень странно устроен. Сидишь себе, работаешь, зарплату получаешь, уравнения решаешь, программы пишешь... Тишь, гладь, Божья благодать. И вдруг видишь – да ведь решать-то ничего не нужно. Решение – вот оно! Простое, красивое, быстрое. И не только для этой задачи, но и для целого класса задач, так что и сталь прокатывать можно, и фольгу алюминиевую, и медный лист какой-нибудь... Короче, муза творчества посетила тебя и стал ты, таким образом, изобретателем. Что это: Подарок? Наказание? Проверка нервной системы на устойчивость?..

Ответ зависит от состояния конкретной нервной системы. Я однажды уже рассказывала про сложности, возникающие при попытке опубликовать какой-нибудь новый теоретический результат – а ведь там речь идёт, как правило, лишь о приобретении широкой известности в узких кругах. Изобретение же означает деньги, причём в моём случае – весьма и весьма солидные. Так что основным немедленно становится вопрос о том, кто именно их получит. Как говорится, изобретение нужно всем, изобретатель – никому... При помощи двух знакомых адвокатов, одного элегантного трюка, приведшего в восторг их обоих (сама придумала!), и моего бойцовского характера мне удалось остаться в числе изобретателей. Владельцем изобретения стала, однако, моя фирма и теперь мне предстояло торговаться насчёт теоретически положенных мне по закону денег. До теоретических денег дело, впрочем, пока не дошло, а дошло оно только до моего очень даже практически возможного увольнения – и причём в самом скором времени. Нервная система моя пришла от всего этого в полную негодность, бойцовских качеств сильно поубавилось, а нервный тик моего встрёпанного собеседника показывал, что хуже тоже бывает...

Поток моего сознания был прерван вопросом официанта, чего именно желает выпить дама, и я с лёгким удивлением отметила, что мы как-то незаметно оказались в «Аркаде» и сидим в том милом кафе, где бар такой высоты, что оно даже однажды попало в книгу Гиннеса. Шуба моя лежит на соседнем стуле - я так всегда делаю, когда хочу показать, что засиживаться не собираюсь, а медведь-изобретатель рассказывает о том, как его ещё в августе выгнали с работы, и как туго идёт дело с дележом будущих доходов, и во что обходится адвокат... Сознательно я в беседу почти не включалась, хотя рассказала и о том, в каких случаях можно пользоваться услугами бесплатного профсоюзного адвоката, и о том, что сама ожидаю увольнения через пару месяцев. В некоторый момент в каком-то полусне я вдруг услышала свой собственный голос, излагающий основы теории кодирования, которую мой собеседник пытался использовать для ещё одного своего изобретения, связанного, кажется, с применением светодиодов для каких-то измерений. Битому, как известно, неймётся.

Мысли мои плавали в густом тумане независимо от произносимых мною слов, пытаясь образовать ещё не поддающуюся осмыслению простую и чёткую структуру, причём присутствие моего собеседника непонятным образом стимулировало процесс. Был тут и голодный Петька (вот выгонят с работы – и пиццу не на что будет купить), и моё принесшее столько проблем изобретение (а всё-таки красивую штуку я придумала! Эти умники из Кэмбриджа почти десять лет бились – и не додумались), и мои новые сапоги (эх, лучше бы деньги отложила на чёрный день), и этот специальный патентный адвокат (мне ещё не знакомый), о котором с таким воодушевлением рассказал в некоторый момент медведь-изобретатель...

И вдруг не стало больше никакого тумана, а было совершенно простое и очевидное решение, которое позволяло мне либо сохранить работу, либо существенно увеличить мои шансы на получение приличной суммы за патент. А при удаче – и то, и другое вместе. И как же я раньше не додумалась? Нужно немедленно позвонить патентному адвокату и договориться о встрече. Мысль о том, что ни в обычную, ни тем более в предрождественскую субботу никакие адвокаты не работают, просто не пришла мне в голову. Взглянув на часы (половина шестого!), я стремительно распрощалась с собратом-изобретателем и вприпрыжку отправилась домой, чтобы успеть позвонить до шести вечера. И каблуки не подвели, и адвокат оказался в конторе. Что, интересно, он там делал? Похоже, моего звонка ждал. И время для меня у него нашлось, и идею мою он оценил, и стоить мне это будет совсем недорого...

А потом дело уже опять шло к полуночи, возбуждение от совершенно сумасшедшего первого дня моих рождественнских каникул не давало уснуть, а сильно приободрившийся внутренний голос тарахтел без умолку о том, что от рождественнских каникул осталось всего две недели, а ещё столько всего нужно сделать! Вычитать корректуру книги и отослать её, наконец, в издательство; подготовить документы по налогам; написать письмо Кому; разобраться с рисунками для Татьяны; сбросить три, нет, лучше четыре килограмма...

Я немедленно принялась планировать.


Глава 6. Доверяй, но проверяй
Из моих планов опять ничего не вышло.

Богу, видимо, просто надоело объяснять своей глупой ученице одно и тоже по сто раз на день, и он решил поставить меня в угол. Так что проснулась я на следующий день совершенно больной и находилась в этом состоянии почти четыре недели. Врачи так и не сошлись во мнении, что же такое со мной случилось – то ли грипп, то ли бронхит, то ли аллергическая астма... Симптомы же были очень простые – голова раскалывалась от боли так, что, казалось, она вот-вот лопнет; кровь в ушах стучала так, что я практически оглохла, и дышать я тоже почти не могла.

Какие-то дни я провела в полном беспамятстве, в какие-то ходила по врачам, однажды пришлось вызывать «скорую»... В какой-то день я посмотрела по телевизору часть новогоднего концерта из венской филармонии – этот Харнокут настоящий гений! Ещё через пару дней я поняла, что умираю, а у меня в спальне - не убрано!! И принялась было наводить порядок, но опять потеряла сознание. Петьке я велела держаться от меня подальше, т.к. очень боялась его заразить. А однажды мне привиделась наша деревянная дева Мария с ребенком – статуя, которая находится в одной из ниш нашего удивительного дома. Вернее сказать, находилась, пока её не забрали в музей на какую-то выставку средневекового искусства. Выставка закончилась много месяцев назад, но статую на место так и не вернули. Раньше, проходя мимо неё, Петька всегда останавливался и молился. Теперь он молился перед пустой нишей.

В конце четвёртой недели болезни все мысли о моих запланированных и потому обязательных к исполнению делах меня, наконец, оставили. Я стала – как бы это поточнее сформулировать – настоящей фаталисткой. Высказывание «человек предполагает, а Бог располагает» перестало быть чем-то, что можно понять или обсудить. Оно определяло теперь структуру моей личности.

А тут, кстати, и болезнь моя неожиданно кончилась.

В первый раз после болезни выйдя на улицу, я увидела нашу Марию на своём прежнем месте. Её, наконец, вернули. Теперь, проходя мимо неё, я тоже останавливалась и с ней здоровалась. А однажды даже послала ей воздушный поцелуй. Это было как-то очень правильно, что она вернулась домой.

В последний понедельник января я вышла на работу. A в пятницу мой начальник сообщил мне, что увольняют меня с 1 апреля, так что получать зарплату мне оставалось только два месяца. Услышав это, я почувствовала себя на верху блаженства, что, судя по совершенно ошарашенному выражению лица начальника, отразилось на моей физиономии. В общем и целом, одинокой женщине с ребёнком-школьником за работу следовало бы держаться...

Вот оно!

Начинается!!

Сформулировать, что именно начинается, я не могла, и только с интересом наблюдала за попытками внутреннего голоса вывести меня из этого странного состояния: «Это истерика. Парадоксальная реакция. Немедленно успокойся и принимайся за дело: разошли резюме повсюду, звони всем подряд, ищи работу, попробуй уговорить начальника – может быть, хоть до лета продержит, чтобы Петька этот класс закончил – а там, в крайнем случае, и переехать можно будет, если работа окажется в другом городе...» Заметив, что вывести меня из этого радостного предвкушения начинающейся новой счастливой жизни не удаётся, внутренний голос изменил направление удара и заявил ехидно: «Ладно, меня не слушаешься – Тору позвони. Что-то он скажет?» Тору я позвонила и рассказала о том, что произошло. Он ответил, что спросит там, в высших сферах, совета и перезвонит.

Перезвонил он через два часа и сообщил мне, что я должна написать письмо в какой-то математический институт в Бонне про свои (уже и мною-то давно забытые) научные результаты. После чего они пригласят меня к себе, и денег тоже заплатят, так что с этим проблем не будет. Квартиру в Линце следовало тоже оставить за собой.

Ну и бред! Положим, я – сумасшедшая. А Тор? Или эта болезнь заразная даже по телефону? Да откуда он вообще-то об этом институте знать может?!

Я попыталась объяснить ему – певцу! - что в тех моих старых результатах никакой такой особенной математики нет, что там только физические приложения интересны, что в этом боннском институте в жизни никогда никаких физиков не бывало, а только самые что ни на есть чистейшей воды математики, как, например, великий Мани... Тор ответил только, что если физикой они ещё не занимаются, то теперь займутся, а если Мани ещё там – то я должна ему просто позвонить. Поговорили.

Стараясь обо всём этом больше не думать, я рано легла спать. Проснувшись в субботу утром, я поняла, что состояние ликующего предвкушения неизвестно чего никуда ни делось и нужно срочно принимать решительные меры. В качестве таковой начала я перечитывать роман Сидни Шелдона «Rage of Angels», в котором главной героине часто приходится несладко, но она каждый раз собирается с силами и борется дальше. Проведя субботу за чтением, я убедилась - Шелдон не помог. Бороться, что в моём случае означало бы искать новую работу или хотя бы начать волноваться по поводу её отсутствия, совсем не хотелось, а хотелось писать по-русски то ли про Пушкина, то ли про Гата. А ещё рисовать.

За чтением Шелдона, размышлениями о трёх столпах русской словестности - Ломоносове, Пушкине и Бродском, про которых непременно нужно будет написать, и неясными мечтами о стоящем на пороге светлом будущем, к которому Гат тоже имел какое-то отношение, суббота пролетела незаметно. В воскресенье утром я решила - нужно что-то делать.

Прежде всего, мне следовало понять – то ли я сошла с ума и должна бежать к психиатру, то ли всё в порядке и бежать никуда не нужно. «Всё в порядке» означало бы просто принять как факт, что обо всех моих материальных заботах Бог позаботится лично, я же должна просто дальше делать то, что считаю нужным.

Поскольку понять такое невозможно, то оставалось только кубик бросить. В данном случае кубик выглядел так: накрасив ресницы и надушившись своими самыми любимыми в данный момент духами, я отправилась в город. Пойду в кафе «Енчке», выпью там кофе – кофе у них хорош – и спрошу у первого же человека, который со мной заговорит, следует ли мне вот так просто положиться на Бога или о чём-то нужно и самой заботиться.

Пройдясь по Ландштрассе, я дошла до кафе и поняла, что заходить туда мне совсем не хочется. Лучше я ещё погуляю. Ноги как-то незаметно привели меня к Новому собору, куда я иногда захожу – посидеть, духом проникнуться... «Вот и хорошо», - решила я, - «Зайду, посижу, вопрос свой задам. Может такие вопросы вообще нужно только мысленно и только в специально отведённых для того местах задавать, откуда я знаю?»

Собор был пуст, я села и задумалась.

От внезапно зажёгшегося света я очнулась и с удивлением обнаружила, что собор уже почти полон, а народ всё прибывает и прибывает, так что уйти было бы почти невозможно и уж во всяком случае очень невежливо. Да мне и не хотелось. А что, собственно, происходит? Ведь ещё и четырех нет, а вечерняя служба начинается, кажется, в половине шестого или в шесть вечера... Я огляделась и увидела лежащий передо мной листок с информацией о предстоящей службе.

Служба сегодня предстояла особенная. Экуменическая. Что означало, в частности, что вести её будут совместно священники и священницы различных христианских религий: католической, старокатолической, обеих евангелических, лютеранской, сербской православной и, кажется, ещё каких-то.

Ага. Значит, отвечать мне будут все христиане разом. Я сильно приободрилась и навострила уши, поскольку решила так: чем ближе к началу службы я получу ответ, тем он будет вернее. Как при бросании кубика – выпадет «шестёрка» с первого раза или с десятого. Мысль о том, что «шестёрка» может вообще не выпасть, мне в голову не пришла. Выпадет. Только слушать нужно внимательно.

Сильно напрягаться мне не пришлось, потому что началось всё с Исайи 41, 10:

«Не бойся, ибо я с тобою;
Не смущайся, ибо я – Бог твой;
Я укреплю тебя, и помогу тебе,
И поддержу тебя десницею правды Моей».

А потом ещё епископ Максимилиан начал говорить что-то очень правильное, так что мысли мои оторвались от слов и улетели в совсем уже неведомые выси, где слов и вообще-то нет, а есть только свет, и свет, и ещё больше света... Служба как-то неожиданно для меня подошла к концу, когда разрешено было подойти и рассмотреть специально выставленный на пюпитре экземпляр великолепно изданной Библии – сегодняшняя служба отмечала, собственно, начало экуменического «Года Библии». Вдоволь налюбовавшись Библией и поговорив со священником, я вернулась домой.

Внутренний голос – уже на последнем издыхании – всё ещё трепыхался: ребёнка кормить надо? За квартиру платить надо? А страховки? А «LIWEST»? А петькин танцевальный курс?.. А ты тут книжки писать и картинки рисовать надумала. Детский сад, право слово. Работать надо!

В общем, решила я ещё раз кубик бросить. Петьку спросить. Он, как всегда, играл на компьютере и заявил, что времени на долгие обсуждения у него сегодня нет. Поэтому вопрос свой я должна сформулировать кратко. Я сформулировала. Ребёнок посмотрел на меня как на полную идиотку и спросил сердито: «Ты вообще в Бога-то веришь?» Я ответила незамедлительно: «Конечно, верю». Он пару секунд помолчал и переформулировал вопрос: «А ты ему доверяешь?»

Ничего себе вопросик! Тут я действительно на некоторое время задумалась и уже совсем не так уверенно ответила: «Ну, даааа...» «Так в чём же дело?» - возмутился мой сын, - «Пока всё как-то выходило? Вот и дальше выйдет». На том воскресенье и закончилось.

Прийдя в понедельник на работу, я отправила своё резюме электронной почтой лично вице-президенту самой большой сталелитейной фирмы, имеющейся в нашем городе.

Со сталелитейными фирмами у нас в городе особенно хорошо. Их много. Когда-то фирма была одна, государственная, и работало на ней около 20.000 человек. Крупнейший металлургический комбинат в Европе. Когда государство поняло, что не справляется, к делу подпустили частный капитал, фирму поделили на пяток больших и десятка три маленьких предприятий, которые (полу)мирно сосуществовали. И уволившись с одного из них, вполне можно было попытать счастья в другом.

Так вот, этот вице-президент пару дней назад заявил в вечерних новостях, что фирма эта расширяется и срочно нуждается в специалистах. А поскольку австрийская система образования их в достаточном количестве не выпускает, то дело худо, а через год, когда прикупленную по случаю пару автомобильных заводиков осваивать придётся, станет ещё хуже и остаётся только старых работников упрашивать, чтобы они подольше на пенсию не выходили. Мне до пенсии было ещё далеко, и я отправила резюме.

Позаботившись, таким образом, о материальной стороне нашего с Петькой существования, я задумалась о душе и о Боге. Доверять, так доверять – и начала свой рабочий день с поисков в интернете информации про математический институт в Бонне.

Господи, спаси и помилуй! Гат посредством интернета сообщал мне, что Великий Мани, который когда-то нашёл мои результаты интересными, был там теперь одним из директоров. А чем он, собственно, занимается? М-гм, ведёт какой-то семинар по математической физике. А ещё разрабатывает математические основы новой физической теории, описывающей структуру материи и вселенной. Решив, что у меня начались галлюцинации, я закрыла глаза и просидела так минут десять. Когда я их открыла, ничего не изменилось. Мани находился-таки в этом институте и занимался физикой...

Работать я в тот день уже не могла. А тут ещё Отто забежал на минутку – он работает в нашей фирме в отделе продаж и очень прилично говорит по-русски. Я немедленно выложила ему всё про Тора и Мани, он немедленно заявил, что звонить - нужно, и почему-то начал рассказывать про одного знакомого гуру, и его школу прикладной йоги, и занятия трансцендентальной медитацией. Часа через два он опомнился и убежал продавать какие-то системы автоматизации какого-то производства какому-то клиенту... Предварительно пообещав разыскать для меня телефон этого гуру.

Чтобы заглушить звенящий в моей голове на все голоса вопрос «звонить или не звонить», я занялась делом, требующем повышенной концентрации: вычитала (четыре раза!) корректуру книги, которая ждала своего часа уже третий месяц, исправила все найденные ошибки и внесла все нужные исправления, сделала набросок рисунка для обложки и отправила всё в издательство. На это ушло два дня.

В четверг, когда я опять явилась на работу, выяснилось, что вопрос мой никуда ни делся, и отмахнуться от него не удастся. Слишком уж он напоминал классический «жить или не жить?»

Жить очень хотелось.

Ну, хорошо, нахожу в интернете немецкую телефонную книгу, в ней – его домашний телефон, и набираю номер. Услышав голос великого Мани, я просто онемела от страха и, не издав ни единого звука, трубку повесила. Ну что я могу ему сказать? Что один мой знакомый, певец из Норвегии, медитировал и получил для меня сообщение о том, что я должна ему, Мани, позвонить и послать свою книгу?!

Минут десять я пыталась как-то разумно спланировать предстоящий разговор, из чего, разумеется, ничего не вышло, и поняла я только одно. Либо я звоню немедленно и как-нибудь оно да выйдет, либо я уже никогда не наберусь смелости.

Я позвонила. Как бы со стороны услышала я свой запинающийся голос: «Извините за беспокойство, это Лена Ребе говорит, я раньше у Цака работала и мы с Вами лет десять или двенадцать назад один раз встречались, я Вам ещё тогда про мои задачи рассказывала... » «Я помню», – ответил великий математик. «Вы занимались диофантовыми уравнениями».

Он помнит!! Страхи мои несколько поуменьшились, и я начала более уверенным тоном: «У меня есть к Вам один вопрос...» На сём, однако, уверенность моя истощилась, и я опять забормотала: «Это такой глупый вопрос, Вы позволите его задать?..» Он позволил. «Дело в том, что я написала одну книгу; она выйдет в этом году в Германии, вообще-то это роман, но там много математики. И физики. И Вы там тоже есть. И русский текст тоже имеется. Так могу ли я Вам её послать? Но только это вовсе не обязательно, чтобы Вы её читали, и если Вам будет неинтересно – бросайте немедленно...» Что там я ещё мямлила, я не помню, потому что Мани сказал спокойно: «Конечно, я её прочту». Мы договорились о том, в каком виде прислать ему текст, вспомнили нескольких его учеников, моих хороших знакомых, и попрощались.

Внутренний голос мой умолк от полной невозможности найти сколько-нибудь практическое объяснение происходящим чудесам; душа моя парила в бело-розовых высях, и ангельские голоса напевали мне в ухо что-то, понятное дело, божественное. K автоматизации холодной прокатки стали всё это непосредственного отношения не имело и, таким образом, на работе делать мне было нечего. Разве что электронную почту посмотреть – вдруг меня уже на новую работу взяли или хоть на собеседование пригласили? Если уж такие чудеса кругом.

Сообщение действительно было – от секретарши вице-президента, которая написала мне, что сам он никаких резюме не читает и что его (резюме, а не вице-президента) обычным порядком переслали начальнику отдела кадров, некоему магистру Церберу, телефон которого тоже прилагался.

Я позвонила Церберу, поговорила с очередной секретаршей и выяснила, что господин магистр таких писем тоже не читает, а рассылаются они автоматически разным секретаршам рангом пониже, в зависимости от специализации. Получили ли они уже моё резюме, и к кому именно оно попало, выяснить было невозможно, поскольку отдел кадров переезжал как раз в другое помещение. В общем, если у меня не горит, то не могла бы я перезвонить через недельку-другую? У меня не горело, и я отправилась домой.

Утром в пятницу я решила так: на работу я сегодня не пойду. Лучше текст для Мани подготовлю. А поскольку части текста в компьютере нет, то его ещё нужно скопировать. И бумага нужна специальная. В общем, дел хватает.

Оправившийся от вчерашних потрясений внутренний голос постепенно приходил в себя, т.е. по своему обыкновению молол всякую чепуху. Положим, пошлешь ему; положим, он даже прочтёт; положим даже, что пригласит тебя в Бонн поговорить. Что делать-то будешь? Ты на себя посмотри – в парикмахерской полтора месяца не была, второй подбородок намечается, одеть нечего...

Я посмотрела. Насчёт парикмахерской – это правда, последние эксперименты Леона меня сильно напугали. Может, парикмахера сменить? Насчёт того, что одеть нечего – совсем неправда, решила я, перемеряв с дюжину различных предметов женского туалета, вытащенных наугад из шкафа. Вот намечающийся второй подбородок – это настоящая проблема. Пластическая операция или специальные упражнения? Поколебавшись пару секунд и вспомнив чью-то жутко распухшую, всю в синих пятнах физиономию, показанную недавно по телевизору как пример неудачной пластической операции, я выбрала упражнения и минут пять энергично корчила рожи перед зеркалом.

Подготовившись таким образом к возможному личному общению с величайшим математиком современности, я отправилась в «Амадеус» делать копии. Ноги, однако, привели меня в ближайшую табачную лавку, поскольку меня охватило вдруг неудержимое желание купить лотерейный билет.

Играть в различные лотереи – одно из самых любимых австрийских развлечений, лотерей имеется огромное множество, и каждый день появляются новые. Мне оно, однако, незнакомо. Как человек в этом деле некомпетентный, я выложила один евро за самый простой билет – отрываешь бумажный край и смотришь, что написано внутри. Внутри было написано два евро, на которые я немедленно купила ещё два билета. Не вдаваясь в детали, скажу только, что, выиграв три или четыре раза подряд, я отправилась в следующую лавку. Удача сопровождала меня и во второй, и в третьей. Выигрывала я каждый раз один, два или десять евро и трижды – участие в какой-то телевизионной лотерее, для чего следовало написать на билете свои адрес и телефон и бросить его в специальный ящик. Когда начали попадаться пустые билеты, я развлечение прекратила.

В приподнятом настроении дошла я до «Амадеуса», сделала копии, ещё купила на распродаже замечательной красоты колготки (если в Бонн поеду - пригодятся), немедленно их надела (да я в этот Бонн, может, в жизни никогда не попаду – что же они, так и будут без дела лежать?) и очень довольная жизнью вернулась домой.

А тут как раз и Татьяна из Москвы позвонила. Звонила она с приятными новостями – сегодня утром выяснилось, наконец, что собственный компьютер она через пару дней получит, после чего немедленно приступит к редактированию русского текста моей книги. Поскольку решила, что пришло время её издавать (раньше мы планировали это мероприятие на конец лета). Я рассказала ей про мое утро и про то, что всерьёз подумываю, не сходить ли мне сегодня вечером в казино. Останавливал меня только тот факт, что в казино я в жизни никогда не бывала и идти туда без мужского сопровождения не решалась. Татьяна заявила, что я должна надеть вечернее платье, меховую горжетку и, дыша духами и туманами, отправляться в казино. Не раздумывая. В качестве мужского сопровождения подойдёт хотя бы господин капельмейстер. Я мысленно представила себе, как мы втроём – я, он и его урна – торжественно шествуем в казино... и идею оставила. Отсутствие горжетки, впрочем, тоже останавливало. Куплю при случае.

A сейчас выпью кофе и начну русский текст вычитывать.

Кофе допить я не успела, потому что телефон зазвонил снова. На этот раз звонил Отто – чтобы дать мне номер телефона гуру. Поговоривши немного про свободную школу прикладной философии йоги в Трауне, он вдруг спросил меня, кому, собственно, я послала своё резюме. Поскольку если некий Цербер имеет к истории моего трудоустройства какое-нибудь отношение, то с ним можно поговорить. Т.к. он является лучшим другом двоюродного брата Отто – то ли в школе вместе учились, то ли пиво по субботам вместе пьют, то ли просто соседи...

Убедившись, что всё складывается наилучшим образом, я принялась за текст для Мани, который хотела подготовить и отослать как можно скорее. Внутренний голос ехидно зудел: «Куда спешишь? Что дальше делать будешь? Опять программировать? И не надоело тебе?» Надоело, да ещё как! До скрежета зубовного! Поэтому подготовив текст к отсылке, я решила ещё написать коротенькое письмо Леви, собиравшегося, по словам Мани, в ближайшее время приехать в Бонн. А потом мне вдруг захотелось послать ему что-нибудь смешное почитать, и я вложила в конверт недавно написанную рождественскую историю. Только её почему-то пришлось немного отредактировать. Всего-то пару слов там и сям изменить и кое-что убрать. После чего оказалось, что посылаю я ему не просто какую-то смешную историю, а главу из моей новой книги, которую, оказывается, я уже пишу. Просто я сама этого пока не замечала.

Отослав письмо в Бонн, я села писать свою новую книгу.


Глава 7. Ария Золушки
Теперь внутренний голос молчал, я писала, а душа моя пела.

Пела она на три голоса. Мех-матский бас моих студенческих лет пел Бродского – про ночной фонарик негасимый, про Александровский сад и про то, что жизнь обязательно качнётся вправо, качнувшись влево. Хрипловатый голос Окуджавы вторил ему, клятвенно заверяя, что причиной всему является любовь и что это её дела. А малиновый перезвон в исполнении Сенчиной как-то очень логично дополнял картину, серебряными нитями вплетаясь в музыкальную ткань:

Хоть поверьте, хоть проверьте,
Так плясала я кадриль,
Что семнадцать кавалеров
Отдышаться не могли!
И сказал мудрец известный,
Что меня мудрее нет.
Композитор пел мне песни
И стихи читал поэт!

Кажется, речь шла про Золушку. Интересная история. Помню, читала я как-то упрёки Рошелю, политику и религиозному деятелю, сделанные каким-то немецким журналистом. Не имея достаточно за душой, чтобы вести беседу по существу, журналист перешёл на личности. Argumentum ad hominem, что называется. Он утверждал, что Рошель слишком много внимания уделяет своему внешнему виду и это-мол недостойно серьёзного человека. М-гм, положим Пушкина этот журналист не читал и о том, что быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей тоже не знает. Но про Золушку он знать должен, или как? Да если бы фея её на бал неумытой и в тряпье послала, не было бы у бедного принца ни единого шанса с её прекрасными внутренними (да и внешними) качествами ознакомиться. Поскольку на бал её просто не пустили бы.

Вернёмся, однако, к Рошелю. Если бы он был просто политиком – даже у самого глупого журналиста не возникло бы идеи упрекать его за то, что он хорошо выглядит. Политик – тот же артист. Про то, что они имеют целые команды парикмахеров, массажистов, виссажистов и имэдж-мейкеров всем давно известно и удивления ни у кого не вызывает. В чём же дело? Ага, этот Рошель – ещё и религиозный деятель. Общепринятая же точка зрения такова, что человеку религиозному, сиречь возвышенному, про такие низменные материальные вещи как внешний вид думать неположено.

Великий учёный ассоциируется немедленно с надетым наизнанку свитером, красивая девушка – с Голливудом, некрасивая – с монастырём. Почему, собственно? Откуда такое мнение, что маммоне следует служить в костюме от Hugo Boss или Gucci, а Богу – желательно неумытым и в драных носках? Вот Достоевский, помнится, считал, что красота спасёт мир, хотя и забыл уточнить, как именно...

От размышлений о красоте вообще и о Рошеле в частности приходилось иногда отвлекаться. Чудес, правда, больше не происходило, только события.

Временами я ещё ходила на работу, хотя и не часто, поскольку начальник попросил меня постараться по возможности израсходовать оставшиеся у меня отпускные дни. Я и старалась. Их накопилось почти пять недель, поэтому на работу можно было ходить через день или реже.

Большую часть рабочего времени занимали теперь разговоры с моим бывшим мужем. Узнав, что меня увольняют, он пришёл в ужас.

За прошедшие со времени нашего развода два с половиной года отношения наши сильно улучшились. Работали мы в соседних комнатах, он помогал мне с программированием, я ему - с физикой, покупкой новой одежды, а так же с ответами на простые жизненные вопросы типа: как включается стиральная машина? В горячую или в холодную воду кладут картошку при варке? Чем отмывают сгоревшую сковородку и как пользуются утюгом?.. С вопросами общего характера я отсылала его к психотерапевту. Всё это мало чем отличалось от последних лет нашего брака – мы просто жили теперь в разных квартирах, а не в разных комнатах, только и всего.

Моё увольнение меняло ситуацию кардинально – и вне зависимости от того, уеду ли я в Россию, в Америку или просто перейду работать на соседнюю фирму. В любом случае, ежедневное личное общение прекращалось. Это был настоящий развод. Он немедленно почувствовал себя бедным калекой, брошенным на произвол судьбы. Я заявила, что при помощи врача судьба точно справится, и отослала его к психотерапевту. Тот, впрочем, честно признался, что возможности врача ограничены и пообещал найти для бедного калеки какую-нибудь милую женщину материнского типа. Идеальное решение! Найдёт – подарю ему бутылку коньяка получше, решила я.

А ещё началась, наконец, торговля по поводу положенных мне за патент денег – причём в довольно вульгарной форме. Мой непосредственный шеф принёс мне, так сказать, заявление о разводе между мной и моей фирмой, уже подписанное высшими чинами, и потребовал моей подписи. В заявлении сообщалось, в частности, что расстаёмся мы мирно и никаких правовых претензий друг к другу больше не имеем. Пункт насчёт претензий – означавший, как я опасалась, мой отказ от денег за патент – был завуалирован большим количеством причастных и деепричастных оборотов и помещён в самом конце заявления. По-видимому, в надежде, что до конца я не дочитаю. Или не пойму.

Не учли они моего близкого знакомства с австрийской законодательной системой, ох, не учли!

До конца я дочитала, пункт поняла, подписывать ничего не стала и решила посоветоваться с адвокатом. Адвокат подтвердил справедливость моих опасений, подписывать отсоветовал и добавил, что мирное увольнение при таких обстоятельствах мне лично никаких плюсов не даёт. Только фирме. Если фирма хочет меня уволить – пусть увольняет, я же при этом подписывать вообще ничего не должна. Всё это я сообщила своему начальнику, ждала теперь его следующего шага и писала книгу.

Потом приехавшие на фирму русские программисты напросились в гости, и я отвлеклась на приготовление борща. Дом не сгорел, что, очевидно, следовало рассматривать как начало очередной серии чудес. А случилось вот что.

После работы я купила всё необходимое, пришла домой и поставила борщ вариться – настоящий борщ должен настояться, поэтому варю я его всегда за день до прихода гостей. Поскольку дело это небыстрое, я уселась за компьютер в надежде закончить очередную главу, потом вдруг почувствовала себя усталой и прилегла.

Проснулась я от собственного кашля и обнаружила, что клубы едкого молочно-белого дыма заполняют квартиру. Борщ сгорел. Кастрюля тоже. Кухню и гостинную, связанную с ней открытым проёмом в стене, покрывал тонкий слой мелкой чёрной гари, и вонь при этом стояла невыносимая. Работу над книгой пришлось пока отложить, так как рассуждать о красоте в такой обстановке как-то не получалось.

Пару часов я отмывала, что могла, и спать мы легли с открытыми окнами. Утром – это была суббота – я купила новую кастрюлю, продукты и килограмма три различных чистящих, моющих и отбивающих дурной запах средств, опять поставила вариться борщ и продолжила борьбу с результатами вчерашней неосмотрительности.

К приходу гостей запах существенно поуменьшился, хотя и не исчез полностью, и мы ели русский борщ, запивая его почему-то греческим коньяком и испанским вином. А кроме того, смотрели привезённый гостями русский новогодний музыкальный фильм. Назывался он «Золушка». Пропитанный гарью воздух удачно символизировал то самое таинственное звено, которое связывало-таки искусство с жизнью.

Золушка кружилась в вальсе то с принцем, то с метлой, и мысли мои кружились вместе с ней. Если правда, что в сказках собрана народная мудрость, то почему бы не набраться опыта? Чем больше я вдумывалась в сюжет, тем сложнее он мне казался.

Во-первых, фактор времени, который, безусловно, играет в сказке одну из самых главных ролей. Живёт себе, понимаешь, маленькая девочка, потом уже девушка на выданье, помыкают ею мачеха и приёмные сёстры, стала она служанкой в доме собственного отца и света белого не видит – и всё это при наличии тётушки-волшебницы! Мыслимое ли дело? Чего она, эта фея с волшебной палочкой, ждёт? Бала какого-то. При этом ленится даже на целый бал удовольствия наколдовать, так что от бала Золушке достаётся только половина – до полуночи.

Во-вторых, материальные предметы – все эти мыши-лошади, крыса-кучер, бальное платье, оно же домашний халат. Хорошо хоть туфли настоящие дала. Представляю себе, как выглядел бы принц, если бы хрустальная туфелька у него в руке превратилась вдруг в серо-зелёную лягушку, квакнула погромче, выпучив на него глаза, и ускакала. После этого пришлось бы Золушке до самой смерти кастрюли чистить – даже если бы им с принцем и удалось снова встретиться. Мысль о том, что юная красавица и восхитительная собеседница может в любую минуту неожиданно превратиться в отвратительную косноязычную толстуху – а кто знает? Туфелька-то превратилась... – кого хочешь остановит.

Ну и какова же мораль сей сказки? Фея – то ли по слабости своих волшебных способностей, то ли по вредности характера – выжидает некоего момента, бала, в результате которого Золушка может превратиться в принцессу. Сама фея, однако, осуществить этого превращения не может, может только помочь, и кое-что Золушке приходится делать самой – например, излучать любовь и красоту, а также догадаться оставить туфельку.

В переводе на деловой язык современного человека, в котором чудеса и феи отсутствуют, выглядит это следующим образом. Бал – это фигура речи, означающая некое важное для человека событие, на которое следует непременно явиться. Фея – это, скажем, совокупность счастливых случайностей, обеспечивающих получение входного билета. Расхаживать в одной туфле тоже не обязательно – подойдёт просто выданная в правильные руки визитная карточка или вовремя выпавший из сумочки счёт из химчистки, лишь бы телефон твой домашний хорошо пропечатался. И дело в шляпе.

А что это за такие специальные события в жизни человека? Я задумалась. Ну, например, для спортсмена это олимпиада или чемпионат мира, а для ученого – какая-нибудь важная конференция. Интересно, а та, моя, итальянская, десять лет назад – была она настоящим балом или нет? Правда, принцев было многовато, и тянули они все в разные стороны – кто в Америку подводными взрывами заниматься, кто в Англию – общие теории развивать, а кто-то даже в Африку – уж не помню зачем...

Хорошо было Золушке – и бал один-единственный, и принц тоже, и мысль том, что чистить печку и мыть кастрюли – это её долг перед папочкой – Золушку тоже не остановила. Я лично вернулась тогда со своего итальянского бала к своим кастрюлям.

Мои размышления про фигуральный бал были прерваны телефонным звонком. Звонил мой бывший муж, которого разрывало от желания сообщить мне, что он ходил на бал и веселился там до пяти утра.

Традиция бального сезона, который начинается в ноябре и кончается то в феврале, то в марте, сохранилась в Австрии с монархических времён. Бал учителей и бал пожарников, бал врачей и бал студентов, лесной бал и розовый бал, бал для высшего света – в Венской опере – и балы попроще заполняют в зимние месяцы многочисленные залы по всей стране. Танцам и хорошим манерам учатся в специальных школах. Танцуют все.

Но вот про то, что бывает бал калек, я не знала. А именно его и решил посетить мой мнимый калека, желая набраться мужества для дальнейшей жизни. И набрался. Он танцевал с однорукой женщиной, видел кружащуюся под музыку пару на инвалидных колясках - они держались за руки и весело смеялись, видел сломавшую позвоночник циркачку, тоже в коляске, которая держала в каждой руке по ребёнку лет шести, исполнявших гимнастические трюки... Дай им всем Бог здоровья побольше – мужества у них хватает!

Я едва успела положить телефонную трубку, как в бальную тему неожиданно включился Петька, как раз вернувшийся домой. Он сообщил мне, что для бала дебютанов, которым заканчивался очередной курс в его школе бальных танцев, ему потребуются бабочка и белые перчатки. Мы отправились в магазин. Увидев цены, я заохала – 20 евро за бабочку, ещё 20 – за перчатки. Петька заявил, что бал – дело дорогое и заметил, между прочим, что за билеты тоже придётся платить. За его 10, за мой 24. Билеты он уже заказал.

Тут я действительно возмутилась. За школу бальных танцев я плачу, и плачу немало – так что платить ещё и за то, чтобы с полчаса посмотреть на своего танцующего сына и его одноклассников, я не собиралась.

Как выяснилось, возмущалась я зря. Бал должен был происходить в одном из лучших бальных залов города, в старинном дворце. Участниками являлись дебютанты и выпускники прошлых лет из нескольких городских бальных школ, а также их друзья и родственники. Т.е. никаким мелким школьным мероприятием с мамами и бабушками, сидящими в сторонке на лавочке, тут и не пахло. Бал был настоящим.

Я запаниковала. А платье? А туфли? А сумочка? А причёска? А лишние килограммы? «Нет», - заявила я твёрдо,- «На бал я не пойду». Выслушав мои аргументы, ребёнок сказал только: «Вот и пройдись по магазинам, платье себе присмотри».

От неожиданной простоты решения я замолчала и вспомнила вдруг одну игру, в которую играла последний раз в детском саду. Ведущий, окружённый участниками игры, рассказывает коротко о барыне, собирающейся на бал, объявляет запрещённые слова - чёрно, бело не берите, да и нет не говорите - и начинает задавать вопросы. Тот, кто произносит одно из запрещённых слов, из игры выбывает, а оставшийся последним – выигрывает.

Я в эту игру всегда проигрывала. Как бы хорошо я себя не готовила, сколько бы раз не повторяла про себя запрещенные слова – результат всегда был один. На первый же вопрос - Вы поедете на бал? - мой язык, казалось, без моего участия, отвечал немедленно: «Да!» Теперь он с тем же автоматизмом ответил «Нет!», подтвердив известный тезис Берна о том, что «we're born princes and the civilizing process turns us into frogs». Представлять себя лягушкой не хотелось.

Вот так и вышло, что на десятый день после сообщения об увольнении я отправилась покупать себе бальное платье.

Занятие это оказалось необычайно увлекательным. Платья были самые разные – шёлковые, бархатные и трикотажные, украшенные перьями, цветами, блёстками и кружевом, короткие, прикрывающие колени и достающие до самого пола. Я обошла с полдюжины магазинов, пересмотрела полсотни платьев и с десяток из них померила. Больше всего мне понравилось чёрное, из двух сортов шёлка – блестящего и матового, с маленьким шлейфом, сантиметров тридцать или сорок, не больше.

Пройдясь в нём по магазину и наступивши раз пять на этот самый шлейф, я поняла, что проблем на самом деле гораздо больше, чем я предполагала. Бальное платье ещё нужно уметь носить. Кроме того, оно безусловно требовало высоких каблуков, которых я уже лет двадцать как не носила и успела забыть, как это делается. А дело это – непростое, оно практики требует. Если же добавить ко всему этому охватившее меня чувство неловкости, когда я увидела себя в зеркале полуобнажённой – глубокие декольте, голые руки, спина, открытая до талии или даже чуть ниже – приходилось признать, что самого главного в истории про Золушку я до сих пор не понимала.

Никакие платья и кареты не спасли бы, если бы она сама не ощущала в себе готовности стать принцессой и уверенности, что ей это под силу.

Стоило ей только на секунду задуматься о том, что танцевала она пока только с метлой вокруг печки, что в незнающие маникюра руки въелась многолетняя угольная пыль и что правилам придворного этикета её тоже никто не обучал – ничего бы не вышло из её бала. Скорей всего, поехать на бал она просто не решилась бы или, в крайнем случае, пристроилась бы где-нибудь в уголке, наблюдая за танцующими и утешая себя мыслью, что сейчас она просто набирается опыта. А как наберётся – так и поедет на свой настоящий бал.

Интересная получалась мораль у этой сказки: превращение в принцессу начинается изнутри, и стать настоящей принцессой можно только тогда, когда ты себя ею уже ощущаешь. Т.е. только после того, как внутреннее превращение уже произошло. При этом, согласно Берну, опыт тут скорее помеха, чем помощь. Хотя с другой стороны, бал продолжался три дня, так что три попытки у неё всё-таки были.

Так и не купив никакого платья, я вернулась домой. Настроение, несмотря ни на что, было приподнятое, и хотя принцессой я себя ещё не ощущала, но и лягушкой – тоже. Мысленно извинившись перед Берном, я начала набираться опыта. Часа три я смотрела взятые у Петьки видеозаписи нескольких городских балов и внимательно разглядывала, как ходят по лестнице в длинных платьях, куда деваются дамские сумочки во время танцев и сколько у кого лишних килограммов. А ближе к полуночи послала е-мейл Валентине, которая последние пару месяцев пела где-то на юге Франции. Даже если она сама на балу никогда и не была, то по крайней мере сценический опыт имеет, и Золушку пела, и платья длинные носила, и сыграть может хоть принцессу, хоть Ромео. Поможет.

Она ответила, что час назад приехала в Линц и пробудет здесь три дня.

Вернулась она оттого, что её мама и дочка не могли больше выносить французскую грязь и грубость и запросились домой, в чистую и уютную Австрию. Я их очень хорошо понимала, поскольку не забыла ещё нашего первого – и единственного – посещения Франции шесть лет назад. Париж встретил меня запахом мочи в вагонах метро, покрытым окурками полом в кафе, где нам пришлось тем не менее отобедать, обнимающим фонарный столб пьяным, блюющим на тротуар, и прочими давно забытыми явлениями человеческой жизни, не встречающимися в Австрии.

Десятилетний Петька отмечал больше разные технические неполадки французской жизни, как то: плохо открывающиеся окна, не работающие электрические звонки, качающаяся раковина для умывания, которую мы прозвали Пизанской... «Es gibt keine Lebensqualitat in Frankreich, Mutti. Fahren wir zuruck nach Osterreich», - сказал он мне через несколько часов после пребывания на французской земле. Валентинина семья ещё долго продержалась.

La belle France! Да неужели же не было в ней ничего хорошего?! Я закрыла глаза и представила себе тот далекий уже, зимний Париж. Первыми в памяти всплыли запахи. Очень уютный утренний запах свежевыпеченного хлеба из булочной; пропитанный югом и солнцем весёлый запах провансальских трав из какого-то маленького магазинчика неподалёку от Лувра; резкий запах свежести, солёного моря и ветра на маленьком рыбном рынке в самом центре Парижа; насыщенный любовью и пряностями запах из мавританского ресторана, вызывающий в памяти истории из «Тысячи и одной ночи» и желание немедленно надеть прозрачные шаровары, многочисленные цепочки на ноги, руки и шею и танцевать, танцевать, танцевать...; сладкий запах горячих блинчиков, приправленный морозным воздухом Монмарта; густой тягучий запах любимого мною «Ромадура» в сырной лавке, как будто добавляющий низкий страстный пассаж в исполнении Эдит Пиаф к общему мило-легкомысленному музыкальному фону – все они населяли Париж, как живые существа, и создавали очень чувственное восприятия города. Почти эротическое. А почему же мне там не понравилось?! Да потому и не понравилось, что компаньон был неподходящий. Был бы подходящий, я бы, наверное, там навсегда осталась...

Что это я про Париж? Про бал думать нужно. Утром, купив в подарок прекрасную орхидею по случаю приближающегося дня её святого, я отправилась к Валентине в гости.

Мы пили кофе и ели болгарский пирог с сыром, испечённый её мамой. Она рассказывала про свои новости, я – про свои. Мы разглядывали фотографии с её французских гастролей и читали полные восхищения рецензии. Фотографии меня поразили. Она пела Керубино и с фотографии на меня смотрела юная мальчишеская физиономия, причём даже твёрдо зная, что это Валентина, я её не узнавала. И в той сцене, где Керубино переодевают в девушку, она, тем не менее, оставалась переодетым мальчишкой. Та самая Валентина, которая так пела Кармен, что, казалось, не только сердца присутствующих, но и стены зала плавились от бьющей через край женственности и страсти...

На мой вопрос, как ей это удаётся, она ответила: «Когда я пою Керубино, я просто чувствую себя как мальчик, думаю как он, двигаюсь как он. Вот и весь секрет.»

Отсюда разговор наш естественным путём перекинулся на мои проблемы – как бы это поскорее научиться «просто» чувствовать себя принцессой или хотя бы носить платье со шлейфом. Валентина сказала, что с платьем она лично никаких проблем не видит. Нужно просто приходя домой, надевать платье со шлейфом и в нём ходить. Через месяц все проблемы исчезнут сами собой. И добавила кстати, что театр подарил ей то платье, в котором она пела Золушку. Так что я могу его просто взять на время – как для домашних тренировок, так и для самого бала.

Я представила себе мысленно это воздушное произведение искусства из невесомого шелка, украшенное неимоверным количеством роз и шлейфом длиной метра два, если не больше – и отказалась.

На прощание она ещё погадала мне на кофейной гуще. Гуща утверждала, что меня ждут несколько коротких и одно довольно длинное путешествие, причём в самое ближайшее время. С тем мы и расстались до апреля, когда она собиралась вернуться в Линц.

По дороге домой я купила себе чёрные туфли на высоких каблуках-шпильках и начала учиться ходить.

Подготовка к балу шла теперь полным ходом.

И первые приглашения на бал уже начали поступать.


Глава 8. Приглашения на бал
Первое приглашение было прислано е-мейлом из Америки.

Автор письма, пожелавший остаться неизвестным, сообщал мне, что самые очаровательные дамы современности собираются через два дня в ресторане «Вернисаж», в Нью-Йорке, чтобы потанцевать по поводу дня святого Валентина. При этом этом каждой даме полагаются подарки и бесплатные напитки. Он также уверял меня в том, что без меня мероприятие просто провалится. Поразмыслив минуту другую, я решила в Нью-Йорк так сразу не ехать, а начать с чего-нибудь попроще. Особенно, если мои предположения об авторстве письма верны и в качестве подарка предлагает эта таинственная личность свою персону. Тот ещё подарочек...

На следующий день Галочка, очаровательная актриса из Москвы, живущая уже около года в Австрии, пригласила меня съездить с ней Мюнхен. Мюнхен возник оттого, что живущая там её дочь собралась на неделю слетать в Америку и её квартира оставалась при этом совершенно, ну просто совершенно пустой! Кроме того, в Мюнхене было много русских для общения и одна исключительно замечательная дама, занимавшаяся устройством разных выставок и вернисажей и умевшая доставать билеты куда угодно. «И вообще, когда ты последний раз была в Мюнхене?» - спросила Галина меня очень энергично. Услышав, что я там вообще никогда не была, она посчитала вопрос решённым. Поездка должна была состояться в марте, так что время на раздумья у меня имелось. В принципе идея мне понравилась.

Познакомились мы случайно, месяц назад, во время моей болезни, и несколько раз с удовольствием болтали и лично, и по телефону. Жили они с мужем километрах в двадцати от Линца, в небольшой горной деревушке. Через пару недель после знакомства она пригласила меня в гости. Я и поехала.

В автобусе со мной неожиданно заговорила одна пожилая дама, сидевшая через проход от меня. Она спросила, не из кошки ли сделана моя шуба. Несколько опешив, я ответила, нет, не из кошки, а из крысы, у которой, впрочем, есть и более красивое название - канадский опоссум. «А в чём, собственно, дело?» - поинтересовалась я несколько испуганно, так как вступать в споры с противниками шуб из натурального меха я не люблю. Живи я в южной Калифорнии, я бы их тоже не носила.

Старушка немедленно пересела ко мне, попросила разрешения погладить рукав моей шубы и завела рассказ про своего любимого кота, почившего в бозе семь лет тому назад, и имевшего абсолютно такую же окраску, как мой опоссум. Про этого кота я узнала всё – и чем он питался, и где спал, и когда мурлыкал, и какими болезнями болел, и какую музыку любил слушать, и как ссорился с козой, и как дети прищемили ему кончик хвоста окном. Рассказывала старушка всё это, полуприкрыв глаза и поглаживая время от времени рукав моей шубы. Я молчала, обеспечивая ей тем самым более полное ощущение встречи с покойным другом. Эх, умей я мурлыкать... Так мы и доехали до Хохберга.

В Хохберге было тоже замечательно.

Мы болтали про последние московские политические новости (вот новость, так новость - все воруют) и нашумевшие литературные новинки (как всегда, про то, кто с кем спал и что из этого вышло), про самые модные по нынешним временам диеты (опять раздельное питание) и методы лечения от всех болезней сразу (по точкам, как в древнем Китае, но с привлечением компьютера – должны же новые технологии сказать своё слово!). Евреи, масоны и антисемитизм тоже не остались втуне – куда же без них на московской кухне. А что эта кухня была московской - у меня сомнений не вызывало. Поездка в Хохберг оказалась на самом деле поездкой в Москву.

Ещё обсуждались разные театральные истории и меня потянуло на воспоминания о том, как летом после третьего курса университета я работала в театре на Таганке уборщицей.

Была у них тогда такая система: студенты мыли полы в театре, помогали костюмерам с костюмами и плотникам с декорациями, и проч. Денег за это не полагалось, только входные билеты. Других возможностей достать билеты на Таганку у меня лично не было. Я решила поработать там месяц и пересмотреть все спектакли. Выгнал меня, впрочем, администратор театра в середине третьей недели, выудив предварительно из деревянного сундука со старыми костюмами и почему-то с соломой.

Поначалу-то всё было в порядке, я работала, получала свои билеты и была счастлива, хотя накладки тоже случались. Так, в первый же день меня зычно и матерно, на весь зал, обругал сам Любимов, когда я, заблудившись во всех этих таганских переходах и коридорах, выскочила прямо на сцену со своим ведром, тряпкой и шваброй. Во время репетиции. Это было моё первое боевое крещение. Были и другие. Но в общем и целом первые две недели я была довольна – пока не узнала, что на самый знаменитый в том сезоне спектакль – «Мастер и Маргарита» - студентам билетов не полагалось.

Я возмутилась.

Потом начала соображать, что же делать. И придумала. Нужно было просто после работы спрятаться где-нибудь в театре и оставаться там до вечера. Вымыв полы и поболтавшись по театру, часов в пять вечера в своей рабочей одежде я забралась в сундук. Вечерний костюм лежал в отдельном пакете, а переодеться я собиралась в туалете, после первого звонка. Поскольку администратор лично осматривал за два часа до начала спектакля все помещения – очевидно, я была не первой, кому пришла в голову эта идея – то место следовало выбирать с умом. Моего ума не хватило и, в спортивном трико и с соломой в волосах, я была выведена из театра на глазах у разряженой в пух и прах публики, уже съезжавшейся к спектаклю...

Галочка, которая в своё время была очень дружна с женой этого администратора и его самого тоже несколько раз видела, заметила с некоторым недоумением, что дома он производил впечатление человека очень доброго и застенчивого. Добрый, застенчивый... На нас отыгрывался, на бедных студентах!

В общем, нам в Хохберге было о чём поговорить.

Потом мы ещё гуляли по заснеженному лесу, вдыхали чистейший, чуточку пьянящий морозный горный воздух и любовались лучами заходящего солнца, струящимися сквозь кружево покрытых снегом еловых веток. Когда наступил вечер, я села в автобус и отправилась домой.

На одной из остановок по дороге в Линц в автобус зашел мужчина лет сорока, поздоровался со мной, потом ещё несколько раз оглянулся и вообще вёл себя как человек, который встретил знакомое лицо, но никак не может вспомнить, кто это. Я тоже испытывала нечто подобное. С одной стороны, я была уверена, что вижу этого человека впервые. Густые длинные волосы и борода, фигура, походка, осанка – всё было мне незнакомо. С другой стороны, его глаза я знала, казалось, всю жизнь – добрые, умные, понимающие, с какой-то весёлой хитринкой. Ощущение было такое, что какой-то мой давний хороший знакомый забрался в совершенно чужое тело и разыгрывает меня. Кто это был, я так и не вспомнила.

Мы вышли на одной остановке и немедленно разговорились – прежде всего, мы быстро выяснили, что наши жизненные пути нигде не пересекались – ну, разве что в прошлом перерождении. Потом порассуждали о красоте Австрии, о её кухне и о чувстве уверенности, которое даёт жизнь в старом доме со стенами метровой толщины. Он тоже жил в своих горах в таком доме, а прежде жили в нём многие поколения его предков. Мы дошли вместе до главной площади и простояли там ещё минут сорок. Потом он посмотрел на часы, извинился и сказал, что ему, к сожалению, пора уходить. Спросив из вежливости, куда, я услышала очень неожиданный ответ. Мой собеседник заявил, что собирается сегодня ограбить банк и показал при этом почему-то на свою матерчатую сумку с надписью «Шпар». Она выглядела полупустой и предназначалась, вероятно, для складывания награбленного. Я пожелала ему удачи, он мне – хорошо провести вечер, и мы расстались, очень довольные друг другом.

Вернулась я домой как раз вовремя – звонил телефон. Это был Винченце, мечтающий выпить со мной очередную чашечку кофе.

Странное это было знакомство – начавшееся, кстати сказать, тоже совсем недавно, в январе. Выйдя от очередного врача, я забежала на минутку в мебельный магазин, чтобы подыскать себе тумбочку под телефон. В непосредственной близости от тумбочки находился Винченце, который и завёл со мной разговор. Мы немного поболтали. Уже прийдя домой, я попробовала сообразить, как это ему удалось выудить у меня номер телефона. Обычно я не даю свой телефон кому попало. Получалось, что либо от болезни у меня наступило лёгкое размягчение мозгов, либо некоторую роль в моём идиотском поведении сыграло слегка уловимое сходство нового знакомого с Рошелем, что тоже не говорило о полном психическом здоровье. Ну ладно, авось не позвонит.

Он, конечно, позвонил.

Мы встречались уже несколько раз, гуляли по старому Линцу, разговаривали и пили кофе. Жил он в Линце уже пятнадцать лет, преподавал итальянский язык, работал иногда экскурсоводом с итальянскими группами и историю старого города, которая меня очень интересовала, знал великолепно. А кроме того, он начал недавно писать детские книги, что давало нам, начинающим писателям, ещё одну общую тему для разговоров.

Итак, Винченце позвонил, мы встретились, поболтали, выпили кофе, он рассказал, что через пару дней отправляется в Венецию - навестить там своих родителей, и совершенно неожиданно пригласил меня поехать с ним вместе. Я онемела. Переход от питья кофе в кафе, расположенном в пяти минутах хотьбы от моего дома, до совместной поездки на несколько дней в Венецию показался мне чересчур резким. Да и на Рошеля он совсем не похож, разве что самую малость... Я немедленно распрощалась и отправилась домой.

Дома я прежде всего послушала новости – интересно всё-таки, ограбил мой новый знакомый банк или нет. В новостях об ограблении ничего не сообщалось, и мысли мои вернулись к Винченце. Права ли я, что так рассердилась? И сколько чашек кофе в одном городе нужно друг с другом выпить, чтобы уже не стыдно было бы пить их в другом? И как бы я себя повела, если бы он был больше на Рошеля похож? А если бы Рошель сам?.. И причём тут тогда вообще кофе?..

На том я и заснула.

К утру в голове моей несколько прояснилось и многое стало понятно. Даже причём тут кофе. Он, как оказалось, ни причём.

События последних недель моей жизни – приятные знакомства, забавные совпадения, возможности неожиданных поездок в другие страны или хотя бы в горы неподалёку от Линца, походы по магазинам с целью просто полюбоваться видом себя самой в красивом платье – на самом деле принадлежат нормальной человеческой жизни и чем-то особенным не являются. Из чего следует в частности, что два предыдущих года, состоявшие, за редким исключением, из программирования по десять часов в будние дни и приведения дома в порядок – в выходные, нормальной жизнью не являлись. Траур зто был. А теперь кончился. Вот я и радуюсь.

Однако считать каждое такое событие возможным приглашением на бал и ожидать от каждой поездки и каждой встречи чего-то особенного – дело глупое. Золушка точно знает – вот бал, вот принц. Следовательно, дело за малым – понять, что теперь является моим балом. К нему и готовиться.

Вот, например, на моём первом, физико-математическом балу никаких сомнений у меня не было – я плясала свою кадриль с уверенностью, которой на трёх лауреатов Нобелевской премии хватило бы. Ведь только представить себе, что я вытворяла!

Спрашиваю, какой журнал лучший в мире и посылаю свою теорию туда. А когда мой коллега начинает запугивать меня предстоящими фрустрациями – заявляю, что если не опубликуют, то они и будут виноваты в том, что мир останется без такой замечательной теории.

Или, к примеру, Беер: член Английского королевского общества, гордый лауреат каких-то бесчисленных премий и счастливый обладатель бесчисленного же количества каких-то медалей, почётный профессор двух десятков университетов во всех частях света, собирающийся вот-вот стать нобелевским лауреатом. И вот этот самый Беер предлагает мне заняться его задачами. А я в ответ только удивлённо пожимаю плечами и спрашиваю, почему бы ему не заняться моими. И между прочим, права-то я была. За прошедшие с тех пор десять лет Нобелевскую премию он так и не получил, только Шнобелевскую (Ig Nobel prize), вот занялся бы моими задачами... Но скорей всего, ему и тут бы не повезло – уж слишком его разные награды интересовали, суета околонаучная. А служение муз, как известно, суеты не терпит.

Помню, как один из его коллег на банкете после какой-то конференции долго объяснял мне, какой Беер великий учёный, а я ответила ему: «Я тоже». Он, бедный, даже подавился, и никакая британская невозмутимость не спасла. Сидит, понимаешь, никому неизвестная русская девица лет двадцати с небольшим на вид, явившаяся к тому же на банкет в джинсах с цветочками и кроссовках, и на очень плохом английском языке такие заявления делает. A сама ещё даже диссертацию не написала.

Короче говоря, уверенности хватало. А что там Золушке ещё полагалось? Ага, готовность. Готовность начать новую жизнь.

М-да, с этим было хуже. Готовности бросить свои кастрюли на произвол судьбы у меня не было, вот и убежала я с бала, и адреса никому не оставила, и телефона не дала. Да что там, тот бал давно прошёл, и кадиш по нему уже отзвучал. Дело прошлое.

Положим, имеем мы теперь вторую попытку. Что бы это такое могло быть? Мысленно перебираю все возможные, а вернее, невозможные варианты счастливого устройства моей дальнейшей жизни:

– придёт ко мне начальник и скажет, что передумал меня увольнять,
– прочтёт великий Мани мою книгу, заинтересуется той старой теорией и пригласит меня с ним вместе над ней работать,
– узнает Гат о моей идее написать про него книгу и даст на это денег,
– пойду я на Петькин бал и встречу там Рошеля, и влюбится он в меня с первого взгляда, и будем мы жить вместе долго и счастливо, и умрём в один день,
– Бог лично сотворит чудо и каким-то неизвестным мне образом обеспечит нам с Петькой средства к существованию, и я буду писать книги на русском языке, рисовать и много путешествовать по миру и встречаться с замечательными людьми, возвращаясь время от времени в свой чудесный старинный линцский дом.

Ничего другого мне в голову не пришло. Тогда посмотрим, что из этого мне больше подходит.

Остаться на моей нынешней фирме работать – да ни за какие коврижки! В буквальном смысле слова. Лучше полы пойду мыть. Проживём как-нибудь. А программировать я больше не буду. Никогда.

Заниматься наукой вместе с великим Мани – Господи, прости мою душу грешную! – тоже нет. Я бы с радостью встретилась с ним, рассказала бы всё, что ещё помню, отдала бы всё опубликованное и неопубликованное, ответила бы на все вопросы, на которые смогла бы – и всё. Т.е. передала бы своё научное детище в самые лучшие руки современности, но сама этим бы заниматься не стала. Ни физика, ни математика в качестве любимого занятия для меня больше не существовали.

Теперь Гат. Он, конечно, человек богатый, миллиардер. Мог бы денег дать. Только это было бы неправильно – на его деньги такую книгу писать. Ведь заклюют. Скажут, он денег дал - ты его расхвалила. Оправдывайся потом.

Собиралась ли я его хвалить или ругать – этого я ещё и сама не знала, просто времени пока не было, на эту тему серьёзно подумать. Ведь это будет моя третья книга, а я ещё вторую не закончила. Но тот факт, что он относится к очень немногочисленной группе когда-либо живших на Земле людей, которые изменили сознание всего человечества, у меня лично сомнений не вызывал.

Таким образом, получалось, что денег от Гата брать не следовало и хорошо, что он не знал о моём существовании. Поскольку в моей нынешней ситуации отказаться от его денег было бы нелегко.

Ну хорошо, тогда Рошель.

С ним было совсем трудно. Помню, как мы подсмеивались на первом курсе университета над соседкой по комнате, влюбленной в чешского футболиста Чепека. Кажется, он был вратарём. Она смотрела по телевизору все его матчи, помнила и со знанием дела обсуждала их интересные моменты, разыскивала во всех газетах крохи информации о его личной жизни. Над кроватью у неё висела его фотография. Потом она, впрочем, вышла замуж за какого-то московского инженера и бросила университет, так что о её дальнейшей судьбе мне ничего не известно. Говорили, что муж её был похож на Чепека.

Но ей-то было тогда семнадцать, а сколько мне сейчас – даже и вспоминать не хочется. Куда меня несёт? Хорошо, хоть фотографию над кроватью ещё не повесила. Правда, у меня там вся стена полками занята. А если бы не полки?..

Ерунда всё это. Будем рассуждать логически. Что означала бы данная невозможность, если бы она каким-то образом стала-таки возможной? Счастливую семейную жизнь. Чисто теоретически я допускаю, что такая бывает. Практически же единственный известный мне пример – это Ева с Тором. Эту пару я видела раз в жизни, других не встречала, сама не имела и представить себе такую жизнь практически я тоже не могла. Просто понятийный круг полностью отсутствовал. Чем-то напоминало мне всё это квадратуру круга. С одной стороны, давно доказано, что задача о квадратуре круга – построении квадрата, равновеликого данному кругу – неразрешима. Это означает, что квадратуры круга не существует. С другой стороны, слова «квадратура круга» вызывают у нас в мозгу некоторый образ, который можно обсуждать или хотя бы использовать в разговоре как фигуру речи. И в этом смысле она всё-таки существует.

Но перестанем заниматься схоластикой, тем более, что аналогия эта сильно хромает – Ева с Тором ведь живут на свете – и просто примем к сведению тот факт, что стандартный сказочный счастливый конец я просто не могу себе представить, и следовательно для меня он (пока?) не существует.

Остаётся чудо. Но рассуждать о том, как могло бы выглядеть чудо, уж совсем непонятно как. На то оно и чудо.

Таким образом, что такое мой нынешний бал я пока не знала. А тогда? Тогда я тоже заранее ничего не знала, я просто занималась тем, чего желала тогда моя душа, и в некоторый момент оказалась на балу. Билет на бал мне выдал Цак.

А чего хочет моя душа теперь? Ближе всего к её желаниям оказался последний пункт, требующий чуда, хотя Рошель тоже никак не хотел исчезнуть из моей головы. Ладно, выйдет из печати первая книга – пошлю ему.

Итак, душе моей хотелось писать книги и рисовать. Первая книга должна была появиться на свет Божий через пару месяцев, вторую я как раз пишу, и при этом оказывается, что несколько из уже имеющихся рисунков являются иллюстрациями к только что появившимся на свет главам. Хотя нарисованы они были какой - полгода назад, какой – год, и никакой идеи о писании книг у меня тогда не было. Интересно. Похоже на то, что всё давно уже само по себе движется в каком-то определённом, хотя мне пока и неизвестном направлении. Вот и слава Богу. Поступать буду по велению души, а там видно будет, решила я.

Душа немедленно возжелала написать Рошелю.

Не то чтобы письмо, просто поздравление с днём рождения, который предстоял ему на будущей неделе. Книга-то моя когда ещё выйдет! Пошлю е-мейл.

Найдя в интернете электронный адрес телепередачи, в которой я его видела, я села писать Рошелю.

Два дня спустя письмо было готово. Тут-то и оказалось, что нажать кнопку «senden» я просто не могу. Внутренний голос, молчавший последние недели три, затароторил вдруг с немыслимой скоростью. А вдруг ты наделала кучу ошибок – с твоим-то немецким... А вдруг он не ответит - ведь исстрадаешься! А вдруг он ответит – ну что ты ему ещё написать можешь? А вдруг он посчитает такое поведение фамильярностью? А вдруг – глупостью? А вдруг...

Оставив на время компьютер, я решила послушать музыку, чтобы набраться мудрости. Нужно только правильный диск выбрать. Подойдя к проигрывателю, я обнаружила, что он включен, только громкость стоит на минимуме. В проигрывателе как раз диск менялся на следующий. Вот и хорошо, самой трудиться не нужно. Пусть проигрыватель за меня выбирает. Я включила звук. Медовый тенор одного из величайших еврейских канторов, Нафтали Херстика, исполнял «Брош Ха-шана». Он пел о том, что всё уже записано и печатью скреплено: кто умрёт и кто родится, кому мир и кому война, кому богатство и кому бедность, кому падение и кому возвышение...

Вернувшись к компьютеру, я нажала «senden».


Глава 9. Подготовка к балу
Рошель мне, конечно, не ответил.

А что я вообще про него знаю? Прочла случайную статью, увидела фотографию, да ещё как-то послушала одно интервью с ним по телевизору.

Посмотрим в интернете. Я ввела его имя в Google. Google выдал тринадцать с чем-то тысяч страниц, в которых упоминалось его имя. Ничего себе! Понятно, что он не ответил. Он, очевидно, письма и не видел, а прочла его только какая-нибудь вторая секретарша третьего помощника четвёртого ассистента по работе с прессой. Прочла и даже не в корзину выбросила, а просто стёрла. Как-будто и не было никакого письма. В балете она танцевала бы пятого лебедя у седьмого пруда! Или даже у восьмого. Вот тебе! Почитаем хоть, что тут про него пишут.

Читала я два дня.

Конечно, все тринадцать с лишним тысяч страниц я не прочла, но прочла достаточно, чтобы понять, что он мне очень нравится и что вероятность когда-нибудь с ним встретиться равна нулю. Дело житейское. Возьмём к примеру Данте. Он свою Беатриче и видел-то всего раза три, причём насчёт того, разговаривали ли они когда-нибудь или нет, мнения расходятся. Некоторые считают, что один раз всё-таки разговаривали, а другие – что встретились они на какой-то свадьбе и уставился он на неё такими глупо-восторженными глазами, что она только сделала по его поводу пару ехидных замечаний и удалилась развлекаться дальше. А потом вообще умерла. В двадцать пять лет.

Ну и что? Помешало это ему сонеты писать? А нам – читать их через семьсот с лишним лет? Смерть же её так его потрясла, что он потом чуть не тридцать лет писал в её честь свою «Божественную комедию», и в рай его сопровождала, между прочим, именно она, а вовсе не жена его. И это всё при том, что он и знать не знал, когда увидит её в следующий раз. Между первой и второй встречей, например, девять лет прошло. Моё же положение гораздо лучше – запиши его на видео и любуйся, пока не надоест. Я, собственно, так и сделала.

Любоваться не надоедало, но были и другие занятия, так что это, любимое, иногда приходилось прерывать.

Два или три дня в неделю я ходила на работу, занимаясь там в основном разговорами с бывшим мужем и писанием книги, поскольку больше заниматься было нечем. Иногда заходил Отто - поговорить о том, как ему надоела эта фирма с её невежественными начальниками, и как он собирается открыть свою собственную, чтобы заниматься только финансовыми операциями, а про производство вообще забыть. Помещение уже подыскивалось, но последнее слово оставалось за гуру, который должен был обеспечивать хороший психологический климат в новой фирме.

Известий от Цербера о моём возможном трудоустройстве пока не поступало, поскольку он всё ещё отсутствовал. Торговля с начальником по поводу патента тоже ни к чему не привела, и я ничего не подписала, и теперь меня увольняли не по взаимной договорённости, а просто так. Что имело как свои плюсы, так и свои минусы. Плюсом являлось то, что об этой форме увольнения фирма обязана была официально уведомить меня за два месяца и платить мне эти два месяца зарплату. Это означало, что получать её я буду не до конца марта, а до конца апреля. Минусом являлось то, что мой будущий начальник имел право поинтересоваться причиной такой формы увольнения и получить на моей фирме неблагоприятную для меня характеристику скандалистки.

Поскольку идеальной работой для себя я теперь считала писательскую деятельность, а шефом в таком случае является Господь-Бог лично, то я не волновалась. Он про меня и так всё знает.

Потом наступило 28 февраля, вторая годовщина Сашиной смерти, и я отправилась на кладбище. До кладбища я не дошла, а попала в церковь, где прослушала почему-то лекцию про построившего её архитектора и посетила выставку старинной церковной утвари. Выложив 5 евро на её реконструкцию, я пошла к Ландштрассе, чтобы сесть на трамвай и теперь уже точно ехать на кладбище.

Ландштрассе я каким-то образом не заметила и очнулась у входа в «C&A». Мысленно извинилась перед Сашей за опоздание и увидела его улыбающееся лицо. Он говорил, что гости у него сегодня уже были, и что я могу придти в любой другой день, и что я должна, наконец, купить себе бальное платье. Он сказал ещё, что если бы мог, то взял бы меня за руку и отвёл в магазин, а потом добавил: «А Петьку в костюме я уже видел, он стал очень красивым! Рад, что костюм пригодился».

Петькин костюм и вправду был от Саши. Вернее, был он от Hugo Boss, но получила я его от Саши. За пару месяцев до своей смерти Саша внезапно сильно поправился и висящий в шкафу новый костюм, который невозможно было надеть, портил и без того испорченное настроение. Он принёс костюм мне и сказал, что это для Петьки. Петька был тогда ростом 161 см, а Саша – уж точно больше 180. Я смеялась. Теперь Петька подрос, и костюм подходил замечательно, только брюки в талии пришлось убрать.

С Сашей после его смерти я и раньше иногда разговаривала, и Валентина тоже, а однажды он сказал ей и мне одно и тоже, что мы с ней выяснили несколько дней спустя, при встрече. Но такого конкретного совета он мне ещё никогда не давал. Растерявшись, я вошла в автоматически открывшуюся передо мной дверь «C&A».

Честно говоря, «C&A» - совсем не тот магазин, в котором следует покупать бальное платье. Поэтому туда в своих поисках я даже не заходила. Магазин дешёвый и качество шитья, как правило, среднее – швы кривые, нитки торчат. Правда, ткани бывают замечательные, и я несколько раз покупала там что-то просто из-за ткани и потом долго приводила купленную вещь в порядок или вообще перекраивала, чтобы её можно было носить.

Я поднялась на второй этаж. Никаких бальных платьев там не было. Продавщица сказала, что платья-то были, просто бальный сезон уже кончается, и спроса на них больше нет. Поэтому стойку с платьями откатили вчера в подсобку, чтобы отправить на склад до следующего сезона. Впрочем, она посмотрит.

Вышла она из подсобки, выкатив перед собой стойку с платьями – их ещё не отправили. Своё я узнала сразу. В компании замысловатого покроя произведений портняжного искусства, украшенных разноцветными блёстками, кружевами и торчащими нитками, оно выделялось своей простотой. Было оно совершенно серебрянное, из плотного переливающегося шёлка. Украшений на нём не было никаких и швов было только два – боковые. Нитки не торчали. Скроенное по косой, оно несколько расширялось внизу и струилось к полу мягкими фалдами. Наверху – две тонкие серебряные бретельки.

Я надела его. Продавщица ахнула. Я тоже. Неужели это я? И где же я всё это время была? И от кого пряталась? Кого боялась? Настоящая принцесса, она же Золушка, уверенная в себе, всё про себя знающая, отражалась в зеркале. Я смотрела на неё, впитывала её, превращалась в неё, возвращаясь к себе давней, юной, давно забытой... Простояла я минут двадцать, неподвижно, просто глядя в зеркало. Пока не поняла, что смотрю уже не на неё, а на себя.

Всё это время продавщица говорила – о том, что причёска должна быть высокой, что шею и декольте следует припудрить какой-то специальной вечерней пудрой с блёстками, купить которую можно в соседнем магазине, что на шее не хватает какого-нибудь украшения, и что на плечи можно было бы накинуть какую-нибудь кружевную шаль или боа из перьев, очень модные в этом сезоне. «Но это пригодится только в самом начале бала», - заверила меня продавщица, - «А потом Вам станет жарко от танцев и поклонников, и шаль больше не понадобится». Я купила платье, поблагодарила её вслух, Сашу – мысленно, и пошла домой.

Дома меня ожидало письмо от Мани. Он восхитился описанием нашей с ним первой не-встречи и пояснил, что металлические пуговицы на тот его пиджак пришила ему жена в знак его сложных тогдашних отношений с окружающим миром вообще и с московскими художниками-концептуалистами в частности. Ещё он решил, что писать я умею. Судить книгу, впрочем, не брался. Он определил жанр книги как «автобиография-cum-исповедь» и полагал, что при оценке книги такого жанра всегда есть опасность спутать героя книги с реальным человеком, что его лично пугало. Эта точка зрения показалась мне немного странной, поскольку факты автобиографии в книге были вещью подчинённой и особой самостоятельной ценности собою не представляли.

Ещё он прислал мне своих стихов, большинство – хорошие, а несколько просто гениальных. И даже про Гата одно было. Мани – он великий!

В конце он пожелал мне душевного мира.

Так он думает, что у меня его нет! Я расстроилась. Это означало, что одной самой простой идеи, которую я так старалась донести до людей, Мани просто не понял. А она в том и заключалась, что что бы вокруг тебя не происходило, какие бы жестокие и несправедливые события и люди – те самые факты автобиографии – тебя ни преследовали, если твёрд ты в вере своей, то придешь к свету, сиречь душевному миру, в свой час. Как я пришла. При этом знать или понимать свою веру заранее совсем не обязательно, это тоже придёт со временем. А ещё со временем придёт понимание того, зачем все эти так называемые «несправедливости» были нужны и что они тебе хорошего дали.

Так что мнение Мани о том, что писать я умею, оказалось сильно преувеличенным. Мне-то казалось, что я всё так понятно объяснила... Ну ладно, вот мне один епископ по прочтении книги написал: «Es ist mir eine Ehre, Sie kennen zulernen». Так что некоторые всё-таки понимают. Интересно, а как у Мани с верой?

Я задумалась про Мани, про его веру и про веру вообще. В голове у меня ожила, потихоньку набирая силу, какая-то мелодия. Музыкальная тема письма, выводимая кларнетом, звучала несколько недоумённо, но доброжелательно; еврейская скрипка плела виртуозные тончайшие кружевные праздничные нити, а низкий голос Тора сопровождался патетическими аккордами рояля. Собственно, с них всё началось и ими же и заканчивалось. Только вначале основой патетики была молитва во славу Господа, а в конце – тема смирения перед ним же, а ещё благодарности, так что музыка звучала тише и значительнее. Музыка мне нравилась. Вот бы её кто-нибудь сыграл. Что-нибудь камерное, для голоса с квартетом, на тему «Неисповедимы пути Господни» ...

Квартета под рукой не оказалось, и я слушала так.

Мощные аккорды вначале – это, конечно же, разговор с Тором, тогда, в конце января. Что, собственно, он сказал? Если отвлечься от деталей, то получалось следующее: я должна позвонить Мани и послать ему свою книгу. После этого всё будет хорошо. Слова насчёт звонка он повторил раз пять. Что же касается деталей – работа, деньги – то это просто его личная интерпретация. В конце концов, Тор – тоже человек, вот и попытался он своё общение с Богом в человеческих терминах описать. Других-то нет. Впрочем, слова физика и математика он тоже раза три повторил, так что какой-то смысл в них тоже был. Ах да, вмешался кларнет, тема письма. Конечно же. Ведь именно когда я письмо писала, я и поняла, что с ними – и с физикой, и с математикой – в моей жизни покончено. Навсегда. Что есть у меня теперь другое занятие – книги писать. Если бы не это письмо – у меня бы, может, ещё лет сто на понимание ушло. Или тысяча. А так – поняла, и всё стало хорошо, хорошо, просто замечательно, вступила вдруг в разговор скрипка, исполняя абсолютно немыслимую и оттого очень весёлую мешанину из венского вальса, Хава Нагилы и «Соловья» Алябьева.

Дослушав финальные аккорды, я занялась насущными вопросами – поисками боа из перьев или кружевной шали, которым предстояло украсить начало моего бала, и бальной сумочки. Задача оказалась не из простых – ничто из того, что я видела, мне не нравилось. С горя я отправилась в солярий – пудра пудрой, а позагорать никогда не мешает. Загорелая и очень довольная жизнью, я вернулась домой и принялась болтать с Петькой.

Разговоры с ним велись теперь на две основные темы – предстоящий бал и предстоящая война в Ираке. В том, что эта война обязательно начнётся, он не сомневался, аргументируя свою точку зрения, как бы это повежливее, специальными личными качествами Буша. Я же, посмотрев по телевизору одну из последних американских мирных демонстраций, склонялась к тому, что качества эти не его личные, а присущие скорее американскому менталитету в целом. Я видела много мирных демонстраций, и лозунги на них обычно стандартные – типа «No war» или «No bombs». На этой же какая-то американка держала в руках очень мирный лозунг следующего содержания: «Let’s bomb Texas. They have oil, too». Моему любимому Фернау это очень бы понравилось. Жаль, что он уже умер. А Диа правильно говорила, что его книгу об истории Америки следовало бы включить во все школьные программы. Просто, чтобы американцев лучше понимать и знать, чего от них ожидать можно.

Петьке идея бомбить Техас тоже понравилась. Действительно, отделить его в независимую страну, начать покупать у неё нефть, а потом и бомбить по настроению. У себя в Америке. А на наш континент носа не показывать. «Заодно», - сказал мой ехидный сын, - «Денег бы на бензине сэкономили - летать недалеко».

Честно говоря, я лично предпочла бы, чтобы вообще нигде не стреляли, но как паллеатив это звучало неплохо. А ещё лучше было бы, если бы Садам Хуссейн поселился в каком-нибудь доброжелательном посольстве, находящемся прямо в Ираке. Территорию Ирака он, таким образом, покинул бы и условия Буша оказались бы выполненными. Может, дело и без войны обошлось бы...

Потом пришли из издательства гранки моей первой книги и три макета обложки. Бал, Хуссейн и кружева с перьями немедленно вылетели у меня из головы. Выглядело всё просто замечательно, и один вариант обложки мне понравился, но вычитать всё ещё раз я тем не менее собиралась. Просто, чтобы не повторять историю, случившуюся в той, другой жизни, когда я получила из издательства журнала гранки моей первой в жизни статьи, вышедшей за рубежом. Писали мы тогда в России на дешёвой желтоватой рыхлой бумаге, и её-то не хватало, так что для черновиков использовалась обратная сторона. Формулы приходилось вписывать от руки на специально оставленных для них местах. Оставленных мест иногда не хватало, и формулы шли вкривь и вкось. Вид у этих текстов был такой, что в своё время один мой голландский коллега признался, что текстов из России он просто не читает – не может заставить себя взять их в руки. И вдруг я получаю свой текст – на глянцевой белоснежной бумаге! По-английски!! С напечатанными формулами!!! Эйфория, приближающаяся к экстазу, охватила меня, я любовалась текстом как картиной, не видя, собственно, текста, и немедленно отослала факс в журнал с сообщением о том, что жизнь прекрасна. В том смысле, что с текстом всё в порядке.

Через два дня эйфория прошла и я прочла текст. Это был урок на тему: «Почему не следует посылать факсы, находясь в состоянии эйфории».

Я нашла 23 ошибки. Вероятно, были ещё. По крайней мере, ещё одну нашёл Леви, уже после выхода журнала в свет. Ошибки находились по большей части в тех самых невиданной красоты напечатанных формулах – и посему исправлять их было совершенно необходимо. И второй факс посылать – тоже. С каким-то глупыми объяснениями по поводу того, почему я в первый раз ничего не заметила.

Теперь я читала внимательно, забыв обо всём на свете. Пока однажды утром перед уходом в школу Петька не сказал мне, что сегодня вечером – бал. Я охнула. Ни шали, ни бальной сумочки я так и не купила. А купила вместо них книгу, которую безуспешно искала вот уже несколько лет, и гитару, о каковой мечтала с юных лет, но как-то руки не доходили.

Вышло всё это очень естественным образом. Пройдясь по модным лавкам и не найдя в них ничего подходящего, я пошла по старьёвщикам и антикварам. Во-первых, у них чего только не бывает! А во-вторых, очень уж мне это занятие нравится – старые вещи рассматривать. Когда на покосившейся книжной полке среди вязаных из ниток цветов и пары поломаных кофеварок я увидела «Мариенбад» Шолома Алейхема, я поняла, что всё делаю правильно. Этот роман я любила с детства и часто перечитывала. Несколько лет назад я взяла его у Хама и впервые прочла роман по-немецки. И без того очень смешной, в немецком переводе он засверкал новыми гранями – дополнительный комический эффект создавали имеющиеся в тексте многочисленные слова на идише, очень похожие на немецкие, с приписанными к ним русскими или польскими окончаниями. Я искала книгу у букинистов, я написала в издательство, на разных интернетских страницах я просила о помощи и обещала хорошо заплатить – всё было зря. Книги не было ни за какие деньги.

А оказалось, она просто поджидает меня совсем неподалёку от моего дома, в магазине, вся выручка которого идёт на пользу бездомным, а товары приходят от людей, которые просто отдают туда то, что им больше не нужно. Стоила она 50 центов. Прежде попасть в этот магазин я не могла в принципе – на работу уходила я раньше, чем он открывался, а возвращалась домой уже сильно позже его закрытия. По субботам он не работал. На радостях я ещё с час проболтала с продавцом, рассказывавшем о том, как он много месяцев путешествовал с рюкзаком пешком по Индии и как превратился там из католика в буддиста. А ещё он сказал, что книга лежит у него по крайней мере года два или три и что дожидалась она, очевидно, именно меня. На следующий день я отнесла в магазин три неплохие гравюры, которые мне разонравились и потому просто пылились на шкафу в спальне. Пригодятся кому-нибудь.

Через пару дней я решила повторить попытку и несколько часов безуспешно ходила по магазинам в поисках недостающих мне бальных принадлежностей. Когда начал накрапывать дождь, я отправилась домой через «Аркаду», чтобы не промокнуть окончательно. Цветочный магазин в «Аркаде» заманил меня одурманивающим запахом фрезий, и я вошла внутрь, мысленно дав себе слово ничего не покупать, только полюбоваться – очень уж там всё дорого!

Вышла я из магазина с букетом – три огромные чайные розы с восхитительным тонким ароматом и причудливо изогнутая ветка составляли великолепный ансамбль. Ну и что, что дорого? Зато красиво. Выйдя на улицу, я обнаружила, что дождь уже кончился, и отправилась не домой, а в парк перед собором. Просто посидеть, на рыбок в пруду посмотреть, жизни порадоваться.

До парка я не дошла. Проходя мимо небольшого магазинчика secondhand, торговавшего со всякой всячиной, я увидела в витрине гитару.

Гитару я любила с детства и мечтала научиться на ней играть. Однако, считалась она в России в те времена инструментом уличным, чуть ли не хулиганским, и в музыкальной школе игре на гитаре не обучали. Поэтому учиться я стала игре на скрипке и училась года два или три, пока не умер мой учитель. Его сбила машина, когда он шёл из школы домой, и умер он на месте. Машину не нашли. Скрипку тоже. Я помню разговоры учителей о том, что скрипка его была очень дорогая, чуть ли не Страдивари, и что скорее всего его из-за неё и убили.

Мне было тогда лет девять или десять, и того, что скрипки бывают очень разные, я не знала. Знала я только одно – когда мой учитель играл, его скрипка пела человеческим голосом. Когда играла я – моя скрипка пищала или шелестела какими-то механическими звуками. Эта разница меня очень стимулировала, и я много занималась, чтобы добиться того, что я называла про себя «поющим звуком». Когда мой учитель умер, и мне дали другого – чудо исчезло. Я походила на занятия к двум или трём разным преподавателям и бросила музыкальную школу. Поющего звука больше не было, и смысла в моих занятиях - тоже. Я решила просто, что мой покойный учитель был гениальным скрипачом, и у него стоило учиться, а у всех других – нет.

Лишь много лет спустя, уже в Москве, в университетские времена, послушав великих скрипачей, игравших на знаменитых скрипках, я поняла, что те мои учителя ни в чём виноваты не были. Подвёл меня мой абсолютный слух – на обычной скрипке просто невозможно добиться того поющего звука, которого мне так не хватало...

Странным образом, у гитары такой звук встречается гораздо чаще, и в студенческие времена я часто пела под гитару или слушала её, сама, впрочем, не играла. Мысль о том, чтобы научиться, время от времени появлялась, я даже однажды купила себе самоучитель игры на гитаре. Лет двадцать назад. Гитару же купить было невозможно, и самоучитель так и пылился много лет на книжной полке. Потом, в суматохе жизни, когда даже и мысли об игре на гитаре больше не возникали, я подарила самоучитель соседскому мальчику. Любовь моя к гитаре проявлялась теперь в основном в том, что я собрала большую коллекцию записей гитарной музыки. Испанцы, венгры, цыгане, русские барды, даже довольно редкий диск Паганини с квартетами для гитары – чего только у меня не было! Но желание купить гитару и научиться на ней играть осталось, кажется, в прошлой жизни.

Теперь она стояла в витрине маленького магазинчика и, казалось, звала меня, одним глазом выглядывая из своего ярко-красного футляра. Я зашла. Открыв футляр, я попробовала звук. Звук был глубокий, чистый и какой-то очень интимный, как если бы пела она специально для меня. Сделана она была почему-то в Японии. Интересно, в Японии тоже на гитаре играют? Я заплатила, взяла гитару и вышла на улицу. Улыбаясь от полноты жизни, я отправилась домой, гордо держа в левой руке прекрасные душистые желтовато-оранжевые розы, а в правой – гитару в ярко-красном футляре.

Таким образом, в принципе я уже хорошо подготовилась к балу - купила платье, туфли, любимый роман и гитару. Что дальше делать будем?

Я решила начать с парикмахерской.


Глава 10. Бал
Не обессудь, драгоценный читатель, вернее, читательница (читателю это всё равно) – ничего интересного на моём балу не произошло. Потому и глава эта такая короткая. Не удался бал.

Поначалу всё было неплохо – и причёску мне сделали красивую, и боа из перьев нежного сиреневого цвета нашлось неподалёку от парихмахерской, в маленьком бутике на Шмидторштрассе. Домой я вернулась около полудня, всё примерила, причёску немного упростила – слишком уж она была высокая – и решила убрать квартиру. Не подходила она к моему праздничному настроению. Начала я с того, что выбросила засохший уже букет роз – sic transit gloria mundi... Потом навела порядок в доме, даже окна помыла. И переломала себе при этом все ногти. С этого всё и покатилось по наклонной вниз.

Когда пришло время выходить, и мы дошли до трамвайной остановки, оказалось, что Петька забыл перчатки. Пока он ходил за перчатками, один очень энергичный мужчина на трамвайной остановке основательно подпортил мне настроение, пытаясь убедить меня в том, что является для меня самым подходящим бальным партнёром. Вовсе он мне не подходил!

Уже в вестибюле, сдав верхнюю одежду, мы с Петькой выяснили, что никто из нас не знает, как регулируется резинка у «бабочки» и пришлось звать кого-то на помощь. Справились. Можно подниматься в зал. Я посмотрела снизу вверх на великолепную лестницу розового мрамора, освещённую сотнями свечей в старинных канделябрах и покрытую ковровой дорожкой. Придерживающие её золотые прутья отражали дрожащее пламя. Розы в корзинах благоухали. Сверху доносились первые аккорды – музыканты разогревались. Настроение моё несколько улучшилось и, чуточку приподняв спереди своё длинное платье, я начала медленно подниматься по лестнице. Бал!

Бал. Но не в Венской опере. Попроще. Сильно. Причёску можно было вообще не делать. Да и платье покупать было не обязательно. Любой из моих тёмных костюмов, в которых я ходила на заседания по обсуждению прокатки стали, тоже подошёл бы. Женские наряды были трёх цветов. Дебютантки в белом, мамы в чёрном, бабушки в вишнёвом. Я оказалась белой или, скажем, серебряной вороной.

На каждом билете был написан номер столика, за которым можно было посидеть в перерывах между танцами, элегантно обмахиваясь веерами. Ни одного веера я не заметила. Пока детишки танцевали, родители выпивали и закусывали. Мамы сердито разглядывали мою причёску и голые плечи и разговаривали про рецепты пирогов. Не умею я про них разговаривать. Печь – могу, разговаривать – нет. Папы обсуждали проблемы сталелитейной промышленности. Про них разговаривать я умею. Но не хочу. В печёнках сидят. Во истину сказано, женщина-математик – как морская свинка: ни женщина, ни математик.

С соседнего столика кто-то помахал мне рукой. Университетский знакомый. Лет семь не виделись. Вот и хорошо. Извинившись перед своими соседями по столику, я подсела к другому. И зря.

Университетский знакомый заявил мне, что выгляжу я лучше всех на этом – пардон! – вшивом балу и спросил, где мой муж. Узнав, что мы уже несколько лет в разводе, он необычайно воодушевился и немедленно пригласил меня танцевать. На глазах его сидевшей тут же жены, Веры, выступили слёзы. Я отказалась. Черпая воодушевление в пивной кружке, он настаивал, приводя всё новые и новые аргументы. Университетское образование если что и даёт, так это большой запас слов.

Часам к десяти я поняла, что дольше просто не выдержу. Объявив всем, что у меня внезапно разболелась голова, я откланялась. Обрадованная Вера пожелала мне поскорее вернуться домой, принять таблетку аспирина и постараться заснуть. Её сильно расстроившийся муж предложил отвезти меня домой, от чего я вежливо отказалась. Под тем предлогом, что хочу пройтись по свежему воздуху – вдруг поможет.

Я направилась к выходу.


Глава 11. Полночь
Выйдя из зала, я подошла к мраморной лестнице, по которой два часа назад поднималась, полная радужных надежд. Сейчас она показалась мне чересчур широкой и какой-то неприятно официальной, красная ковровая дорожка, покрывающая её среднюю часть была уже немного сбита в сторону сотнями прошедшихся по ней гостей, несколько придерживающих её латунных штырей оказались сдвинуты и придавали ей очень неаккуратный вид. А навстречу мне поднималась компания подвыпивших молодых людей, очевидно, выходивших покурить. Они громко что-то обсуждали, размахивали руками и насыщали воздух пивными парами и табачным дымом. На одном из них был пиджак отвратительного фосфоресцирующего фиолетового цвета.

Это оказалось последней каплей. Этот фиолетовый был похож на резкий неожиданный звук, на скрежет металла по стеклу, он проник иглой через глаз прямо мне в мозг, из глаз брызнули слёзы и от пульсирующей сразу в обоих висках боли я покачнулась. Чтобы не упасть, мне пришлось ухватиться за перила лестницы.

Вообще говоря, способность некоторых цветов или их сочетаний вызывать у меня мгновенную головную боль доставляет мне массу неприятностей и в своё время сильно усложняло мою и без того непростую семейную жизнь. В отличии от меня, супруг мой предпочитал цвета резкие и контрастные. Чего стоил один его любимый костюм в крупную сине-фиолетовую клетку с пропущенной по её краю люрексовой ниткой! Частично это объяснилось на одиннадцатом году семейной жизни, когда нам пришлось срочно получать автомобильные права. Он оказался дальтоником. Я думаю, что и с восприятием яркости у него тоже что-то не в порядке.

Помню, месяца два назад он подошёл ко мне в коридоре и в очередной раз начал жаловаться на свою полную напастей и настоящих трагедий одинокую жизнь. Поводом в данном случае явилось то, что купил он на какой-то распродаже замечательной красоты рубашку, на поверку оказавшейся женской: примерив её дома, он обнаружил, что застёгивается она не на ту сторону. Назад купленные на распродаже вещи тоже не принимали. Воодушевлённый внезапным озарением, он вдруг воскликнул: «А хочешь, я её тебе подарю!» Я осторожно спросила, какого она цвета, и услышала в ответ обиженное: «Вечно ты меня ругаешь!» Что на обычном человеческом языке означало: цветов у этой рубашки много, хороших и разных.

В общем, имелись у меня проблемы с цветами. Особенно с некоторыми. Потому и отошла я к самому краю лестницы. Левая нога оказалась на ковровой дорожке, правая - на розовом мраморе, а рука – на перилах. Когда фиолетовый пиджак поднялся до моей ступеньки и поравнялся со мной, я закрыла глаза и резко отклонилась к перилам, стараясь при этом не дышать.

Тут-то всё и произошло.

Непривычные к каблукам-шпилькам ноги покачнулись, правая шпилька проехалась по мрамору, и узкий носок туфли въехал под ковровую дорожку. Придерживающий её штырь развернулся под острым углом к ступеньке. Я попыталась для устойчивости ухватиться за перила второй рукой, при этом правая нога подвернулась, а левая со всего размаху влетела в промежуток между столбиками перил, и туфля свалилась с неё куда-то вниз. Падая, я ещё успела услышать треск разрываемой ткани – довольно-таки узкое бальное платье не было предназначено для исполняемых мною гимнастических трюков, а торчавший конец латунного штыря оказался как раз в нужном месте для того, чтобы завершить мой сегодняшний бал мощным финальным аккордом. Голова ударилась сначала о ноги спускавшегося следом за мной мужчины, затем о край ступеньки, и с мыслью: «Неужели эта фиолетово-пивная фантасмогория и есть то последнее, что я в своей жизни вижу!?..» - я потеряла сознание.

Возвращалось оно ко мне постепенно.

Первыми вернулись запахи – какая-то очень милая смесь гуталина, одеколона и свежевыглаженной мужской рубашки, вызвавшая вдруг в памяти очень отчетливый образ Саши, собирающегося на концерт. Ну конечно, «Eternity». Кальвин Клей. Саша, помнится, купил этот одеколон после потери своего любимого, от Массимо Тутти, в тот мой памятный день рождения три года назад, остался недоволен и подарил его мне - мне запах нравился. Я отдала одеколон Петьке. Этот неосмотрительный поступок обходился мне теперь довольно дорого – никаким другим одеколоном мой сын пользоваться не желал. Но причём тут Саша? Он же давно умер. Или я тоже уже умерла? А почему тогда всё болит и какой-то женский голос предлагает вызвать «скорую», причём делает это на мюльтфиртльском диалекте?

Ага, значит в загробном мире говорят по-мюльтфиртльски, пахнет там «Eternity» и гуталином, а ещё играет духовой оркестр, залихватски исполняя очень бодрый фокстрот. Решив разглядеть всё это поподробней, я попыталась открыть правый глаз и застонала от боли. Голоса где-то надо мной оживлённо прокомментировали событие в том смысле, что я, очевидно, ещё жива. Чья-то сильная рука осторожно приподняла мою голову и рокочущий, странно знакомый мужской голос, баритон, спросил меня участливо, как я себя чувствую. Сделал он это по-немецки, и я сразу почувствовала себя гораздо уверенней – мои знания австрийских диалектов и в нормальном-то состоянии сильно ограничены, а уж после крепкого удара по голове... Прилив уверенности прибавил мне сил и веки, слипшиеся, скорее всего, от размазанной при падении туши для ресниц, удалось-таки разлепить.

Увидела я совсем немного – кусок белоснежной мужской рубашки, обтянутое мягкой и шелковистой на вид черной тканью колено и протянутую ко мне смуглую холёную руку. Видела я, собственно, только кисть и выступающую из-под рукава пиджака манжету с запонкой. Я попыталась повернуть голову, почувствовала впившиеся в мой левый бок острые края ступенек и внезапно всё вспомнила – и полупьяного Вериного мужа, и растёртые ноги, и мой неудавшийся бал, и фиолетовый пиджак на лестнице, и треск рвущейся ткани моего первого и последнего в жизни бального платья...

Я заплакала.

Баритон поинтересовался откуда-то сверху, где мой сопровождающий.

«Я здесь однааааа...» - взвыла я, захлебываясь слезами и жалостью к себе самой, к своей бестолковой и теперь уже окончательно поломанной жизни, к своим навсегда утерянным мечтам... Больше всего на свете мне хотелось умереть. Прямо сейчас. На месте. На этой мраморной лестнице.

Баритон спросил, в состоянии ли я идти, и стало понятно, что вставать, и возвращаться домой, и жить дальше всё-таки придётся, а лежать на ступеньках до самой смерти мне никто не позволит. Одним рывком оторвав верхнюю часть тела от ступенек, я села, прислонившись спиной к перилам, и открыла глаза. На пару ступенек выше меня сидел мужчина в чёрном костюме, которого я, надо полагать, сбила с ног во время своего падения, и на коленях которого и лежала всё это время моя голова. Несколько любопытных рассматривали меня, не подходя, впрочем, слишком близко – вдруг пьяная или припадочная? На родине Фрейда народ хорошо знает, что всяко бывает. У подножья лестницы стояла полная элегантная пожилая дама в вишнёвом платье, отделанном черным кружевом. Она протягивала мне мою чёрную туфлю, выглядевшую экзотической остроносой птичкой на этом обширном вишнёвом фоне и изящным штрихом великого модельера превращала элегантное черно-вишнёвое платье в торжество изысканности и вкуса, под которым самому Диору не стыдно было бы подписаться. «Большой чёрной броши ей не хватает, ассиметричной», - промелькнула мысль.

В руках она держала, однако, не брошь, а мою туфлю. Идея же о том, чтобы опять стать на шпильки, выглядела не слишком привлекательно. Пробормотав какие-то вежливые слова, я взяла туфлю и просто поставила её рядом с собой. Теперь оставался только баритон. Нужно извиниться перед ним, поблагодарить за помощь, встать и исчезнуть. С трудом повернув голову налево и немного вверх, я увидела, наконец, его лицо.

Это был Рошель.

Слава Богу! Значит, я всё-таки умерла! Умерла и теперь направляюсь прямым ходом в рай, а Господь-Бог, в не мерянной доброте своей, выдал мне ангела, похожего на Рошеля, в качестве сопровождающего. И голос у этого ангела был тот самый, который я столько раз слышала по телевизору, звучащий для меня бархатной обволакивающей музыкой и вызывающий ощущение прикосновения, ласки, поцелуя... В общем, тот самый был голос.

И эмоции он вызывал те же самые, только гораздо более сильные – но ведь и ситуация была другая: одно дело, когда он по телевизору о возможной войне с Ираком рассуждает, и совсем другое – когда он сидит в полуметре от меня и интересуется моим самочувствием. Эмоции эти были, однако, слишком уж земными и, хотя их божественная природа у меня лично никаких сомнений не вызывала, к райской жизни они как-то не подходили.

Я открыла глаза.

Рошель сидел на той же ступеньке.

Я прищурилась, пытаясь разглядеть, нет ли у него за спиной крыльев. Крыльев не было. Вот и хорошо – так сразу не улетит.

Интеллектуальное усилие, потребовавшееся на формирование столь глубокомысленного вывода, истощило меня, и глаза мои опять закрылись. Рошель заговорил снова. Он сообщил, что уходит с бала, что у него осталась ещё пара часов до отъезда из Австрии и что он с удовольствием поможет мне добраться до дому, если я не против. Против? Конечно, я была против! Ещё как против!! С ужасом представила я свою физиономию с размазанной по ней чёрной тушью, наливавшийся на правой скуле синяк, разодранное платье – да он был последним человеком на Земле, перед которым я готова была бы показаться в таком виде! В том случае, если бы у меня выбор был. Но выбора-то как раз и не было.

«Я, наверное, ужасно выгляжу», - пробормотала я невпопад. «Вовсе нет», - улыбнулся он в ответ. Прозвучало это очень мило, казалось, он и вправду так думает. Я немного успокоилась и попыталась оценить размеры бедствия, т.е. принялась себя разглядывать.

Платье оказалось разорванным почти до самой талии и раскрывшаяся веером юбка его лежала красивыми складками на лестнице, отчасти прикрывая ближайшую к Рошелю левую ногу, согнутую в колене. Правая нога, обнажённая, как и было сказано, почти до самой талии, свободно вытянулась поперёк лестницы. Прозрачные колготки цвета загара – те самые, купленные месяц назад в тот день, когда я всё в лотерею выигрывала – странным образом не пострадали. Вероятно, это был ещё один из выигрышей того дня, просто у меня пока не было возможности его оценить. Одна бретелька у платья оборвалась, но это было неважно – бретельки эти всё равно служили только для приличия, платье же прекрасно держалось и без них. Браслет мой расстегнулся и упал, один камень вывалился из оправы, но лежал тут же неподалёку. Слава Богу! Ну где бы я в Австрии чароит нашла, который, по правде сказать, и вообще-то к вывозу из России запрещён. Серебряные нити, сдерживавшие ещё совсем недавно нежно-сиревые перья моего боа, равно как и сами эти перья, парили в воздухе, медленно оседая на меня, мрамор и стоящих на лестнице любопытных наблюдателей. Один подвыпивший юноша пытался поймать маленькое пушистое пёрышко ртом. Юная пухленькая блондинка, державшая его руки, весело смеялась.

Да, хорошо я приземлилась...

А что он видит оттуда, сверху? Мысленно уселась я на ступеньку рядом с ним и посмотрела вниз. Копна взлохмаченных красновато-рыжих волос, голое плечо в блёстках сверкающей в огнях хрустальной люстры вечерней пудры, потом немного смятого серебряного шёлка и одна длинная обнажённая загорелая нога в изящной черной туфельке на тонком высоком каблуке, небрежно брошенная на розовый мрамор. Сиреневое перо медленно планирует на оголённое бедро, как бы указывая всем тем, кто этого ещё не заметил, что тут есть на что посмотреть...

Смотрится даже очень неплохо!

Я заметно приободрилась. В любом случае, терять мне было нечего. Надев вторую туфлю, я протянула руку уже поднявшемуся со ступенек Рошелю и встала. Правой рукой он поддержал меня за талию, и она случайно скользнула по моему обнажённому бедру. Я вздрогнула и отскочила от него к самым перилам, так что теперь между нами было сантиметров десять, а то и все пятнадцать. Сердце моё заколотилось так, что я на мгновение даже испугалась, не лопнет ли под этим напором моё платье окончательно. По-видимому, нечто подобное произошло и с ним, поскольку он тоже вдруг странно дёрнулся и отпустил меня.

Так и стояли мы на этой лестнице – молча, не дотрагиваясь друг до друга и отводя глаза в сторону.

То есть это я глаза отводила. А как он – не знаю. Не произнеся ни одного слова, мы спустились вниз. В фойе напряжение несколько спало. Подавая мне плащ, он ухитрился ни разу не дотронуться до меня, а когда подъехало заказанное им такси, я села на переднее сидение. Оказалось, что остановился он в гостинице на Херренштрассе и сегодня ночью уезжает назад в Германию. Почему бы нам не провести оставшиеся до его отъезда два часа вместе? Посидеть где-нибудь, поболтать. Хорошая идея. Посидим.

Такси подъехало к моему дому, я вышла, а Рошель остался в машине ждать, пока я переоденусь. Прежде всего, я кинулась к зеркалу. Тушь, к моему великому удивлению, не размазалась – «Ланком» всё-таки – а только немного осыпалась мелкими крупинками, которые даже придавали лицу некоторую пикантность. Миниатюрные мушки, вошедшие в моду, кажется, при дворе Людовика четырнадцатого. Решив, что план по пикантностям на сегодня уже перевыполнен, я мушки смыла. Правая скула болела всё сильнее, но синяка пока не было видно. На всякий случай я её припудрила.

Теперь одежда. Бежевые итальянские эластичные джинсы на бёдрах – кажется, ещё ни одни брюки на мне так хорошо не сидели. Оборачиваются все одинокие особи мужского пола в возрасте от 16 до 96, а так же некоторые, идущие в сопровождении дам. Туфли – не важно, какие, лишь бы каблуки были устойчивыми. Возьмём эти, цвета топлёного молока. А сверху что надеть? Я бы и так пошла, но могут не понять. Тогда греческую маечку с кремовыми розами и тонкий полотняный пиджак сверху. Уф. Готова. Ах нет, ещё духи. «Nu», конечно. Теперь всё.

Я выскочила из подъезда и села в такси. Пожилой таксист с изумлением начал обсуждать сам с собой поразительный факт существования на свете меня, или, если сформулировать причину его удивления точнее, женщины, способной переодеться за 11 минут. Невиданное дело. Рошель молчал. Я тоже.

У гостиницы он расплатился с таксистом, и мы вошли в фойе. Багаж его уже находился у портье, он заказал такси, которое должно было отвезти его на вокзал, на 23:50, и сообщил портье, что проведёт оставшееся до отъезда время в ресторане. Тот пожелал нам приятного вечера и похвастался работающей до полуночи кухней, что является в Австрии большим достоинством. Как правило, горячие блюда можно получить здесь только до десяти вечера, а после десяти – только горячительные.

Ресторан был полупуст, Азнавур стонал по-французски о вечной любви, а висящие на стене часы показывали 22:31. Я принялась подсчитывать. Из-за стола в бальной зале я встала ровно в десять вечера. Такси Рошеля уже ожидало, на дорогу ко мне ушло, положим, десять минут, на дорогу от меня до гостиницы – никак не меньше пяти, на переодевание, если верить таксисту – одиннадцать. Получалось, что моё приключение на лестнице длилось не более пяти минут, а скорей всего – минуты две, поскольку нужно было ещё успеть спуститься вниз, получить в гардеробе плащ и выйти на улицу.

Две минуты! Мне казалось, что прошла целая жизнь. Моя старая жизнь. Прошла и назад уже не вернётся, потому что новая, счастливая, наконец, нашла меня и больше никогда не оставит. Ну, положим, никогда – это сильно сказано, но по крайней мере ближайшие 79 минут она навсегда со мной.

Рошель заказал минеральную воду, я – кофе. Когда официант отошёл, Рошель решил, что пришло время представиться и сказал: «Меня зовут Рошель».

Я опешила.

Я знала про него, кажется, всё, о чём только можно узнать из серьёзной прессы и бульварных журналов, интернета и телевидения: историю его семьи, где и когда он родился, что изучал в университете и когда защитил диссертацию, где он жил и где работал, и даже где и с кем провёл свои последние рождественские каникулы – кстати сказать, совсем неподходящая для него особа! Впрочем, жили они отдельно, даже в разных городах, так что в любом случае связь эта была довольно странной.

Так или иначе, Рошель настолько давно стал совершенно неотъемлемой частью моей жизни, что теперь сознание моё просто отказывалось принимать тот факт, что мы с ним даже не знакомы. Я растерянно смотрела на него. Что я должна была ему сказать? Фрау доктор Шварцерштайн? Фрау Ребе? Кто я?..

Свеча горела на столе, и кофе дымился в чашке, и рыдали о любви скрипки, и вторил им рояль, и Суламифь сидела за столиком, не отводя глаз от своего Соломона, мужа вечного, возлюбленная сестра его, жена его единственная, и волосы её были как пурпур, и прекрасны были ноги её в сандалиях, и соски её были как два козлёнка, двойни серны, и левая рука его была у неё под головою, а правой обнимал он её...

Впрочем, там дело происходило в винограднике, а не на лестнице, одёрнула я себя мысленно. Но вслух так ничего и не сказала. И только Азнавур всё пел и пел ту же песню про вечную любовь, и про встречи, и про разлуки - теперь уже по-русски. А потом опять её же, по-французски, дуэтом с Мирэй Матье...

Молчание затягивалось.

- Вы предпочитаете не представляться?
- Меня зовут Лена.
- Вы здесь в гостях?
- Я здесь живу.
- А откуда Вы родом? Из России?
- Да.

Разговор продолжался. Ответы мои были по большей части односложными, он немного рассказал о себе (адвокат, живёт в Германии), и я даже узнала о нём кое-что новое, например, как он попал на этот бал.

Оказалось, что приехал он в Линц по делам, как адвокат одного старого друга своего отца. Жил этот друг, вдовец, вдвоём с шестнадцатилетней внучкой Юлией, родители которой погибли несколько лет тому назад в автомобильной катастрофе. Последние пару месяцев девушка провела в предвкушении сегодняшнего бала, на который собиралась идти со своим приятелем Грегором. Два дня назад они неожиданно поссорились. Идти на бал в одиночестве она тоже не решалась. Деду пришлось сегодня утром срочно уехать, и он попросил Рошеля выступить на пару часов в роли сопровождающего юную даму на бал кавалера. Между собой умудрённые некоторым жизненным опытом мужчины решили, что на балу молодые люди наверняка помирятся и что пары часов на это должно хватить.

Так и случилось. Рошель передал светящуюся от счастья Юлию в любящие руки Грегора и отправился восвояси. Тут-то я и свалилась прямо к нему на колени. Я, в свою очередь, рассказала про Петьку, и про очень энергичного папашу одного из его друзей, принявшегося рьяно ухаживать за мной на глазах своей совершенно растерявшейся жены, и про моё решение немедленно уйти с бала, и про фиолетовый пиджак, и про моё болезненное цветовое восприятие...

Рошель внезапно развеселился и сказал, что с проблемой сам хорошо знаком и решать её приходится ему каждый день, выбирая галстук, поскольку тот должен подходить к рубашке, костюму, освещению и его собственному настроению. «Сколько же у него галстуков?» - воскликнула я мысленно. «Не знаю точно», - ответил он, - «штук триста, наверное». Шутит, конечно. Задала ли я свой вопрос вслух или он прочёл его на моём лице, я так и не поняла.

А он вдруг сказал как-то неожиданно серьёзно, что на самом деле он очень благодарен фиолетовому пиджаку, поскольку без него мы бы, скорее всего, не встретились. «Неисповедимы пути Господни», - пробормотала я, кажется, опять невпопад, поскольку теперь замолчал уже он. Так мы и сидели, молча глядя на разделяющее нас пламя горящей свечи, он - со своей минеральной водой, я – с давно остывшим кофе...

Я незаметно рассматривала Рошеля. Он сильно отличался от себя телевизионного. Во-первых, выглядел он старше. Не знай я его возраста, я дала бы ему лет 55. Во-вторых, волосы его оказались не чёрными, а темно-каштановыми, с сильной проседью. И было их гораздо меньше, чем казалось по телевизору. Глаза были карими, как я и предполагала – различить их цвет прежде не представлялось возможным, не смотря на мои многочисленные стояния на коленях перед самым экраном. Роста он был небольшого, хотя и повыше меня, и даже хорошо сшитый костюм не мог скрыть некоторой склонности к полноте. На смуглом лице – небольшие оспинки. Уши – большие, как у моего отца. В общем и целом, картина довольно сильно отличалась от общепринятых представлений о мужской красоте, да и от моих – тоже. Голос, впрочем, звучал глубже, чувственнее и так завораживал меня, что иногда даже трудно было уследить за смыслом слов – хотелось просто слушать его, как музыку.

Но если отвлечься от музыки его голоса, то речь его поразила моё воображение так же сильно, как в своё время книги Иоахима Фернау. До первой прочитанной мною его книги, немецкий язык был для меня сродни музыке Вагнера. Мощная, тяжеловесная поступь грамматических нагромождений, очень жёсткая структура языка и несколько неуклюжие цепочки глаголов в конце предложения. Язык Фернау был похож скорее на музыку Моцарта – лёгкий, весёлый, остроумный, что вовсе не мешало ему обсуждать очень серьёзные темы. Рошель говорил таким же языком, в реальном времени и с реальным собеседником, умея за несколько минут задеть за живое самого прожжённого политика и вытащить-таки на свет божий его истинные мысли, не прикрытые дипломатическими экивоками и замысловатой грамматикой. Слушать Рошеля стало для меня одним из самых тонких и безусловно самых любимых интеллектуальных удовольствий, причём тот факт, что временами я была не согласна с его точкой зрения, ничего не менял. Кроме того, Рошель телевизионный обладал безусловным внешним шармом – жесты, улыбки, мимика были подстать настоящему актеру.

Рошель живой выглядел иначе - каким-то очень уютным, домашним и совсем непохожим на того светского льва, которого рисовали бульварные журналы. А в некоторый момент на лице его промелькнуло совсем детское выражение – как у ребёнка, который немного испуганно, но с любопытством осматривается, пытаясь понять, куда же это он попал. Больше всего меня поразила собственная реакция. Обычно, встретив мужчину-ребёнка, я автоматически занимаю позицию обеспокоенной матушки – начинаю много говорить успокаивающим тоном. Что говорить - совершенно неважно, звук голоса сам по себе действует как компресс на ушибленную коленку. Теперь же я чувствовала себя так, как будто мы оба расшибли свои коленки, свалившись с одного велосипеда, и теперь самое время отправляться за... за чем? За компрессом? За успокаивающими словами? Говорить я не могла. Я и смотреть-то на него почти не могла, а просто ощущала его присутствие как нечто осязаемое, родное, забытое... Как возвращение домой.

Из размышлений о том, что это был за дом такой, в который я возвратилась, меня вывел голос портье, сообщавшего Рошелю, что заказанное им такси уже подъехало. Он расплатился с официантом и молча посмотрел мне прямо в глаза. Так же молча написала я на салфетке lena.rebe@gmx.at и протянула ему. Он положил салфетку в портмоне. Дать мне свой адрес он не предложил, попросить самой мне в голову не пришло. Мы вышли из ресторана и сели в машину, я – рядом с таксистом, Рошель – сзади. Такси подъехало к моему дому. Рошель вышел, открыл мне дверь и подал руку. Мы стояли, держась за руки и глядя друг на друга. Потом он сказал, что ему пора ехать, я пожелала ему доброго пути, он сел в машину и уехал.

А я осталась. Осталась и беспомощно наблюдала за тем, как выезжающее из моего переулка задним ходом такси увозит мою новую, единственную, вечную любовь на линцский железнодорожный вокзал...


Глава 12. Утро после бала
Вернувшись домой, я решила, что больше всего на свете ненавижу поезда, после чего немедленно заснула.

Во сне Рошель никуда не уехал. Мы уезжали вместе. Такси куда-то пропало, переулок мой, казалось, стал шире, и света прибавилось, хотя единственный освещающий его обыкновенно фонарь уже погас. Солнце всходило над горой и освещало и Рёмерберг, и ведущую к замку на горе крепостную стену, и автомобильную стоянку под ней каким-то непривычным, оранжево-желтым светом, смягчённым прозрачно-перламутровой туманной дымкой. Автомобилей на стоянке не было. Вместо них там стояли два верблюда.

Вернее сказать, стоял только один из них, светло-коричневый. Другой, белоснежный, сидел, гордо вытянув вверх лебединую шею, и внимательно рассматривал меня огромным серым глазом. Глаз этот находился где-то на уровне моего носа и в непосредственной близости от него. Загнутые вверх ресницы длиной сантиметра четыре, если не больше, завершали эту феерическую картину.

Верблюд сладко зевнул, показав длинные желтоватые зубы.

Я невольно отшатнулась.

Разбираться в выражениях верблюжих морд для меня дело не очень-то привычное. В центре Линца их не так уж много встречается, а больше я почти нигде и не бываю. На бал тоже вот ни один не пришёл. Плюнет? Укусит? Повернувшись к Рошелю, я спросила, не следует ли мне отойти от верблюда подальше. Он улыбнулся и ответил, что верблюд – мой и что на нём-то я и поеду. Потом он что-то сказал своему верблюду на неизвестном мне языке, и тот грациозно согнул ноги в коленях, как бы приглашая Рошеля сесть на него. «Ой, оказывается, у верблюда на задних ногах по две коленки и торчат они в разные стороны!», - успела я восхититься. В ту же секунду Рошель вскочил на верблюда, и верблюд опять выпрямился.

Я подошла к белоснежному красавцу. Что, собственно, я знаю про верблюда? Первой пришла в голову картинка с сигарет «Кэмел». Но у того верблюда два горба, а у моего – один. Они ещё как-то по-разному назывались, кто-то из них был дромадер. Или дромедар? Ест траву и колючки, может, впрочем, неделями без них обходится, да и без воды тоже. Живёт в пустыне. Имеет какое-то отношение к тушканчику. Ах да, их обоих есть нельзя. Что-то там не в порядке с копытами. Какие ещё копыта у тушканчика? А какая мне разница?

Безжалостно бросив тушканчика на произвол его судьбы, я присела на корточки и начала рассматривать копыта моего верблюда. Как интересно! Никаких копыт у него и в помине не было. В силу специфического устройства его задних ног пятки его... вернее ступни... или пусть уж остаются копыта?.. Короче говоря, те самые места, которыми нога ступает по земле, в настоящий момент смотрели в небо и я могла разглядеть их во всех деталях и подробностях. Больше всего они напоминали подушечки кошачьих лапок – такие же розовые и надутые, только размером гораздо больше и форма немного другая. Мне захотелось дотронутся до пятки – пардон, до копыта. Я протянула было руку, но вовремя отдёрнула. Вдруг он щекотки боится? Даст ещё копытом по голове. Лестницы мало было?!

С другой стороны, с чего бы ему так уж дёргаться. Мой верблюд. Должен знать, чего от меня ожидать. Привык уже. И вообще, верблюд – добродушное и терпеливое животное, иначе он давно уже просто от тоски бы вымер – в пустыне, без еды, без питья... Это логическое рассуждение меня вполне убедило, и я погладила копыто. А потом ещё несколько раз довольно сильно нажала пальцами на подушечки, чтобы узнать, какие они на ощупь. Совсем непохожи на мягкие кошачьи. Копыта были очень упругими, эластичными и жёсткими одновременно, и казалось, что сделаны они из искусственного полупрозрачного пластика. Шершавые.

Разобравшись с копытами, я поднялась и взглянула на Рошеля. Он улыбался. И глаза его сияли как две звёзды, и свет их лился прямо мне в душу. О, как прекрасен ты, возлюбленный мой!.. Рошель сидел на верблюде, одетый в доходящую почти до щиколоток прямоугольную полотняную рубаху с выткаными на ней вертикальными узорчатыми полосами. Пуговиц у неё не было, только какие-то завязки на боках снизу. Сама рубаха была белая, полосы и завязки – то ли чёрного, то ли тёмно-синего цвета. На загорелых ногах – кожаные сандалии. В руках - поводья. Силуэт его на фоне крепостной стены выглядел несколько неожиданно - из-за верблюжьего горба. Всадников на лошадях эта стена повидала немало за последние лет шестьсот-семьсот, а вот на верблюдах... Хотя почему бы и нет? Крестовые походы, сарацины какие-нибудь, пленники, добыча – мог и верблюд какой затесаться.

Так или иначе, в настоящий момент стена имела полную возможность насладиться видом сразу двух особей верблюжьего рода, в то время как мне предстояло сесть на одну из них. Как на них вообще садятся? Это сложное устройство на спине должно быть седлом – больше тут просто быть нечему. Горб и часть спины были покрыты какими-то ткаными полосатыми ковриками, тонкие кожаные ремешки охватывали горб и некоторые из них шли дальше куда-то вниз, к верблюжьему животу, а некоторые – к его шее. Эта система ремней удерживала на спине, сразу же за горбом, искусно вырезанную из дерева и стоящую вертикально довольно большую букву «Т», похожую на верхнюю часть детского самоката. Ага, за неё можно держаться. Значит, и сесть нужно неподалёку. Я села так, чтобы удобно было взяться руками за деревянные ручки и почувствовала, что под ковриком в этом месте лежит небольшая подушка. Седло! Правильно села, решила я. Мой верблюд решил то же самое, встал, грациозно потянул шею и издал довольно низкий горловой звук. Звуковой эффект получился совершенно потрясающий - переулок запел!

Дело в том, что та часть Туммельплатц, где я живу, представляет собой тупик. Одна его сторона образована горой, укреплённой с самого низа крепостной стеной, которую сложили из каменных валунов около семисот лет назад. Ведёт она прямо к замку на вершине горы. До прошлого года вся стена была покрыта густой порослью дикого винограда, и я очень любила наблюдать за этим живым ковром. Тёмные, застывшие, сонные зимние листья его постепенно оживали весной, и ковёр становился нежно-салатовым. Позже, летом, цвет его менялся на густой тёмно-зелёный, расцвеченный там и сям гроздьями мелкого красновато-фиолетового винограда. А когда приходила осень, то солнце, казалось, отдавало моему живому ковру свои жаркие страстные алые, жёлтые, оранжевые тона, которые угасали постепенно, засыпая на зиму... Пронёсшийся в прошлом году по всей Европе страшный ураган, вырывавший с корнями столетние деревья, сносивший с места дома и заставлявший реки выходить из берегов, не обошёл своим вниманием и мою стену. Она устояла, а виноград – нет. Только несколько корней остались живы, и первые виноградные лозы уже появились, и лет через двадцать, или пятьдесят, или сто кто-то будет опять любоваться живым ковром из виноградных листьев. Пока же древняя каменная стена предстояла перед восхищённым наблюдателем во всей своей многовековой мощи, как рыцарь в боевом вооружении, выдержавший уже много тяжелых боёв и готовый к предстоящим новым победам.

Другую сторону тупика образуют несколько домов, построеных лет на двести или триста позже стены. Дома примыкают один к другому и последний из них упирается прямо в стену, так что с крыши его, кажется, можно спрыгнуть прямо в парк, окружающий замок.

Итак, мой верблюд подал голос. Звуковая волна отразилась от крепостной стены, ударилась о фасад моего дома, вернулась опять к стене, и опять к дому, и так и плясала, как мячик, в этом каменном жерле. Верблюд Рошеля прокричал что-то моему в ответ, и вторая волна зазвучала в каменной флейте, то сливаясь с первой и усиливая её, то гася её до почти беззвучного шопота, то вторя ей унисон. Под низкие, тягучие, ни на что не похожие звуки провожающего нас эха верблюды степенно направили свой шаг к выходу. Дойдя до поворота, они остановились, напились воды из маленького фонтанчика, находящегося у самого подножия ведущей к замку лестницы, и повернули к театру. Театра не было. Детской площадки и небольшого парка – тоже. Каменная мостовая как-то незаметно превратилась в песчаную плотно утоптанную дорогу. По обе стороны дороги до самого горизонта простиралась пустыня. Верблюды шли довольно медленно, как бы давая мне время привыкнуть к езде и разглядеть пустыню получше. Читатель, плюнь в глаза тому, кто скажет, что пустыня скучна или однообразна! Она прекрасна как море и так же, как оно - изменчива. Песчаные волны её меняют форму от малейшего дуновения ветра, а солнечный свет, отражаясь от новый формы, меняет её цвет, проходя все виданные и невиданные мною прежде оттенки от сливочно-белого к розовато-бежевому до красновато-коричневого.

Несколько раз я останавливала верблюда и смотрела на песчаные картины, оживающие у меня на глазах. Однажды это был странный сюрреалистический замок в стиле Эшера, перетекший неожиданно в очень даже реалистическое изображение корабля с мачтами, на которых довольно долго извивались два узких длинных флага. Сам корабль за это время успел превратиться в какой-то лохматый круг, и флаги длинными хвостами завились вокруг него, а всё это вместе стало похоже вдруг на те самые атмосферные вихри, которые я когда-то изучала в аспирантуре... Я засмеялась и поехала дальше. В другой раз несколько песчаных завихрений, похожих на нежных бабочек цвета чайной розы, запорхали по мою правую руку. Остановившись, я неожиданно для себя запела, глядя на них. Песня была весёлая, ритмичная, кажется, времён моего детского сада, и бабочки танцевали в такт мелодии. Я допела песню до конца, пожелала им всего хорошего и отправилась дальше.

Верблюд бежал теперь довольно быстро - впрочем, слово «бежал» как-то мало подходило в этому мягкому плавному движению. Я представила себе его эластичные пятки-копыта, ступающие на хорошо утоптанную, но всё же немного поддающуюся весу верблюда песчаную дорогу. Вот почему он «корабль пустыни»! Он не бежит, не скачет, он – плывёт. Так мы и плыли с ним вместе, всё быстрее и быстрее, и солнце поднималось всё выше, и стало уже по-настоящему жарко, и пиджак мой совсем промок от пота. Не останавливаясь, я сняла его, подняла левую руку вверх и некоторое время скакала, размахивая им над головой. Когда это занятие мне надоело, я пиджак бросила. Он улетел назад, а мы полетели вперёд.

Пустыня тем временем начала меняться. Слева блеснуло серебром, и я съехала с дороги, посмотреть на чудо. Чудо оказалось небольшой лужицей, почти полностью покрытой коркой соли. Большие кристалы соли, всех оттенков от серого до коричневого, драгоценной оправой окружали серебряную поверхность воды. Диаметром лужица была не больше метра. Там и сям начали появляться какие-то небольшие кустики, потом даже отдельно стоящие деревья, потом на горизонте впереди и справа возникли холмы. Или горы? Из песчаной поверхности выглядывали теперь иногда каменные валуны или даже каменные плиты, делавшие её похожей на плоскогорье. Потом возникли звуки. По-моему, это кричали ослы – для верблюда голос был слишком высокий и на лошадиное ржание тоже совсем не походил. Чуть позже я услышала музыку – дудочка? Труба? Саксофон? Звук был долгий, густой и очень необычно резонирующий – я решила, что кто-то дул в рог, хотя прежде никогда никакого рога не слышала. А что это ещё могло быть? Уже появились и первые поселения. Выглядели они совсем просто – с десяток больших разноцветных матерчатых палаток, в основном – полосатых. У некоторых из них боковые части были откинуты наверх, что превращало их в прямоугольный тент, натянутый на четырёх стояках. Под такими тентами играли дети. Неподалёку сидели женщины, но что они делали, я не могла разобрать. Однажды мне показалось, что одна женщина что-то жарила на большом камне на самом солнцепёке, другой раз – что женщина шила. Интересно, что у неё за иголка? Мужчин было не видно.

Да вот же они! Это местечко было побольше, тут были не только палатки, но и дома, сделанные то ли из камня, то ли из песчаника и вплотную примыкающие к горе. Иногда казалось, что частично они прямо высечены из горы. Людей было довольно много, поскольку день был торговый и проезжали мы мимо рынка. Продавцы были почти все мужчины, а среди покупателей мужчин и женщин было примерно поровну. Звуки и запахи наполняли теперь воздух. Кто-то торговался, кто-то пел. К металлическому звону примешивался запах жареного мяса и мёда. Несколько кур оживленно кудахтали в корзине, укреплённой на спине небольшого ослика. Хозяин как раз насыпал им зерна сквозь прутья корзины.

Несколько осликов, нагруженных кто одной корзиной на спине, кто двумя – по бокам, мирно щипали травку метрах в двадцати от рыночной площади. Привязаны они были к какому-то странному устройству – забор не забор, решётка не решётка. Не поймёшь, что. Русская буква «П», у которой ножки были высотой сантиметров 80, а верхняя перекладина – длинной по крайней мере метра четыре. Ножки были вкопаны в песок и ещё снизу обложены большими камнями, тоже наполовину вкопанными в песок – для устойчивости. Были ли там промежуточные ножки, я не видела, поскольку ослики не стояли по стойке смирно, а бродили туда-сюда и общались. Двое из них общались очень близко и энергично, причём дама тихонько подвывала от удовольствия, а передние ноги её партнера громко шлепали её по бокам в такт его движениям. Все это действо сопровождалось весёлым звоном колокольчика, висящего на шее у дамы. Остальные ослики отошли к другому краю буквы «П» и внимания на парочку не обращали. Привязаны все они были к верхней перекладине длинными тонкими кожаными ремешками. Само устройство являлось, по-видимому, прародителем нынешней велосипедной стоянки. Хорошо, что велосипеды между собою так близко не общаются, порадовалась я вдруг. От двух осликов выйдет новый ослик, а с велосипедами – только морока была бы: или бы колеса погнули, или бы спицы переломали, а маленького велосипедика в любом случае бы не родили. Расход один.

Углубившись в размышления про личную жизнь велосипедов, я и не заметила, что мой верблюд остановился. Какая-то женщина, придерживающая одной рукой корзину с фигами на голове, подошла к самой дороге и, улыбаясь, остановилась около меня. Рошель подъехал с другой стороны, наклонился к ней и поцеловал её в щеку.

Я протянула руку и взяла из корзины одну фигу. Совсем непохожа на турецкие фиги из «Биллы»! Она была больше, нежного, совсем весеннего зелёного цвета, прозрачная. Красноватая мякоть просвечивала сквозь кожуру, как бы освещённая светом спрятанной внутри лампочки. Я укусила, и сок брызнул мне на руку. Какая сочная! Я поблагодарила женщину по-арамейски, и она пожелала счастья моей семье на том же языке. Почему по-арамейски? А как? Ведь других языков ещё не было, и до башни дело тоже ещё не дошло.

Я рванулась вперёд, догоняя Рошеля. Мы мчались всё быстрее, и воздух был уже немного солоноватым, и море было впереди, и оставалось до него совсем немного, и празднично-белый корабль моей пустыни был похож теперь скорее на белоснежную чайку, летящую над песчаными волнами вечности, а видневшиеся там и сям поросли каких-то невысоких кустиков выглядели кудрявыми барашками пены, и я была счастлива, счастлива, счастлива...

Оказывается, от счастья тоже устают. Ныла спина, и бёдра, и особенно колени, которыми приходилось всё время сжимать бока верблюда. Я замедлила бег, а потом и вовсе остановилась. Почувствовав это, Рошель оглянулся. Он пришпорил верблюда и тот, во мгновение ока пролетев разделявшие нас метров сто, приземлился рядом со мной.

- Устала?
- Да.

Мы подъехали к растущим поблизости кустам с тёмно-зелёными мясистыми листьями и массой нераскрытых ещё бутонов неведомых мне цветов. Рошель спешился и подал мне руку. Не дожидаясь, пока верблюд сядет, я спрыгнула, рука неловко дёрнулась, схватившись за ветку, и то ли колючка, то ли просто маленький сучок оцарапал мне шею. Левая коленка с силой проехалась по деревянному краю седла, и я оказалась на земле. Встретившиеся после долгой разлуки верблюды нежно потёрлись мордами, приветствуя друг друга, и принялись меланхолично жевать листья. Челюсти их двигались, казалось, в такт какой-то неслышной мне музыке, мерно и уверенно.

Прихрамывая, подошла я к кусту с той стороны, где ещё было немного тени, и села на горячий песок, вытянув ноги. Боль постепенно уходила. «Как будто в песок просачивается», - подумала я и вспомнила вдруг отца, и капроновый чулок с горячим песком, перемешанным с солью, который он прикладывал к больной пояснице. Лечь нужно.

Теперь я лежала на спине, положив руки под голову. Рошель лежал рядом, на левом боку, опираясь головой на свою согнутую руку, и смотрел на меня. Пальцы его правой руки разминали сорванный с куста плотный блестящий тёмно-зелёный лист, превращая его в нежную пахучую кашицу. Этой кашицей он намазал царапину у меня на шее и сказал: «До свадьбы заживёт». «Значит, будет ещё и свадьба?!» - воскликнула я. Он только улыбнулся.

Солнце стояло уже почти в зените, тени больше не было, и припекало по-настоящему. Я сняла джинсы и осталась в узеньких плавках и в майке, снять которую так и не решилась, поскольку под ней ничего не было. Собственная нерешительность рассмешила или, скорее, удивила меня – всю жизнь загораю topless и никого не стесняюсь. В чём дело?

Всю жизнь, всю жизнь... Кончилась та жизнь и больше никогда не вернётся, забыла уже? Всю ту жизнь искала ты того, кого любила душа твоя, любила и не находила – а теперь вот нашла. Учись теперь этой новой жизни, и быстро. Чтобы не убежала она.

Может ещё и парту поставить? И доску с мелом на куст повесить? Учиться не хотелось. Хотелось лежать здесь, с закрытыми глазами, вечно, и каждой клеточкой кожи, каждым её волоском впитывать живительную мирру любимого голоса, отчего-то вдруг немного охрипшего, и наблюдать мысленным взором за тем, как души наши, поначалу похожие на два отдельных луча света, направленных куда-то вверх, сливались в одну, заворачиваясь в длинную, уходящую в заоблачную высь двойную спираль, и как они исчезали, растворяясь одна в другой, и как перламутровая, изогнутая вверх радуга превратилась вдруг в ракушку, очень похожую на раскрытую ладонь руки, и прекрасная жемчужина, наша общая душа, единая и потому бессмертная, лежала в ней, освещаемая ярким солнечным светом. Жемчужина сияла, и свет её доходил до самого неба, и становился всё ярче и ярче, и слепил глаза, и само солнце растворилось уже в этом невообразимом сиянии...

От этого-то сияния я и проснулась – вернее, от солнечного луча, бившего через окно прямо мне в глаза. Опустить вчера вечером жалюзи я, конечно, забыла. До жалюзей ли мне было?

Первым делом я бросилась к компьютеру смотреть почту. Почты не было. Один только сегодняшний гороскоп одиноко болтался в списке новых сообщений. С горя открыв его, я узнала, что сегодня мне следует больше доверять своей интуиции, но не мешает так же выдать какую-нибудь конкретную работу и своим аналитическим способностям, чтобы они не атрофировались начисто. Тогда всё будет хорошо.

Интуиция (или это были аналитические способности?) посоветовала мне взглянуть на часы. 6:39 утра. Скорее всего, он ещё до дому не доехал. Я охнула от расстройства и немедленно скривилась от боли. Болела правая щека. Аналитические способности порекомендовали отправиться к зеркалу для выяснения причин дурного поведения щеки.

Причина была налицо, т.е. на лице: огромный вишнёвого цвета синяк, начинавшийся прямо под глазом и занимавший большую часть правой щеки. Заспанная физиономия была к тому же украшена несмытой со вчерашнего дня и потому наконец размазавшейся тушью для ресниц. На шее виднелась неизвестно откуда взявшаяся царапина и какое-то зелёное пятно. Весь правый бок был покрыт ещё одним синяком, размерами которого мне даже интересоваться не хотелось. Спина, ноги и поясница болели так, будто я несколько часов подряд провела в спортивном центре, не пропустив ни одного прибора, включая поднятие тяжестей, а в сауну после этого сходить поленилась. На левой коленке с боку, с внутренней стороны, была содрана кожа. Хороша была Золушка после бала.

Слава Богу, что Рошель всё-таки уехал!!

Смыв тушь, я опять уснула. Встала я около полудня и принялась приводить себя в порядок – ванна с пеной и разными маслами, маски, кремы, соли... К компьютеру подходила не часто, раз в 10-15 минут. Часа через четыре я уже чувствовала себя вполне прилично и даже немного попрыгала на прыгалке. Другого способа покончить с мышечной болью я просто не знаю. Горячая ванна, потом упражнения, потом опять ванна и продолжать в том же духе, пока всё не пройдёт. В домашних условиях лучше прыгалки ничего не придумать. Впрочем, стоячий велосипед для тренировок тоже имеется, вспомнила я, и покрутила педали минут сорок. Теперь – горячий душ. Сауна, конечно, была бы ещё лучше, но ведь там компьютера нет. Компьютер!

Письма не было.

Примемся за уборку. Сначала прихожая. В прихожей на полу валялось моё бальное платье. Я подняла его и с сомнением осмотрела. Бретельки пришивались без проблем. Разорвано оно было почти по боковому шву, и в принципе, ушив его для симметрии с обеих сторон, его ещё можно было бы носить. Куда вот только? Я вздохнула. Два прилипших к нему перышка взлетели вверх и медленно кружились теперь над моей головой. При домашнем освещении они казались скорее серыми, чем сиреневыми, и вполне могли бы вылететь из обыкновенной пуховой подушки. Я опять вздохнула, сложила платье в пакет и положила его в шкаф. Туфли были брошены здесь же. Им ничего не сделалось. На полку. Брошенный в угол скомканный плащ - на вешалку.

Как это было? Рошель ждёт меня в такси, одной рукой я открываю дверь, с другой уже соскальзывает плащ, в открытую дверь влетает сброшенная с ноги левая туфля и босая нога стаскивает с ещё обутой правой ноги другую туфлю. Шагаю из коридора в прихожую, плащ оказывается на полу, быстрым движением отрываю всё ещё остававшуюся целой вторую бретельку, потом резко выдыхаю, втягиваю грудь – и платье падает на пол. А что было делать?! У меня и было-то всего одиннадцать минут...

Теперь спальня. Мои любимые бежевые джинсы, брошенные на стул, были покрыты какими-то короткими жёсткими белыми волосками. Наверное, собака какая-то очень уж рьяно выказывала мне свою любовь. Хорошо, что вчера вечером уже темно было, никто ничего не заметил. В стирку. Любимая греческая маечка лежала тут же и замечательно пахла – горячим южным солнцем, песком и ещё какими-то цветами, нет, просто растениями. Эвкалипт? Гвоздика? Душистый перец? Нюхательные галлюцинации! Впрочем, после моих вчерашних приключений ещё и не то почудиться может. С майкой всё было в порядке, только из бретельки торчала маленькая зелёная колючка. А это восьмое чудо света ещё откуда?! Чудо света - в ведро, майку - в шкаф. Теперь пиджак. Где он? А-аа, всё равно. К компьютеру.

Письма не было.

И был вечер, и была ночь, а возлюбленный мой повернулся и ушёл. Души моей не стало, я искала его и не находила, звала его и он не отзывался мне, и встретились мне стражи, обходящие город, и дщери Иерусалимские, а он не отзывался мне, и изнемогала я от любви...

Через несколько тысяч лет письмо, наконец, пришло.


Глава 13. rochell@sennaar.com
В списке непрочитанной почты висели четыре дневных гороскопа и письмо с обратным адресом rochell@sennaar.com. Один старый гороскоп, пятидневной давности, почему-то тоже болтался в списке. Стереть забыла.

Я открыла календарь и увидела сегодняшнюю дату: 17 марта. Но ведь бал-то был 12-го. Получалось, что похмелье после бала затянулось на целых пять дней. Я вдруг поняла, что открыть письмо просто так я не могу – сначала следовало привести себя в порядок и приодеться. Я отправилась в ванную и посмотрела в зеркало. Лицо осунулось, глаза окружали синеватые тени, отчего глаза казались больше, чем обычно, синяк на щеке почти прошёл и имел теперь чуть желтоватый оттенок. Вторая щека была бледной. Приняв душ, я напудрила желтую щеку прозрачной пудрой, а бледную – пудрой цвета загара, и они сравнялись. Потом я достала из шкафа порванное платье и решила его примерить. Ну и что, что рваное? Зато бальное.

Очень интересно. Платье оказалось сильно широко в бёдрах, так что рваное или нет – ушивать его всё равно бы пришлось, если я ещё собиралась его носить. На весы. М-гм, за последние пять дней я потеряла почти четыре килограмма. Так я же и не ела. Пила, наверное, что-нибудь. Что я вообще все эти дни делала? Страдала, конечно. Почту смотрела. Ещё, кажется, на прыгалке прыгала. С чего это вдруг? А, мышцы. Я потянулась, несколько раз присела, сделала по паре наклонов вперёд и в стороны. Мышцы были в порядке. Хорошо. Ещё что? Ещё Библию читала. Тоже хорошо. Позаботилась, следовательно, и о душе, и о теле. Ещё, помнится, телефон звонил, а я трубку не брала. Посмотреть сообщения? Зачем? У Рошеля номера всё равно нет...

Поставив на стол швейную машинку, я принялась за дело. Бретельки. Швы. Утюг. Надев платье и шпильки, я взяла в руки браслет с чароитом и внимательно осмотрела его. На месте выпавшего камня виднелись следы какого-то чёрного клея и сильно снижали патетику образа. Я начала перебирать другие свои украшения. Золото казалось неуместным, и я вдруг вспомнила прабабушкин браслет, лежавший отдельно в чёрной бархатной коробочке. Элегантная платиновая оправа подчёркивала красоту девяти бриллиантов чистейшей воды. Молодец прабабушка! Хорошо выбрала! И я молодец – придумала-таки, как его из России вывезти. Мы уезжали тогда в Голландию, вернёмся ли мы назад – было неизвестно, оставлять его в пустой московской квартире не хотелось. Я взяла небольшой прозрачный целофановый пакет и набросала в него всякой всячины – несколько серебряных украшений, алые пластмассовые клипсы размером с небольшую сливу, одну серебряную столовую ложку, крупные деревянные бусы, купленные ещё в студенческие времена в Карпатах, петькин любимый пластмассовый автомобильчик, вылупившийся в своё время из шоколадного яйца... Пакет завязала веревкой. Золото внесла в декларацию. Таможенница взяла пакет двумя пальцами, презрительно скривилась и отложила его в сторону, не развязав. И не заметив лежавшего в нём прабабушкиного браслета.

Надев браслет, я подошла к зеркалу. Две Марии, мои прабабки, улыбались мне из зеркала. Одна, привычная к дворцовым балам гордая полька (декольте, бальное платье) - превратившаяся, впрочем, в зубного врача после отмены балов в коммунистической России, и другая, еврейка из Одессы, народная целительница – браслет мне достался как раз от неё. Жаль, что колье не досталось. Бриллиантового колье в пондан браслету явно не хватало. «За неимением гербовой пишут и на простой», - решила я и села к компьютеру.

Солнечный свет из окна слева оживил камни, и они переливались теперь всеми цветами радуги. Я пустила браслетом солнечный зайчик прямо на экран. Красиво! Почему я его никогда не ношу? Шуршание серебряного шёлка платья очень уместно дополнялось равномерным гудением хард-диска.

Прежде всего я нажала кнопку «loschen», желая стереть всё ещё висящие в списке старые гороскопы. При этом непрочитанные стёрлись, а самый старый, от 13-го марта почему-то раскрылся. Помню-помню - интуиции доверять, аналитические способности использовать – и его тоже стёрла.

Вот теперь можно, наконец, и письмо открыть.

Сначала текст. Рошель интересовался тем, как я себя чувствую, и прошёл ли синяк на щеке, и не болит ли коленка. А в конце почему-то ещё спросил, нравится ли мне запах мирта. Это что ещё за зверь такой? В постскриптуме он просил не беспокоится о пиджаке, обещая вернуть мне его при встрече.

Теперь приложение. В нём была фотография - сиреневое пёрышко, лежащее на мужской ладони. Распечатав фотографию на обычной бумаге - надо будет фотобумагу купить – я прикрепила её к стене над компьютером и перечитала письмо ещё раз.

Оно вызывало вопросы. Во-первых, причём тут коленка? Во-вторых, чем пахнет мирт? В-третьих, как у него оказался мой пиджак? Фотография тоже была интересная, но это-то как раз просто. Скорее всего, он сохранил одно из моих рассыпавшихся на лестнице перьев – как мило! – положил его себе на ладонь и сфотографировал.

Из трёх моих вопросов вопрос о мирте казался самым лёгким. С него и начнём. Я открыла биологический энциклопедический словарь. В статье про Myrtus communis, или попросту мирт, сообщалось, относится он к семейству миртовых, что листья у него супротивные, цельные, а цветы обычно одинокие, обоеполые, и гименей у него почему-то вторично синкарпный. Завязь верхняя, полунижняя или нижняя. Семена с прямым или согнутым зародышем, чаще без эндосперма. А ещё он входит в состав какого-то маквиса. О Господи, на каком же это языке написано?! О запахе ничего не сообщалось – или я не поняла. К семейству миртовых относились и мирт, и эвкалипт, и гвоздичное дерево, и душистый перец, и много чего другого. Так что какой-нибудь запах должен быть, решила я. Скорей всего, приятный.

Мысль про этот неведомый запах вызвала вдруг в памяти слова «восьмое чудо света», потом образ моей греческой майки и почему-то мусорного ведра. Тут-то я всё и вспомнила: и свой сон после бала, и утро, и выброшенную в мусорное ведро неизвестно откуда взявшуюся колючку, прицепившуюся к этой майке. Я отправилась на кухню. Деловито расстелив на кухонном столе газету, я высыпала на неё содержимое мусорного ведра. При этом мой старинный браслет, зацепившись за ручку ведра, расстегнулся и упал на пол. Я поняла, что мой наряд не очень-то подходит для полевых детективных работ, и решила переодеться. Браслет отправился в свой бархатный домик, платье – на вешалку, а на мне оказались синие джинсы и серовато-синяя спортивная майка с надписью UCSB, купленная давным-давно в Калифорнии, в университетском магазинчике. Выбрала я её из тех соображений, что там тоже эвкалиптом пахло, а он, как мы теперь знаем, из миртовых. «Подошла бы ещё клетчатая кепка и трубка, в память о незабвенном Шерлоке Холмсе», - подумала я и отправилась на кухню.

Мусора было немного – смятая коробка из-под пиццы, банка из-под маслин, несколько журналов и реклам, сморщившаяся корочка лимона и засохший букет роз. Эх, если бы не розы! Отодвинув кучу мусора в сторону, я начала выбирать из неё растительные части: листья, стебли, бутоны и кусочки от них. Остальной мусор вернулся в ведро. Некоторое время я внимательно рассматривала лежащие на столе останки красивого когда-то букета – три яркие жёлто-оранжевые розы и причудливо изогнутая сухая ветка, почти две недели услаждавшие мой взор. Принадлежащей семейству миртовых колючки я не увидела. Что, естественно, не означало, что её там нет. Просто у меня не было никаких критериев, чтобы отличить колючку миртовую от колючки розовой. Как не было? А запах? Я начала подносить к самому носу каждый кусочек по очереди и тщательно обнюхивать его. Все они пахли одинаково - острым стручковым перцем. Коробка от пиццы подвела. Сама виновата - мусор надо разделять.

Что делать дальше, было непонятно. Шерлок Холмс, наверное, различил бы колючки по внешнему виду. Я не могла. Детективы в американских фильмах поступают по-другому – они раскладывают все вещественные доказательства по прозрачным пластиковым мешочкам и отсылают их в какую-то неведомую лабораторию. Так и сделаем. Я пересыпала свое богатство в мешок с надписью «Билла» и оставила его в кухне на полу. С лабораторией потом разберёмся.

Теперь коленка. Я задрала штанину джинсов и внимательно поизучала содранное место. Ничего интересного обнаружить мне не удалось. Аналитические способности опять заработали - а что тут можно обнаружить? Если она содрана на лестнице, то вообще ничего интересного в ней нет. А если на верблюде – то тоже, поскольку на мне были джинсы и, следовательно, до верблюда сама нога не дотрагивалась. Но джинсы-то до него дотрагивались? Я вспомнила белые волоски, оставленные на них предположительно какой-то собакой, и отправилась в ванную.

В корзине для грязного белья лежала белая скатерть, залитая кофе во время последнего визита Галины и её мужа, и мои бежевые джинсы. Я осторожно вынула их из корзины и начала рассматривать. Ура! К карману прилепились два маленьких волоска. Ещё несколько нашлось на дне корзины. Я аккуратно сложила их в прозрачный мешочек для завтрака и поставила рядом с пакетом из «Биллы», в котором тоже лежали вещественные доказательства. «Вещественные доказательства чего?» - задумалась я на мгновение, но тут же выбросила мысль из головы.

Теперь дело было за малым – найти эту таинственную лабораторию и сделать анализ. Я открыла телефонную книгу. Никакой подходящей лаборатории там не было, были только медицинские. Позвоню ветеринару, решила я. Ветеринар ответил, что у него соответствующих приборов тоже нет и посоветовал обратиться в университет, поинтересовавшись, зачем мне это нужно. Объяснять, что я потеряла связь между сном и явью и теперь её ищу, не хотелось. Поэтому ответила я просто, что пишу детективный роман. Он пожелал мне успеха. До успеха было ещё далеко – в университете лаборатории тоже не оказалось. Может быть, в венском есть, посочувствовал мне какой-то добродушный аспирант. В венском не было.

Мысли мои опять вернулись к Шерлоку Холмсу, которому всякое море было по колено. Он, понятно, вне конкуренции. А скажем Ниро Фульф, он как поступал? Да он кругом Гудвина посылал, своего личного частного детектива, и сам из дома вообще только по большим праздникам выходил. Правильно. Пойду в детективное бюро! Пусть они эту лабораторию ищут. Открыв в интернете общеавстрийскую телефонную книгу, я составила запрос на поиск в Линце или его окрестностях. Ближайшее из них находилось прямо в Альтштате, судя по адресу – метрах в пятидесяти от моего дома. Почему я его никогда не замечала? Я накинула плащ и вышла на улицу.

Понятно, почему я его не замечала. Оно находилось в каком-то неопрятного вида маленьком тупике, образованном глухими стенами двух длинных домов и большим гаражом между ними. В этот переулок я никогда прежде не заходила, хотя прохожу мимо него раз десять в неделю, если не больше. Из него ещё нужно было свернуть в арку и найти дверь подъезда, что мне удалось не сразу. Вывески не было, была обыкновенная кнопка звонка с надписью «Детективное бюро». На мой звонок никто не ответил, и я вернулась домой. Буду по телефону дозваниваться.

Теперь оставался один пиджак. Интуиция, которой гороскоп советовал доверять, старательно пыталась объяснить мне что-то по-арамейски. Я не поняла. В конце концов я решила, что это неважно – просто забыла я его в такси, а Рошель заметил и взял с собой. Времени вернуться назад у него не было – он же на поезд опаздывал.

Так и не ответив Рошелю, я легла спать, а на следующий день от нечего делать пошла на работу. Где-то около полудня ко мне заглянул Отто и начал рассказывать о своих планах, и о своей будущей фирме, и о своём компаньоне, который вкладывал в фирму деньги, в то время как он сам – своё know-how. Не знаю почему, я вдруг спросила его, не знает ли он какой-нибудь биологической лаборатории, в которой можно было бы по волоску определить его происхождение. Он рассмеялся. Я в недоумении смотрела на него. Отто пояснил, что его богатый компаньон по образованию биолог, много лет проработавший в университете. Он в своё время столкнулся с той же проблемой – отсутствием в Австрии хорошей биологической лаборатории – и создал свою собственную. Денег это принесло столько, что работу в университете он забросил и жил теперь на Канарских островах в своё удовольствие, на проценты от вкладываемых туда и сюда денег. Судьбу его лаборатории Отто не знал. Я сформулировала оба свои вопроса – про верблюда и про мирт, и он пообещал мне спросить компаньона, с которым должен был встретиться на следующей неделе в Швейцарии. Какие-то банковские дела.

В ожидании ответа биолога и встречи с детективом, я ответила Рошелю очень нейтрально: чувствую себя хорошо, запах, скорее всего, нравится, но для уверенности схожу в ботанический сад и понюхаю. Фотография чудесная и висит у меня над столом. А предстоящая встреча меня уже заранее радует.

С детективом я встретилась через пару дней, но толку от этого было мало. Он оказался совсем не похож ни на почтенного Шерлока Холмса, ни на любителя молока и прекрасных дам Арчи Гудвина, ни на драчливых и полупьяных частных детективов из других американских книжек. Лицо его было совершенно неподвижным, даже глаза – просто маска какая-то. За этой маской на полных оборотах работал компьютер, который просчитывал неведомые мне варианты неизвестно чего и пытался сделать вывод – стоит ли за моими словами некое настоящее дело или я просто сумасшедшая. Тому, что я пишу книгу, он не поверил. Тому, что мой вопрос является чисто теоретическим – тоже. Похоже было, что с его точки зрения у нормального человека все вопросы - практические. А меня внезапно развеселила мысль о том, что большая часть прочитанных мною американских детективных романов так и начинается – дама (как правило, в «мини» и на шпильках) приходит к детективу в бюро, садится в кресло, картинно закидывает ногу на ногу, заявляет, что вопрос её – чисто теоретический и иногда успевает ещё добавить, что интересует он, собственно, даже не её, а её подружку. Стрельба и погоня начинаются практически сразу же после упоминания подружки. Интересно, начнётся ли стрельба после того, как я упомяну свою героиню? Она мне точно подружка.

Эх, зря я «мини» не надела. Или хотя бы шпильки. Стрельба не началась, и ничто другое тоже не началось. Я рассказала эпизод из книги и описала проблемы героини со сном и явью, для решения которых ей следовало сделать биологический анализ нескольких волосков и нескольких засушенных растений. Его внутренний копьютер констатировал однозначно: «сумасшедшая». Он кратко объяснил мне, что такие вопросы можно, вероятно, решить в институте судебной медицины, и привстал со стула, давая понять, что время моё истекло. Где находится институт, он не знал, поскольку сам с подобными проблемами не сталкивался. Узнать можно в суде. Естественно, придётся платить. Я немедленно спросила, сколько, и будет ли такое заключение принято судом однозначно или понадобится независимо от него ещё и заключение эксперта. Если предположить, что дело всё-таки дойдёт до суда и противная сторона будет заключение оспаривать. Тут детектив снова сел, и компьютер его опять зажужжал, так как употребляла я, иностранка, очень специальные судебные термины, с которыми не всякий австриец знаком. Это показывало известную подготовку и давало надежды на то, что какое-то настоящее дело всё же имеется. Так и не прийдя ни к какому выводу, детектив ответил, что если институт даст стопроцентное заключение, то эксперты не понадобятся. Если же останется возможность для сомнений, то без них не обойтись. На сём мы и расстались. Весь разговор занял минут пять.

Вернувшись домой, я забралась в интернет. Институт судебной медицины. Имеется в Зальцбурге. Отделение в Линце. Профессора и доктора. Телефоны. Выберем, например, вот этого. Хорошо поставленный лекторский голос очень вежливо поинтересовался моей проблемой. Я снова заявила, что она – чисто теоретическая, и неуверенно спросила, не найдётся ли у него минут десять на её обсуждение. Он весело засмеялся и ответил, что на обсуждение теоретических проблем у него имеется, собственно, вся его жизнь, и что я смело могу задать свой вопрос. А сколько минут нам на это понадобится, мы узнаем, когда его, вопрос, детально обсудим. Ах, юные университетские годы, прямо первой любовью повеяло... В том смысле, что язык этот был мне родной и отношение к теоретическим вопросам – тоже.

На обсуждение нам понадобилось всего минут сорок, пару раз за это время он честно признался, что здесь мы уже дошли до границ его компетенции и что он может только делать предположения. При этом обсуждали мы с ним одного верблюда. Что же касается мирта, то его следовало обсуждать с другим профессором, ботаником, телефон которого я немедленно и получила.

Про верблюда я узнала вкратце следующее. В Линце можно провести микроскопическое исследование волоса. Каковое устанавливает морфологическое сходство полученного материала, т.е. волоска, с родом верблюдовых. Лама принадлежит к тому же роду, т.е. этим анализом верблюда от ламы не отличить. Я даже не стала спрашивать, во что мне обошёлся бы такой анализ, поскольку толку в нём не видела вовсе. Если же я желала отличить ламу от верблюда, то мне было не обойтись без ДНК-анализа. Но можно ли с его помощью отличить одногорбого верблюда от двугорбого мой собеседник точно не знал. Скорее всего, да. В любом случае, его метод был микроскопический. Насчёт ДНК-анализа следовало звонить в Зальцбург.

Вопрос же о том, можно ли по волоску определить, попал ли он ко мне от живого верблюда или с верблюжьего пальто, привёл профессора в полное недоумение. Кажется, ему не приходило в голову, что может быть разница. Я кратко рассказала ему о том, какую химическую и тепловую обработку проходит шерсть овцы (про верблюда я просто не знаю) перед тем, как из неё делают нитки. Он немного подумал и признался, что даже предположить не может, кто и где такой анализ был бы в состоянии сделать. Разве что в ФБР, весело посмеялись мы.

На прощание господин профессор ещё добавил, что если бы я имела ввиду конкретного верблюда, то сравнив взятые у него волоски с имеющимися у меня, можно было бы сделать стопроцентное утверждение о том, принадлежат ли мои этому конкретному верблюду или нет. Милый Вы мой профессор, да если бы у меня этот конкретный верблюд был, то и вопроса бы не было...

Оставалось звонить в Зальцбург, ботанику. Или?

Я задумалась. Ну что он может мне сказать?! Все так называемые научные доказательства являются на самом деле таким же актом веры, как и ненаучные чудеса. Мне ли, с моей научной выучкой, этого не знать? Возьмём, к примеру, фотографию. Несколько десятков лет являлась она в суде безусловным вещественным - читай «научным» - доказательством. А теперь? С помощью компьютера можно по пикселям изменить картинку так, что никто концов не найдёт – стереть одно лицо или вставить другое, тени от предметов и направление луча света подправить, превратив таким образом утро в вечер, и ещё много чего другого.

А отпечатки пальцев? Столько лет все были уверены, что дадены они человеку раз и навсегда, никогда не меняются и однозначно его, этого человека, описывают. А что оказалось? Ещё как меняются! И причина тому очень простая и логичная – кожа человека с годами жизни теряет эластичность и покрывается морщинами. Факт хотя и печальный, но широко известный, и давно уже никого не удивляет. Просто до недавнего времени никто не задумывался, что к коже на кончиках пальцев это тоже относится. Кусочки кожи между дактилоскопическими линиями обвисают и образуют складки, которые при взятии отпечатков пальцев не только образуют на рисунке дополнительные линии, но и могут изменить форму старых – так же, как превращаются с годами милые овальные личики юных красоток в вытянувшиеся морщинистые физиономии с обвислыми щеками...

Учёные, понятное дело, немедленно засучили рукава – поскольку природа тех и других линий разная, то наверняка можно научиться их различать. Например, в одних из них есть потовые железы, а в других нет. Положим, научатся они эти линии различать. Меняет ли это что-нибудь по существу? Гарантирует ли это, что через пять или пятьдесят или тысячу лет не обнаружится ещё какой-нибудь фактор, который сведёт на нет всю «научную» силу этого доказательсва? Конечно, нет. Я вспомнила Ицку с его определением доказательства: доказательство есть процесс передачи уверенности от человека, который ею обладает, человеку, который готов её воспринять. Умри, лучше не скажешь.

Звонить ботанику я не стала, а вместо этого отправилась в ботанический сад нюхать мирт. Последний раз мы были там с Петькой 1го апреля 1999 года. Получив в полиции наши первые в жизни австрийские паспорта и превратившись, таким образом, в полноправных австрийских граждан, мы решили отпраздновать это знаменательное событие походом в ботанический сад. Идея принадлежала моему сыну. Запомнила я от того похода только обилие душистых цветов и семейство черепах - одна большая и пять или шесть маленьких - радовавшееся жизни в небольшом прудике с совсем уже игрушечным островком и ведущим к нему мостиком. Мы радовались жизни, наблюдая за ними.

Черепах я на этот раз не увидела, цветов стало ещё больше, а вот мирта в ботаническом саду не оказалось. Зато я прослушала интересную лекцию из жизни тюльпанов, которые как раз были в цвету. Оказалось, что привезены они были из Азии в Европу довольно поздно, в середине шестнадцатого века, де Бусбеком, австрийским посланником в Константинополе. Когда же в 1593 году придворный ботаник Каролус Клузиус зачем-то решил переехать из весёлой Вены в вечно дождливую и оттого унылую Голландию, в Лейден, он прихватил с собой несколько луковиц тюльпанов. Для увеселения духа. Унылые голландцы возвеселились духом вместе с господином Клузиусом и немедленно превратили тюльпаны в свой национальный символ, причём особенно публике пришлись по нраву двуцветные, так называемые «пламенные» тюльпаны, получившие такую окраску в результате какого-то вирусного заболевания.

Тут мысли мои отвлеклись от рассказа экскурсовода. Слово «вирус» вызвало почему-то в памяти скандальную историю про генетически изменённую то ли пшеницу, то ли кукурузу, запрещённую к ввозу в Австрию. А потом я ещё вспомнила прочитанную где-то в интернете историю о том, что американским учёным удалось ввести в помидор ген скорпиона, и теперь никакие вредители этих помидоров не едят. Шутка, наверное. Или нет? И что показал бы ДНК-анализ такого помидора? А может, американцы потому такие агрессивные, что помидоров своих много едят?

Пока я размышляла про помидоры, скорпионов и генную инженерию, экскурсия незаметно окончилась, и я отправилась домой. Некоторым образом, все эти модные нынче манипуляции с генами убили у меня всякую веру в ДНК-анализ. А ведь это тоже вопрос веры. Кто из нормальных людей видел когда-нибудь эти ДНК? Кто может проверить, что они действительно однозначно описывают, скажем, человека или вид растения? Отпечатки пальцев тоже описывали... Нас просто приучили с детства верить в науку, как в средние века приучали верить в религию.

Разница тут, конечно, не только в слове, но и в методологии. Научное объяснение требует какого-нибудь закона природы: камень падает на землю в силу закона всемирного тяготения Ньютона, а вода из наполненной водой ванны, если в неё лечь, выливается на пол по закону Архимеда. Религиозное объяснение выглядит проще, так как на все случаи жизни есть один закон – проявление воли Божьей. При этом именно для человека с большой научной выучкой в некоторый момент становится совершенно очевидным, что без так называемой гипотезы о существовании Бога просто не обойтись. Любой «научный» закон имеет ограничения – область применения, вне которой он не действует. Кроме того, научных законов много и постоянно появляются новые. А идеальная цель любого учёного – найти всеобщий закон описания всего. Вот и приходит он к Богу. А куда же ещё? Важность науки всё это, разумеется, не отменяет. Сумел человек какие-то скрытые от простых глаз механизмы действия этого мира понять и описать – вот и хорошо. Можно электричество повсюду провести или с человеком, находящимся на другой стороне земного шара, поговорить. Просто место науки в человеческой жизни нужно правильно оценивать.

Есть между наукой и религией ещё одна, гораздо более существенная разница. В отличии от религии, наука отвечает только на вопрос «как?» и даже не пытается поставить перед собой вопрос «зачем?»

«А вопрос-то интересный», - подумала я и легла спать.


Глава 14. Ave Maria
Где это я?

С недоумением оглядевшись по сторонам, я увидела, что стою перед зелёной деревянной калиткой. Слева от неё находились большие ворота, на которых висел замок. Забор тоже был деревянный, недавно покрашенный, и в верхней части каждой штакетины было вырезано сквозное отверстие в виде ромба с вогнутыми внутрь сторонами. Красиво! За забором виднелся большой сад, а в глубине его стоял высокий каменный двухэтажный дом, через широкие низкие окна первого этажа которого можно было выйти прямо в сад. Слева от дома находились ещё какие-то строения. В саду перед домом играли дети. Девочка лет четырёх качалась на качелях, а мальчики играли в футбол: один стоял между двумя молодыми яблонями, импровизированными воротами, а двое других передавали друг другу мяч, время от времени с весёлым уханьем посылая его в ворота. Впрочем, попасть по мячу малышам удавалось не всегда. Вратарь весело ухмылялся. Ему было на вид лет пять или шесть – явно больше, чем другим игрокам. На лавочке рядом с качелями сидела нянька, покачивающая стоящую перед ней деревянную люльку, украшенную большим розовым бантом.

По-южному палило солнце, стрекотали кузнечики, пахло горячим песком, сухой травой и морем, которое было совсем неподалёку. Если пройти до конца забора направо, потом взять немного влево и идти наискось через поросший бурьяном и полынью пустырь, который постепенно переходил в дикий песчаный берег, то выйдешь прямо к морю. Там ещё сильно пахло рыбой. А само место называлось Лиман. Откуда я всё это знаю? Потом разберёмся.

Я открыла калитку и по вымощенной камнем дорожке пошла к дому. Около самого дома дорожка разветвлялась на две части - одна вела к высокой резной двери из тёмного полированного дерева, к правой притолоке которой, в верхней её части, была прикреплена узкая деревянная коробочка с каким-то узором. Или с буквами? Я не могла разглядеть. Другая часть дорожки поворачивала направо, к большой веранде. На веранде за длинным столом светлого дерева сидела женщина лет тридцати, с густыми длинными иссиня чёрными волосами, заплетёнными в косу и заколотыми в узел на затылке. Она шила. Это была Мария, моя прабабка. Подняв глаза от шитья, она сказала спокойно:

- Наконец-то я тебя дождалась.
- Разве тебя не расстреляли в Полтаве?!
- Конечно, расстреляли. Но до этого ещё далеко... А пока заходи, поговорим. Ты плохо выглядишь, а тебе замуж выходить.
- Да какая из меня невеста?!
- То-то и оно, что никакая. Тебе помощь нужна. Заходи.

Я поднялась по ступенькам веранды и подошла к столу. То, что я издали приняла за длинную иглу, оказалось коротким крючком для вязания, на коленях у неё лежал клубок шерсти, а на столе перед ней - та самая длинная рубашка, которая была на Рошеле в пустыне. По крайней мере, так мне сначала показалось. Приглядевшись получше, я увидела, что это был просто прямоугольный кусок светлой ткани с синими полосками. По трём углам прямоугольника уже были пришиты вязаные шнурки с какими-то несимметрично расположенными на них узелками, а Мария как раз вывязывала четвёртый шнурок. Что бы это такое могло быть?

Увидев моё недоумение, Мария усмехнулась - чему вас только там учат? – и объяснила, что это обычная шаль, которой покрывает себя мужчина во время молитвы. А узелки и то ли расстояния между ними, то ли количество завитков между узелками шнурка кодировали буквы алфавита. Как именно, я не совсем поняла, так как этого алфавита не знала. А жаль.

Мария между тем отложила шитьё и разглядывала меня довольно критически. Послюнив палец, она провела им по моей руке и зачем-то облизала его. Потом вдруг резким движением вырвала у меня с головы один волосок, понюхала его, разорвала на две части и сердито покачала головой. «Совсем не следишь за собой», - сказала она. «Что ты делаешь с кожей?» Я вынула из сумочки крем для рук, который постоянно ношу с собой, и показала ей. «Из чего это сделано?» Я принялась было читать состав – пропилен гликоль, стеариновая кислота, гидролизованный эластин... – но остановилась и сказала только, что крем дорогой и что косметическая фирма считается одной из лучших в мире.

- Ты знаешь, что все эти слова означают?
- Нет.
- А в рот ты тоже что ни попадя тащишь?

Интересная постановка вопроса. Очень. Теперь я больше молчала и слушала. Мы прошли на кухню и из неё – в другое помещение, отделённое от кухни занавеской. Там стояла небольшая ванна на ножках, а над ней сбоку, на прибитой к стене подставке, была укреплена обычная деревянная бочка с краном. Прибита подставка была, собственно, не к стене, а к полозьям, по которым с помощью довольно простой системы блоков и верёвок бочку можно было поднимать или опускать до самого пола. Мария открыла кран и вода полилась в ванну. Из баловства я подставила руку под струю, и брызги полетели мне прямо в лицо. Вода была солёной. Оказалось, что развозит её по домам каждое утро крестьянин, набирая прямо из моря, за что и получает свои три копейки серебром с бочки.

Мария начала что-то готовить – поставила на горячую печь чугунный чайник, вскипятила воду, достала с открытой полки банку с длинными узкими сухими листьями, насыпала их в стакан, залила кипятком и закрыла стакан блюдцем. Затем открыла полку, на которой стояли коробки с пряностями и несколько банок из тёмного стекла с какими-то густыми тягучими жидкостями. Поглядев сначала на банки, потом на меня, она что-то пробормотала, приняла решение и достала одну из них. Открыв банку, она дала её мне понюхать. Это было масло из грецких орехов, и запах мне понравился. Мария вылила две столовые ложки масла в ванну и размешала воду рукой. Потом приподняла блюдце со стакана, понюхала настой, заявила, что он ещё не готов и что с ванной придётся обождать. Я спросила, что это за листья, и услышала в ответ, что это мирт.

Пока листья настаивались, мы болтали. Меня, конечно, очень интересовало, как это мы с ней вообще можем общаться. И почему это путешествие во времени её не удивляет? Оказалось, что дело тут вовсе не в путешествии по времени, а в самом понятии времени, каковое на самом деле является только удобным способом описания жизни. Как резиновая лента, которая растягивается и таким образом показывает нашу силу. Два человека, обладающие совсем разными силами, могут растянуть одну и ту же ленту так, чтобы руки их оказались в одном месте, хотя одному придётся тянуть изо всех сил, а другой даже не заметит напряжения. Конечно, многим может и всех их сил не хватить. Объяснения её звучали очень логично и напомнили мне давно забытое увлечение моей юности основами математики – в голове моей завертелась в танце актуальная бесконечность в обнимку с Гильбертом и Колмогоровым, а хихикал над ними стоящий сбоку Станислав Лем. Надо будет всё это обязательно потом записать. Главное, не забыть.

Ещё было очень смешно, когда я пыталась объяснить ей какие-нибудь реалии своего мира. Например, что такое электрическая плита, она так и не поняла. Ладно, придёт ко мне в гости – увидит. Ещё я долго на могла растолковать ей, что такое пилинг, и зачем он нужен, и как трудно выбрать подходящий для твоей кожи – то она краснеет, то она облезает. А когда, наконец, объяснила, то услышала в ответ недоумённое: «Чем вам там мёд с солью не нравится? Для жирной кожи добавь воды немного, только и всего». Я решила обязательно попробовать – вреда от такого пилинга уж во всяком случае никакого быть не могло! Проблемы с волосами она тоже не видела – по её словам выходило, что нужно замесить пасту из нескольких острых пряностей на каком-нибудь растительном масле и намазать голову. Всё и пройдёт. Для примера она смешала мне немного какой-то сухой травы, карри, добавила молотый кофе и заварила смесь кипятком, так что она превратилась в пасту. Затем добавила несколько капель касторового масла и велела намазать голову. Я послушно намазала. А Мария капнула ещё пару капель касторки на уголок льняной салфетки и велела мне смазать ресницы. Лучше расти будут.

Я рассказала про мои постоянные проблемы с кожей рук, особенно во время готовки. Чтобы крем не попал в очередное блюдо, я его смываю, потом замешиваю, к примеру, тесто и немедленно опять смазываю руки кремом. Тут оказывается, что сваренная для салата курица успела остыть, и её пора резать. Опять смываю крем, режу курицу и всё, что положено к ней, а затем немедленно хватаюсь за крем, поскольку кожу уже опять стянуло. Мария засмеялась и сказала, что у неё вообще в жизни никогда никакого крема для рук не было, а использует она всегда то же самое масло или жир, что и для готовки. Например, тесто со сливочным маслом – намажь немного масла на руки. Салат из курицы с оливковым маслом – капни несколько капель на ладонь и разотри. Решение было настолько простым и очевидным, что я поразилась - как же я сама не догадалась?!

Мария опять приподняла блюдце со стакана, понюхала настой и решила, что он готов. Отжав его через тряпку в ванну, она сказала, что я должна в неё лечь. Раздевшись, я легла в воду. Пахла вода замечательно. Тонкая масляная плёнка на её поверхности разбилась, когда я ложилась в воду, и проведя под водой рукой по своему телу, я убедилась, что вся покрыта маслом. Мария отметила, что не вся – лицо и часть волос остались снаружи, так что нужно время от времени задерживать дыхание и погружаться в воду полностью. Что я трижды с удовольствием и проделала.

Это не мешало мне концентрироваться на том, что она говорила. Скорее наоборот. Она рассказывала удивительные вещи. Например, с её точки зрения не было никакой разницы между красотой и здоровьем. Уход за телом был так же важен, как и уход за душой, так что принятие ванны становилось столь же неотъемлемой частью служения Богу, как и молитва. Собственно, оно являлось частью утренней молитвы, поскольку день встречать человеку полагается не только с чистыми мыслями, но и с чистым телом. При этом разницы между уходом за телом изнутри и снаружи не было. Если что-то можешь съесть или выпить, то этим можно и снаружи намазаться. А нет, так нет. Меня вдруг передёрнуло – я вспомнила, что читала где-то, что эластин добывается из дохлых крыс и кроликов...

Ещё она утверждала, что существует пять или шесть очень простых средств – соль, молоко, мёд, ещё что-то – с помощью которых человек может прожить здоровым и бодрым уж по крайней мере 120 лет. Хороши эти простые средства тем, что где бы человек не оказался, в какую бы часть света его не занесло – на них всегда можно положиться. Если я правильно поняла, речь шла о следующем. Розовое масло из крымских роз обладает полезным действием, а из голландских парниковых – нет. Чеснок же всегда полезен, независимо от того, где он вырос. При этом оказывалось, что всё это имеет самое непосредственное отношение к звезде Давида. Какое именно, я не поняла, но услышанные слова запомнила. Потом подумаю.

Идея же положить в основу оздоровительно-косметической системы 5-6 основных элементов, которые по мере надобности дополнять известными региональными добавками, показалась мне очень интересной. Я попросила Марию что-нибудь приготовить, чтобы я могла поучиться. Сначала она приготовила дневной крем с зелёным чаем и камфарой, основой которого было сливочное масло. Крем оказался очень нежным, легко впитывался и придавал коже ощущение свежести и упругости. Чтобы убрать мешки под глазами, понадобились только петрушка и сметана. Тоник для кожи состоял из воды, соли и молока. Пилинг, как я уже знала, состоял из соли, мёда и – при необходимости - воды. Меня очень удивляло, что соль оказалась такой полезной – стандартная нынешняя точка зрения такова, что от соли нужно держаться подальше: и воду в организме задерживает, и на костях откладывается, и ещё что-то плохое делает... Чеснок в самых разных видах – от свежевыжытого сока до мякоти предварительно отваренного чеснока – оказывался скорее лекарством, чем косметикой: с его помощью можно было, например, сводить бородавки. Впрочем, как я уже сказала, разницы между косметическим и лечебным средством она не видела.

Ну хорошо, а парфюмерия что такое? Или духи тоже имеют лечебные свойства? Оказалось, что имеют. И так много, что в своё время молодой женщине разрешено было десятую часть своего приданного на душистые масла тратить. А Естер, оказывается, описывает в своей книге, как её несколько месяцев подряд каждый день маслом мирры, а потом ещё какими-то бальзамами смазывали, прежде чем первый раз к мужу в спальню привести. И читала ли я вообще Библию? Я пристыженно замолчала.

Мария тем временем говорила о том, что роль женщины во всех этих телесных делах совершенно особенная. Мужчина изучает священные тексты, а женщина – тело, которое тоже священно, так как является образом и подобием Божьим. Вместе же они создают уравновешенную пару, в которой всего поровну. А тот факт, что женщина ещё и детей рожает, дает ей уникальную возможность изучить все стадии развития человеческого тела, ещё до его появления на свет Божий, и помогать ему, телу, быть в хорошей форме.

- А чтобы рожать здоровых детей, нужно и самой иметь не только здоровую душу, но и здоровое тело.
- Старая я уже, детей рожать...
- Сара в 90 лет родила.
- Это только в Библии так написано!
- А где ещё должно быть написано?

Я не нашлась, что ответить.

Тут, кстати, подошло время выходить из ванны. Встав на пол, я вытерлась полотенцем и с интересом провела рукой по коже. Кожа была нежной, гладкой, никакого желания смыть соль или следы масла не было – было полное ощущение здоровой ухоженной кожи, уже получившей после ванны дорогостоящий комплект положенных нынче косметической наукой кремов, пилингов, молочка и проч. Пахла кожа как в детстве, когда играешь в саду, в тени ореховых деревьев, после утра, проведенного на берегу моря. Здорово!

Мария вдруг подошла к окну веранды, прислушалась к чему-то, потом резко повернулась ко мне и сказала чужим хрипловатым голосом: «Засиделись мы с тобой, а уже октябрь на дворе. Беги. Быстро!» - и подтолкнула меня к ступенькам.

Я выглянула во двор и увидела, что дети и нянька исчезли, солнце было уже не жарким, а просто тёплым, как бывает на юге в начале осени, а ворота - широко распахнуты. Какой-то человек на лошади в незнакомом сине-зелёного цвета мундире как раз въезжал во двор. Двое других, тоже в форме, втаскивали во двор за ноги человека в чёрном костюме, голова его беспомощно моталась по земле. Он стонал. Деревянная коробка с двери была сбита и валялась на крыльце, из неё выпала какая-то бумага. Рядом лежала чёрная мужская шляпа, смятая в бесформенный блин. С улицы доносились какие-то крики и женский плач. Пахло гарью и дымом.

Бежать можно было только за дом. Скатившись по перилам, я обогнула веранду и уже почти скрылась за домом, как всадник увидел меня. С криком – «Ещё одна жидовка!» - он спрыгнул с коня и погнался за мной. Спасла меня сабля, висевшая у него на поясе. Когда он заворачивал за угол дома, она запуталась у него в ногах, и он споткнулся. Я успела добежать до невысокого забора и уже почти перелезла через него, только правая нога была ещё по эту сторону. Преследователь мой ухватился было за неё рукой, но рука соскользнула – нога была ещё немного влажной после ванны. Подтянув ногу, я свалилась в беспамятстве на какие-то камни, лежащие по другую сторону забора.

Когда звон в голове немного утих, я открыла глаза.

Лежала я в кровати, у себя дома, на Туммельплац. Будильник показывал 4:11. Интересно, дня или ночи? Голова раскалывалась от боли. С трудом встав, я поплелась на кухню за таблеткой. Кухонные часы показывали 7:40, Петьки дома не было, равно как и его школьного рюкзака. Значит, утро, а в моём будильнике нужно просто сменить батарейку. После второй таблетки головная боль немного притупилась и я отправилась на работу.

Это был мой последний рабочий день, и я должна была «почистить» компьютер – сохранить все рабочие файлы на сеть и стереть или перенести на дискеты свои собственные, ненужные будущему новому пользователю моего компьютера. А кроме того, освободить рабочий стол и собрать мои книги и горшки с цветами.

Ничего я не собрала. Таблетки помогли совсем немного, и за те полчаса, что я ехала на работу, голова разболелась с прежней силой, а кроме того начались головокружение и тошнота. Примерно через час до меня, наконец, дошло, что без врача не обойтись. Я отправилась к своему домашнему врачу, но до него тоже не доехала – не могла вынести тряски трамвая и просто вышла на какой-то остановке. Простояв несколько минут с закрытыми глазами, я открыла их, в надежде увидеть какую-нибудь лавочку и сесть. Увидела я вход в Unfallkrankenhaus (больница для пострадавших от несчастных случаев), находившийся метрах в двухстах от остановки. Собравшись с силами, я прошла ещё двести метров и вошла в здание. На этом силы мои иссякли окончательно, и я просто встала у стены, держась за неё обеими руками.

Что было потом, я плохо помню. Кто-то посадил меня на больничную коляску и куда-то повёз, кто-то спрашивал номер моей страховки, и я даже нашла в сумочке карточку с номером. Помнится, я просила что-нибудь обезболивающее, а седой врач, маленького роста, с печальными глазами и в зелёной врачебной шапочке, необычайно похожий на доброго лесного гномика, объяснял мне, что сначала следует установить диагноз, а уж потом соображать, какие таблетки принимать. Ещё пришлось отвечать на массу каких-то бессмысленных вопросов: не ударялась ли я головой, находясь, к примеру, в состоянии алкогольного опьянения? Не бил ли меня скалкой по голове, скажем, муж или любовник? Мои ответы – алкоголя не употребляю, ни мужа, ни любовника не имею, проснулась утром в своей кровати с головной болью - привели врачей в полное замешательство. Все признаки указывали на лёгкое сотрясение мозга. Только удара не было.

Тут одному из врачей пришла в голову новая идея, и меня опять куда-то повезли. Оказалось, делать компьютерную томографию головы. Потом, полулёжа в своей коляске, я ожидала результатов томографии и дождалась – другой врач, молодой и черноволосый, почему-то сердито сообщил мне, что никакой опухоли у меня не обнаружено. На что я только и ответила: «Слава Богу!»

Таким образом, единственным, что у меня оказалось не в порядке, было давление – 175/95 вместо обычных 110/60. Выдав мне каких-то мятных каплей и объяснив, что здесь мне больше ничем помочь не могут, врач вызвал машину «Скорой помощи», и меня отвезли в больницу с большим неврологическим отделением.

Потом я сидела в приёмном покое, всё в той же коляске, и ждала своей очереди. Головная боль немного притупилась, и я начала рассматривать своих собратьев по несчастью. В приёмном покое находилось ещё пять или шесть колясок, все с пожилыми дамами. У одной тряслась рука, у другой – всё тело. Одна тихо плакала. Одна, очень элегантная, с великолепно уложенными густыми полуседыми волосами, сердито осматривалась по сторонам. Всех привезли «скорые», и санитары сидели тут же, дожидаясь, пока привезённого ими больного зарегистрируют и отвезут к врачам. Оказалось, что «скорые» бывают двух типов – от «Добрых самаритян» и от «Красного креста». Отличались они, насколько я поняла, только цветом униформы санитаров. На одних она была красно-оранжевая, а на других – серебряная.

Серебряный санитар тихонько спросил о чём-то элегантную даму с причёской. Громким, уверенным и культивированным голосом она ответила ему, что никаких сведений о себе инопланетянам она давать не собирается. И что если они, инопланетяне, имеют намерение свести её в могилу, то делать это им придётся без её помощи. Я опешила. На вид ей было лет 65, не больше, и выглядела она совершенно нормальной. В приёмном покое тем временем завязался весёлый разговор. Санитары – молодые ребята, выбравшие эту работу вместо службы в армии – пытались выяснить у дамы, кто именно из них является инопланетянином, а кто – нет. Всё оказалось очень просто. Инопланетянами являлись серебряные санитары, что дама очень логично объясняла со ссылками на газеты и телевидение, путая, правда, инопланетян с космонавтами. Другие больные в разговор не вмешивались.

Потом пришла медсестра и повезла даму в отделение. Я заметила, что жаль в таком ещё совсем не старом возрасте оказаться в подобном состоянии. Медсестра улыбнулась и ответила, что даме 101 год. Тут уже заговорили все сидящие в колясках женщины, обсуждая главным образом вопрос о том, как ей удаётся так хорошо выглядеть в столь почтенном возрасте. Меня особенно поразили её волосы – по контрасту с моими, прежде составлявшими предмет моей гордости, но последнее время на глазах становившимися тонкими, ломкими и выказывающими явную тенденцию к выпаданию. Врач, выписывавший непомогавшие мне лекарства и притирки, утверждал, что дело это возрастное. Какое же оно возрастное, когда я и половину того времени ещё не прожила, что эта дама?!

Потом подошла моя очередь, мои данные внесли в компьютер, а моё бренное тело повезли к очередному врачу. Очередной врач, с которым у нас оказались общие знакомые в лице моего бывшего мужа и хирурга, купившего в своё время нашу врачебную программу, проявил ко мне особенное внимание и минут тридцать выяснял все мои жизненные обстоятельства, упирая больше на выяснение того, не слишком ли много стресса в моей жизни, и не нуждаюсь ли я в отпуске, и нет ли у меня каких-нибудь особенных проблем. Оглядев мысленным взором свои жизненные обстоятельства, я твёрдо заявила ему, что проблем нет и что более счастливого периода в жизни у меня, кажется, ещё не было.

Собеседник мой произнёс тем не менее, очевидно, заранее заготовленную речь о том, что стресса в жизни должно быть поменьше и что нужно вести здоровый образ жизни. А внезапные необъяснённые прыжки давления науке известны, приходят с возрастом (ох уж эти мне возрастные объяснения всего!) и лекарства от них имеются. Нужно только купить прибор для измерения давления и измерять его регулярно недели три подряд – чтобы узнать, держится ли высокое давление только пару часов или по нескольку дней. Для каждой ситуации существуют свои лекарства. Пока он всё это объяснял, медсестра установила мне капельницу, под которой я и просидела более двух часов.

Минут через сорок боль, наконец, ушла. Остался туман, из которого выплывали какие-то странные образы неизвестного мне дома в большом саду, и стрекотания кузнечиков, и конского ржания, и человеческих стонов... Я внезапно всё вспомнила – и Марию, и всадника, и своё падение. Ага! Так удар всё-таки был! А они мне тут про возрастные изменения толкуют! Я поискала глазами врача, чтобы немедленно объяснить ему, в чём дело, но тут же опомнилась. Что я ему скажу? Что я видела сон, в котором упала с забора, и от этого у меня случилось сотрясение мозга?

Я мысленно представила себе ставшие немедленно очень участливыми и одновременно настороженными глаза врача, вкрадчивым голосом задающего следующий вопрос. И давно Вы такие сны видите? Расскажите об этом подробней... И я рассказываю - про мирт, про верблюда, и про свой поход к частному детективу. Хорошо ещё, если в этой больнице оставят. А то ведь и прямо в психушку отправить могут. Нужно мне это? Тем более, что сотрясение мозга – странная болезнь. Лекарств против неё нет, можно только отлежаться в тишине и надеяться, что никаких последствий не останется.

Одно последствие, впрочем, всегда остаётся. Чем бы и когда бы на протяжении жизни человек впоследствии не заболел, один из стандартных вопросов современного врача – не было ли у Вас когда-нибудь сотрясения мозга? Ну хотя бы лёгкого? И если было – то является оно почти столь же всеохватывающим объяснением разнообразных неизвестных пока медицине человеческих проблем, как и возрастные изменения. Короче говоря, ничего я врачу не рассказала, а просто сидела, разглядывая банку с физиологическим раствором – это, собственно, просто вода с солью в той самой пропорции, в которой она содержится в человеческой крови – укреплённую в верхней части капельницы. И тут соль. Какая же она вредная, если её всем колют?

Вернувшись домой, я легла спать. Следующие два дня я спала или читала, лёжа в постели, а ещё много размышляла про Марию и её советы, и записала вкратце всё, что ещё не успела забыть. На четвёртый день утром, почувствовав себя уже довольно бодро, я поехала на работу, наводить порядок со своим компьютером. Оказалось, что компьютер уже забрали. Вот и хорошо. Я собрала книги и горшки с цветами в большую картонную коробку, позвонила Отто и он отвёз меня домой.

По всему выходило, что наводить порядок мне следовало не с компьютером, а с самой собой. Вспомнив несколько основных рецептов, услышанных от Марии, я принялась за дело. Сначала выписала на бумажку русские названия трав и нескольких других веществ, например, камфору и ланолин. Потом нашла в биологическом энциклопедическом словаре их латинские названия, а затем в интернете – немецкий перевод.

Записав, как водится, все нужные слова на обратной стороне старого конверта, я отправилась в аптеку.


Глава 15. Harmonia praestabilita
Купив в аптеке всё, что можно, я прошлась по продуктовым магазинам, зашла на рынок и докупила остальное: морскую соль, несколько разных растительных масел, пряные южные травы, мёд и ещё разные разности.

Следующие три недели, пролетевшие во мгновение ока, я провела между кухней, ванной и зеркалом. Я готовила разные кремы и измазывала себя ими с ног до головы, я перепробовала ванны с полудюжиной различных масел и двумя десятками трав или их сочетаний, я принимала витамин Е внутрь и добавляла его в кремы, смазывала шею рыбьим жиром, а ресницы – касторовым маслом, пила пивные дрожжи и чистила кожу мёдом с солью, делала шампуни для волос, маски для ресниц и ногтей... Точных дозировок я не знала, да и химических весов у меня тоже нет, так что готовила на глазок. Более сложные смеси я составляла при помощи интернета. Идея была очень простая – если удаётся найти похожий рецепт на русском, английском и немецком языках, то будем считать состав устойчивым и попробуем. Разные языки обеспечивали различное происхождение рецепта, а в качестве критерия «похожести» я взяла следующий. Если из пяти-шести компонентов рецепта отсутствует только один, и содержание соответствующих компонентов в разных рецептах отличается не более, чем вдвое, будем считать рецепты похожими.

Каждый поход к зеркалу превратился в настоящее приключение – я никогда не знала, что меня ожидает. Неожиданно исчезла глубокая круговая морщина у основания шеи, имевшаяся у меня уже по крайней мере лет десять, как показывали старые фотографии. Ярко-оранжевый крем, сделанный на основе неочищенного пальмового масла и предназначавшийся, кроме всего прочего, для придания коже приятного загорелого оттенка, почему-то заметно отбелил её. А однажды, проснувшись утром, я почувствовала, что мне в глаз попал какой-то волосок. После нескольких неудачных попыток его вытащить, я подошла к зеркалу. Оказалось, что за ночь одна моя ресница очень выросла и была теперь длиной сантиметра два с половиной. Я позвала Петьку полюбоваться чудом природы. Он подёргал ресницу, убедился, что она действительно растёт, пожал плечами и заявил, что явление природы примечательное, но что отрезать её всё-таки придётся. Отрезала. А однажды вдруг оказалось, что мои глаза начали менять цвет. Раньше они были карие. Теперь же коричневый цвет – гораздо более интенсивный и яркий, чем раньше – находился только в небольшой окрестности зрачка. Большая же часть радужки сделалась почему-то светло-зелёной. Как интересно!..

Если же, подходя к зеркалу, я не видела никаких новых изменений, то всегда можно было просто расчесать волосы, ставшие опять густыми и красивыми. Я купила себе удивительной красоты деревянный гребень, сделанный где-то в Африке. Он был вырезан из цельного куска двуцветного дерева – и его длинные редкие зубья, и ручка в форме изящной лани, пощипывающей траву и глядящей на меня большим оранжевым глазом. Принеся гребень домой, я решила, что его следует ещё пропитать душистым маслом, чтобы он хорошо пахнул. Расчесывание волос превратилось в праздник.

В то утро, подойдя к зеркалу и не заметив ничего особенного в своём внешнем виде, я расчесалась и хотела уже положить гребень на место, но взглянув на него, вздрогнула от ужаса. Впервые за последние две с половиной недели в нём застряли два длинных волоска. Опять начинается! Всё зря было! Глаза мои мгновенно набухли от слёз и я, конечно, разревелась бы на весь Линц, если бы в дверь не позвонили. С гребнем в руках я открыла дверь, собираясь немедленно сорвать злость на непрошенном посетителе. На пороге стояла Мария. Увидев мою трагическую физиономию и гребень в руке, она мгновенно всё поняла и весело засмеялась. Я обиженно молчала.

- Ты когда последний раз маску для волос делала?
- Две с половиной недели назад. Первый раз. Он же и последний.
- А обедаешь ты тоже раз в две с половиной недели?

Тут уж и я рассмеялась. Я распахнула дверь пошире, она вошла. Вспомнив нашу последнюю встречу, я спросила её с опаской, как она себя чувствует. Она ответила, мол, Слава Богу, все живы. А детей удалось вовремя спрятать в подвал, объяснив им, что это игра такая, так что они ничего не узнали.

Я вспомнила рассказ моей бабушки, той самой малышки на качелях, об этом одесском октябре. Мария с няней спустили детей в подвал, вход в который находился в углу родительской спальни, и задвинули на крышку подвала большой тяжелый сундук с зимними одеялами и подушками. Убежать они не успели, и насиловали их в этой самой спальне, а крики доносились в подвал сквозь все стены и сундуки. Бабушка моя прижимала к себе младшую сестрёнку, чтобы та не плакала, а Иса, старший брат, очень увлечённо объяснял младшим устройство паровой машины. Малыши сидели, открыв рот, и больше ничего не видели и не слышали. Узнала я эту историю от своей бабушки, лет через семьдесят после случившегося. Рассказывала она спокойно, без слёз и закончила теми же словами, что и Мария сейчас: «Слава Богу, все живы остались». И помолчав, добавила: «А Иса потом стал университетским профессором в Америке, наверное, потому, что так хорошо объяснять умел».

Самое смешное, что это правда. Четверть века спустя после нашего разговора, наткнувшись в интернете на информацию про Ису, профессора экспериментальной физики, к тому времени уже давно покойного, я прочла, что «his teaching aids and ability for making skillful presentations of difficult subjects is so outstanding that it was featured a few years ago in a LIFE magazine article» (написано в 1965 году). Мысленно порадовавшись за него, я улыбнулась Марии, но говорить ничего не стала.

Мария тем временем с интересом осматривалась по сторонам. Некоторые из моих картин ей понравились, например, сделанные в модерном стиле «Музыканты» неизвестного мне художника, привезённые в прошлом году из Греции. Тисникаровского «Ворона» она высоко оценила, но добавила, что сама держать его дома не стала бы. Электрическая плита привела её в восторг, и она за пять минут научилась пользоваться конфорками и духовкой, доказав таким образом, что понимать природу электричества для этого совсем необязательно.

С интернетом было сложнее. Для простоты я сравнила компьютер с пишущей машинкой, которая может сохранять все введённые в неё тексты и печатать много копий. Интернет же оказался у нас большой системой письменных столов, расставленных случайным образом по всему земному шару. Клавиши клавиатуры были концами ниточек, которые эти столы связывали. И если нажать одни клавиши, то ниточки приведут тебя, например, к столам рецептами сладких пирогов. А если нажать другие – то получишь толкования библейских текстов. Интернет Марию заинтересовал и она начала говорить что-то непонятное про Парацельса, который исходил пешком по Европе почти 5.000 км в поисках народных медицинских рецептов, и про его завещание, и про красного льва, который должен будет появиться из Австрии, и про то, что я имею к этому льву самое непосредственное отношение. Какое именно, я не поняла. Поскольку мысли мои опять уплыли куда-то в юность, в университетские годы, когда мой сокурсник, сириец, как-то сказал мне, что все его соотечественники называют меня «магнум афат», что в переводе на русский язык означало примерно «сумасшедший лев». «Лев» происходил из-за моей рыжей гривы, а «сумасшедший» - из-за переполняющей меня в те времена энергии. Ходить спокойно я тогда не умела, только бегать, и многим казалось, что я умею находиться одновременно по крайней мере в трёх местах. Хорошо бы!

За размышлениями про льва я и не заметила, что Мария умолкла и несколько выжидательно посматривает на меня. Чего она ждёт? Теперь мы обе молчали. Внезапно я поняла. Да не затем она пришла ко мне, чтобы мою плиту разглядывать! Она же мне помочь хочет. Потому что я её правнучка. Потому что она меня любит. Просто так. Ни за что. Ни за мои школьные «пятёрки» или Петькины «единицы», ни за титулы, ни за работу.

Просто так.

Ни за что.

Я разревелась. Она гладила меня по голове, и говорила что-то утешительное, и даже ни о чём не спрашивала, поскольку я выкладывала ей всё сама. Про свою старую жизнь, и как она не удалась, и как я вырвалась из неё на свободу, и обрела, наконец, покой в своей измученной душе, а вот счастье всё не приходит и не приходит...

- Что ты понимаешь под словом «свобода»? Думаешь, убежала из клетки – и уже свободна? Можно начинать новую жизнь? А как жить свободно – ты знаешь? Если всю жизнь в клетке прожила? Когда мы из Египта убежали, ты думаешь, мы сразу свободно жить научились?! Да мы дни считали!
- Какие дни?
- Скажи, ты вообще где-нибудь училась?
- Десять лет в школе, пять лет в университете и три года в аспирантуре.
- Восемнадцать лет училась, а таких простых вещей не знаешь! Подумай немного головой своей – положим родилась ты в клетке и прожила в ней лет сорок. Плохо, конечно, неудобно, но плюсы тоже есть – знаешь, как выжить, где еды найти, куда лучше носа не показывать.

Она продолжала говорить, но я опять отвлеклась - вспомнила прочитанную однажды историю про эксперимент, поставленный какими-то биологами. Нескольких маленьких слонят посадили в большую клетку, в которой их и вырастили. Через несколько лет клетку убрали и животные оказались в большом вольере. Жить они, тем не менее, продолжали на том же маленьком пространстве, что и прежде, не выходя за несуществующие уже границы клетки. Только хобот иногда просовывали сквозь несуществующие прутья...

А Мария тем временем рассказывала о том, что жизни на свободе нужно учиться точно так же, как и жизни в неволе, и что существуют правила, и что получает их человек, когда он к этому готов, и что момент этот такой важный, что празднуется как один их трёх главных еврейских праздников и называется он Шавуот, и что мне следует начать учиться заново, поскольку до сих пор учила я явно что-то не то. Я спросила её только, как я узнаю, что готова? Помолчав, она ответила по-одесски, вопросом на вопрос:

- Можешь ты сказать, быстро, не задумываясь, чего тебе не хватает для полного счастья?
- Конечно, могу. Большой любви.
- Это всё?
- Ну-ууу, если для совсем-совсем полного – то ещё металлический хула-хуп. И духи «j?ai Ose». Теперь уж точно всё.
- Вот и хорошо. А получать начнёшь в обратном порядке. Если духи и хула-хуп появились, то и любовь уже на пороге. Жди.

Я даже не стала пытаться объяснить ей, насколько это всё невозможно.

Во-первых, «j?ai Ose». Моя первая и последняя любовь по части духов. Последний раз я купила их в Москве, летом 1992 года, вернувшись из Голландии. И нашла я во всей Москве только один флакон, случайно. Флакон хранится у меня до сих пор, как воспоминание о невозможном больше счастье. Попытки мои купить эти духи во время многочисленных путешествий по всему миру успехом не увенчались, а когда несколько лет назад судьба занесла меня в Париж, я узнала, что они больше не выпускаются. Вообще.

Во-вторых, металлический хула-хуп. Он сопровождал меня меня большую часть моей жизни – лет примерно с шести до самого нашего отъезда из России. Более простого и приятного способа держать фигуру в порядке я не знаю. Взять его с собой мне просто в голову не пришло – такую простую штуку в любом спортивном магазине купить можно, думала я. И сильно ошиблась. Оказалось, что купить можно только лёгкие, пластмассовые, от которых никакой пользы не было. Металлические же считались вредными для здоровья, могли будто бы повредить внутренние органы и потому не выпускались. Сама я в Россию больше не ездила, а никто из знакомых везти такую неудобную вещь не соглашался. Я, собственно, даже не знала, выпускаются ли они ещё в России или теперь тоже считаются вредными. Поэтому я уже много лет вынуждена была обходиться прыгалкой, хотя она обручу и в подмётки не годится. Помнится, обсуждали мы как-то с Андреем, нельзя ли у нас на фирме такой обруч сделать, но из этого тоже ничего не вышло.

В-третьих, любовь. Любовь - это, конечно же, Рошель. А он мне больше не писал. Сначала я смотрела почту раз по сто в день, потом потом всё реже и реже, а потом и вовсе перестала. Телевизор я тоже больше не включала, поскольку решила его забыть. Раз и навсегда. На второй день после принятия этого судьбоносного решения мне позвонила Трауди. Мы не виделись уже несколько месяцев и решили встретиться и поболтать. А где лучше всего болтается, как не во «Вране», за чашечкой кофе и необычайно соблазнительной калорийной бомбой в блюдечке? Там мы и приземлились. Обменявшись новостями, касающимися наших сыновей (хорошие ребята, но самовольничают много), и собственного здоровья, которого совсем не осталось, мы незаметно перешли к обсуждению американцев и войны в Ираке, которая к этому времени успела закончиться. А потом Трауди вдруг спросила, знаю ли я Рошеля. Оказывается, она слушает его передачи уже несколько лет и очень им восхищается, хотя и не может понять его нынешнюю позицию по поводу Ирака. Растерявшись от неожиданности, я сказала, мол, да, знаю, восхищаюсь, даже в мою новую книгу он попал. Но вдаваться в подробности не стала, решив, что зная меня много лет, она просто уловила какие-то флюиды и потому завела разговор на такую необычную для нас тему. А вернувшись домой, я немедленно принялась опять его забывать. И по телевизору смотреть только что-нибудь нейтральное, новости, например, которые теперь по большей части представляли собой обсуждение предстоящей в Австрии пенсионной реформы и к Рошелю никакого отношения иметь не могли. Первым, что я увидела, включив программу австрийских новостей, было улыбающееся мне с экрана лицо Рошеля, стоящего на улице в центре Вены. От испуга я немедленно выключила телевизор и просидела с минуту, стараясь ни о чём не думать. Когда я его опять включила, Рошель стоял всё там же и некоторое отношение к австрийским новостям всё-таки имел. Налюбовавшись им вволю, я продолжила упражнения по его забыванию.

Получалось это не очень-то хорошо, поскольку в пятницу, на очередном занятии по изучению торы и иврита, которые я с некоторого времени посещала, разговор о Рошеле завел совсем уже незнакомый мне мужчина, тоже ходивший на курсы. Он восхищался Рошелем целиком и полностью, вместе с его непоколебимой любовью к Америке. Случайность, решила я. Буду дальше забывать. Когда же в воскресенье после той пятницы мне позвонил Тор и сказал, что я должна немедленно включить телевизор, поскольку там показывают фильм про Рошеля, я поняла, что случайностями тут не отделаешься. И включила телевизор, и впервые увидела его детские фотографии и дом, в котором он родился, и услышала музыку, которую он любит, и узнала, о чём он мечтает. А несколько раз слова его просто напугали меня – он говорил дословно то, что я когда-то говорила или писала. Может быть, и прав Тор, утверждающий, что в арамейские времена мы с Рошелем были близнецами? Не знаю, как в арамейские времена, но нынешние чувства мои не очень-то походили на сестринские. С другой стороны – откуда мне знать? Брата у меня тоже никогда не было. Так или иначе, независимо от моего желания, Рошель снова и снова напоминал о себе. А писать – не писал. Ну не могу же я ему сама писать, когда он на моё письмо не ответил?! Хотя если он мой брат...

Ничего этого рассказывать Марии я не стала, чтобы её не обидеть, и просто подыскивала какие-нибудь нейтральные слова, когда очень кстати зазвонил телефон. Извинившись, я взяла трубку и услышала Галочку, которая уже месяц носилась галопом по Москве, пытаясь за пять недель оформить разные бюрократические дела, требовавшие нормальным образом пять месяцев. Ей срочно понадобился какой-то линцский телефон, и я его нашла. Поблагодарив меня, она вдруг заявила, что у неё есть для меня сюрприз. В Москве всё по-прежнему, только взятки больше стали, но в четвёртом управлении как был коммунизм, так и остался. Позвонив туда каким-то старым знакомым, она попросила их достать пару флакончиков «j?ai Ose». Знакомые поскребли по сусекам и наскребли один флакон. Каковой я и получу через две недели, по её возвращении в Линц.

От полной нереальности происходящего у меня пропал голос. А когда немножко появился, я с напряжением просипела: «А что, ты и хула-хуп привезёшь?» - и потом добавила: «Ой, извини. Спасибо огромное за духи!» Она ответила, что про обруч забыла, но теперь куда-то запишет. Тут нас и разъединили. Я обернулась к Марии, чтобы рассказать ей про чудо. Мария исчезла.

В голове моей, естественно, творилось нечто неописуемое. Так что описаний не будет. Я просто сидела на стуле и не знала, что делать дальше. В дверь позвонили. Наверное, почтальон принёс мне присланный какой-то доброй душой металлический хула-хуп, подумала я отрешённо и пошла открывать дверь. Это был не почтальон, а Валентина, и принесла она не обруч, а билет в театр, где сегодня вечером давали «Любовный напиток» Доницетти. Что ж, по крайней мере, понятно, что вечером делать. В театр идти. А до вечера подумать, не знак ли это? Не приготовить ли мне любовное зелье, чтобы как только Рошель появится на пороге – а в том, что он появится, я уже не сомневалась – тут же и напоить его с дороги, пока он не опомнился!

Спектакль оказался замечательным, певцы были выше всяких похвал, а Эрику, певшему Неморино, я лично кричала «браво» раз пять или шесть. После спектакля мы ещё посидели в заново отремонтированном театральном ресторане, обсудили всех дирижёров и певиц, отсутствующих за столом, похвалили дирижёра и всех певиц, присутствующих за столом, и я проводила Валентину к автостоянке на задворках театра, а сама пошла домой. Проходя мимо мусорных ящиков, в свете одиноко горящего фонаря я заметила среди выброшенных обломков старых декораций и разноцветного тряпья что-то блестящее. Естественно, это оказался металлический обруч. Ничуть не удивившись, я взяла его и степенно, с чувством собственного достоинства отправилась домой, размышляя по дороге о Доницетти и его любовном напитке. По Доницетти выходило, что простое бургундское сойдёт за любовный напиток, если отдать за него всё, что имеешь. У Неморино, правда, даже на вино денег не было, так что пришлось записаться в солдаты. Слава Богу, бутылка вина в холодильнике имеется, а то с записью в солдаты у меня могло бы и не выйти. Теперь остаётся просто отдать всё, что имеешь. А есть ли у меня, что отдавать? Я задумалась. Денег у меня никаких нет, пособие по безработице будут выплачивать ещё только три месяца, работы тоже нет, а я, вместо поисков работы, занимаюсь тем, что сижу и пишу Рошелю любовное признание страниц на триста, на языке, которого он не знает. Да-аа, пожалуй, я уже всё отдала, последние мозги включительно. Можно спать ложиться. Прислонив обруч к стене в гостиной, я легла спать.

Проснулась я на следующий день в пять утра. Спать совершенно не хотелось, хотелось что-то делать, только непонятно было, что именно. Я попробовала читать, но из этого ничего не вышло – организм требовал активных действий. Покрутив с полчаса свой новый обруч, я отправилась на кухню. Чтобы такое поинтереснее приготовить? Почему-то захотелось долмы. Собственно, хотелось мне её уже давно, и купленные в египетском магазинчике «У Саида» солёные виноградные листья дожидались свеого часа несколько месяцев. Но всегда чего-то не хватало – то времени, то чернослива. Сегодня всё было. Поджарив мясной фарш и лук, я добавила варёного риса и вусчерского соуса, вымочила в воде солёные виноградные листья и нафаршировала их. Положив фаршированные листья в сотейник, я залила их кипятком, добавила изюм, чернослив и поставила на маленький огонь. На всё это ушло меньше часа. А теперь что? Даже с Петькой не поболтаешь – он со своим классом уехал на неделю в Италию. В интернете посидеть? На велосипеде покататься? Погулять? Погулять!

Чтобы такое надеть? Открыв шкаф, я застыла в размышлении. Взгляд упал на купленное в прошлом году и ни разу не надёванное светлое полотняное платье без рукавов, единственным украшением которого была вышивка жемчужно-серым шёлком на лифе и на кармане. Не знаю, почему я его не носила – оно мне нравилось. Просто всякий раз, как я его примеряла, мне казалось, что оказия не подходящая. Надев его сейчас, я сразу почувствовала - всё в порядке. Аксессуары? А зачем? Даже украшения и часы казались лишними, даже обуваться не хотелось. Убедившись, что долма уже готова, я выключила плиту, положила ключ от квартиры в карман и вышла на улицу босиком и даже без сумочки – впервые за всю свою сознательную жизнь. Уже на улице я вспомнила, что забыла подушиться, но возвращаться не стала – примета дурная.

Утро было жарким и удивительно тихим – ни людей, ни машин, ни даже птиц не было слышно. Казалось, все они замерли в ожидании моих босоногих приключений. А какие тут приключения? Просто поднимусь на гору, прогуляюсь немного по парку, на лавочке посижу, на Дунай погляжу. Поднималась я не по лестнице, а по дорожке, зигзагами извивающейся по заросшему травой и цветами склону. Погуляв по парку, украшенному очередным произведением современного искусства, похожим на стоящий вертикально пропеллер, я подошла к поросшему травой обрыву, посмотрела на вальяжно раскинувшийся у его подножья Дунай, на двуглавую церковь на горе за рекой, на широкий мост по правую руку, на плывущие в безмолвном воздухе пушинки одуванчика и вдруг крикнула изо всех сил: «Рошееееееель! Где ты? Я жду тебя!»

За моей спиной раздался тихий смех. Прохожие какие-нибудь. Откуда только взялись? Ведь никого же не было! Ну и пусть себе смеются, даже оборачиваться не буду.

Смех тем временем стих, и его сменила музыка, поначалу негромкая, но постепенно становившаяся всё громче и объёмнее – кто-то играл на рояле. Мелодия была знакомой и незнакомой одновременно, торжественной, почти патетической, и в тоже время очень весёлой, чуть ли не танцевальной, и дополнял её какой-то неожиданный звук – то ли специальная трещётка с глухим шепчущим звуком, то ли шуршание волн моря о песчаный берег, то ли гул большого скопища народу... Гудела толпа. Какая ещё толпа? Я обернулась.

Окрестность изменилась до неузнаваемости. Склон горы, находившейся между первой и второй крепостной стеной, превратился в равнину, тянувшуюся за вторую крепостную стену, за павильон с позеленевшим от старости бронзовым Кеплером, за церковь Св. Мартина, и дальше к самому горизонту. Равнина была покрыта песком и прямо на песке сидели люди, тысячи и тысячи людей, расположившихся полукругом на некотором расстоянии от павильона, как если бы там что-то происходило. В павильоне ничего не происходило, даже Кеплер куда-то исчез, сам же павильон, похожий теперь скорее на маленькую беседку, был украшен цветами и виноградными листьями. На бортике беседки висел мой пиджак. Рядом с беседкой, прямо на земле, стояли высокие, в человеческий рост, подсвечники, увитые виноградными лозами. Свечи не горели. За беседкой справа стоял рояль, Саша играл, а Тор и Валентина тихонько распевались. Почти сразу же за роялем начинался ряд покрытых белоснежными ткаными скатертями столов. Женщина из пустыни, мать Рошеля, доставала зелёные полупрозрачные фиги из корзины и аккуратно раскладывала их на столе среди тёмно-розовых виноградных кистей и желтовато-оранжевых долек манго. Мария с Евой превращали мою долму в произведение кулинарного искусства: на тарелках у них лежали по два фаршированных тёмно-зелёных листа, окружённых крупными фиолетовыми черносливинами, а посыпалось всё это мелкими шариками нежно-розового изюма. По краю каждой тарелки волнистой линией располагался густой белый соус. Несколько подростков расставляли глиняные кувшины, наполняя их из стоящей тут же открытой деревянной бочки.

Мой взгляд вернулся к беседке, которая должна была играть во всём этом какую-то роль. У левого входа в неё стоял Рошель, в той же длинной полосатой рубахе. Наши взгляды встретились, и внезапно наступила тишина. Ни людского гула, ни музыки, ни звяканья тарелок, ни шороха листьев – ничего, кроме тихих слов, медленно плывущих от него ко мне в почти неподвижном воздухе: «Я устал ждать...»

И я побежала ему навстречу.


ПРИЛОЖЕНИЕ. Из разговоров с Марией
О времени.
«Актуал. бесконечность. Колмог. Йон Тихий. Концентр. круги»

Актуальная бесконечность – одна из форм идеи бесконечности в математике. В применении к таким потенциально неограниченно продолжимым конструктивным процессам как, к примеру, построение ряда натуральных чисел, позволяет отвлечься от принципиальной незавершаемости этих процессов и рассматривать результаты их воображаемого завершения как математический объект.

Колмогоров А.Н.(1903-1987) – русский математик, основатель многих научных школ, автор многочисленных фундаментальных результатов по математической логике, функциональному анализу, аксиоматическому обоснованию теории вероятности, статистике, теории информации и др.

Йон Тихий – герой книги Станислава Лема «Звёздные дневники Йона Тихого». Во время одного из своих путешествий оказался в гостинице, в которой, при наличии бесконечного количества номеров, мест, тем не менее, не оказалось, поскольку гостей было тоже бесконечно много. Предложил администратору гостиницы переселить каждого гостя из комнаты с номером N в комнату с номером 2N, в результате чего в гостинице образовалось бесконечное количество свободных мест.

Концентрические круги – круги с общим центром, имеющие разные радиусы.


О памяти.
«Спираль-струна. Генетика? Сфироты?»

Струна – источник звука, представляющий собой туго натянутую металлическую, жильную, шёлковую, синтетическую и др. нить, издающую при колебании или трении звук определённой частоты.

Теория струн – быстро развивающийся раздел современной физики, согласно которому первичными структурными элементами природы являются не элементарные частицы, а элементарные одномерные протяжённые объекты, называемые струнами. Характерная длина элементарной струны чрезвычайно мала – порядка 10**(-33) см – в силу чего современному экспериментатору они представляются точкой. Однако при изменении пространственно-временных масштабов протяженность элементарных объектов начинает существенно проявляться. Согласно теории струн, физическое пространство-время имеет размерность десять, хотя на современном уровне развития техники наблюдаются только четыре координаты – три пространственных и одна временная. Оставшиеся шесть измерений устроены так, что их координаты изменяются в конечных пределах и соответствуют компактному пространству, каковым, к примеру, является тор. Эти эффекты начинают существенно проявляться в областях так называемых Планковских энергий.

Генетика – наука о законах наследственности и изменчивости организмов и методах управления ими. Ген – единица наследственной информации, у высших организмов входит в состав хромосом. Физическим носителем генетической информации является ДНК, образующее вместе с определёнными белками вещество хромосом. Молекула ДНК моделируется двумя полинуклеидными цепочками, закрученными одна вокруг другой и описываемыми определённой последовательностью элементов четырёхбуквенного алфавита (мономеров). Сочетание трёх рядом стоящих мономеров в цепи ДНК (триплетов) определяет генетический код.

Сфироты – согласно традиции иудаизма, это своего рода десять каналов (мудрость, понимание, красота, вечность и др.), по которым происходит общение человека с Божественным. Некоторые выделяют ещё один канал - Даат (накопление известных сведений и подведение им итога), который отличается от десяти других, поскольку в одно и то же время он и является, и не является сфиротой.


О Звезде Давида.
«Дух тожд. мат. Биоэнергет.? Мёд всегда. Чеснок. Слои понимания. Список №1»

Звезда Давида, или Щит Давида – один из самых известных символов иудаизма. Представляет собой геометрическую фигуру из двух переплетённых равновеликих равносторонних треугольников. Вершинам и другим частям фигуры могут приписываться различные толкования – от самых общих (Творение, Бог, Мир и др.) до конкретных предметов или имён людей. Согласно общепринятым толкованиям защищает от сил зла.


О Парацельсе(?).
«Красный лев. Австрия? Молитва как часть лечения. Даат»

Парацельс (Paracelsus), наст имя: Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгайм (1493-1541). Родился в Швейцарии, образование получил в университетах Вены и Феррары, путешествовал по всему миру (Испания, Португалия, Англия, Шотландия, Германия, Австрия, Литва, Польша, Россия, Греция и др.), занимаясь лечением людей и систематизируя методы лечения, рецепты лекарственных снадобий, признаки различных заболеваний, свойства трав и минералов. Утверждал в частности, что лечить следует одновременно тело, душу и психику человека; что богохульство приводит к болезням и что молитва является частью лечения. Оставил более 200 научных трудов, большая часть которых сохранилась до нашего времени. В медицине своего времени сыграл ту же роль, что Лютер – в религии. Признания не получил. Был убит в возрасте 47 лет. Оставил завещание, согласно которому после падения последнего австрийского кайзера пришедший с севера (по некоторым толкованиям - из России) красный лев найдёт мудрость, спрятанную Парацельсом на территории то ли Баварии, то ли Австрии, что в свою очередь приведёт к возникновению новой мировой религии.
© Лена Ребе