Вечерний Гондольер | Библиотека


Андрей Боронихин


Два рассказа

 

  •  Ангелы № 3.
  •  Случай из практики. (Очерк в журнале "Здоровье")

 

Ангелы № 3.


Адамов не умел летать. Иногда чрезвычайно сосредоточившись он мог зависать в воздухе на пару секунд... и каждый раз словно неведомый недоброжелатель щекотал невидимой травинкой у него в носу. Адамов чихал и мягко опускался на поверхность планеты.
Петров постоянно подшучивал над товарищем по этому поводу. Сам он летал удивительно хорошо и кроме того с легкостью делался невидимым. Адамов же ни разу до конца не исчезал. В лучшем случае он становился призрачным, как сгусток тумана или прозрачным словно ледяная скульптура в заброшенном парке и мог здорово напугать случайного наблюдателя.
- Слишком много в тебе материального, Стасик - выговаривал Адамову Петров, - ты, наверное, гегельянец - и слезы беззаботного веселья выступали на его глазах.
Адамов не обижался на приятеля, потому как был добрым. Он уважал, ценил Петрова и всегда старался брать с него пример. Материального в Адамове было ровно столько сколько надо, просто рассеяность и некоторая растрепанность идей не позволяли ему концентрироваться в необходимой степени... Мысли захватывали его, а не наоборот, как полагалось для индивидума его ранга.
Адамов очень старался. Он медитировал, выполнял упражнения на концентрацию, в деталях представлял себя парящим у нежных верхушек самых высоких деревьев.
Лететь, вот так, чуть наклонив туловище вперед, расставив мускулистые ноги, обнимая целый мир горячими ладонями, теплый ветер чуть ворошит волосы, а потом накатывает полной волной и поднимает вверх, выше, дальше от земли, деревьев, черных смоляных столбов с нитками проводов электропередачи...
- Вдыхай эфир, вдыхай эфир - руководил им Петров - наполняй каждую клетку золотом.
Адамов послушно наполнял клетки, поднимался вверх на метр, полтора, чихал и опускался.
- Слишком много в тебе воображения - ставил очередной диагноз Петров и они шли пить пиво в станционный буфет и играть с отставшими от поездов проводниками в замусоленные разбухшие от влаги карты .

Петров мог бы конечно лететь невидимым вперед , занимать очередь, тасовать колоду, делать комплименты буфетчице, но из щепетильности, вернее из предупредительности к чувствам Адамова каждый раз воздерживался от полета.
И они долго шагали по пыльной дороге мимо полей цветущей гречихи, плотных зарослей бузины у сырого оврага, мимо серых дощатых заборов, мимо ветхой бани, с гипсовыми львами по обе стороны от обитой дермантином толстой двери. По пути раскланиваясь со знакомыми обывателями, вступали с ними в беседы о видах на урожай и гибельной политике Запада, гладили кудлатых приблудных собак, похлопывали по крупам флегматичных лошадей...
И кружились над ними бабочки в причудливом средневековом танце.Знакомые лесные голуби садились к друзьям на плечи, а Адамову казалось что на него птицы смотрят с жалостью, а на приятеля задорно. Петров же делал вид что не замечает вызова, когда голубь срывался с его плеча. Рано или поздно голуби прощались и улетали туда, где журавли выгибали в высоких небесах плавную дугу. Друзья оставались на пыльной серой дороге одни.

* * *
- Нет, ты не понимаешь всего восторга полета - втолковывал Петров огнедышашему непереваренным самогоном проводнику.
А тот большой дебелый мужик, ошалевший уже от одной неожиданно обретенной свободы, врал в ответ громко, артистически, врал невпопад и другим и себе, врал и верил:
- Эх, были бы у меня крылышки - вмиг полетел догонять свой вагон. Полетел бы только вы меня и видели. Только пятки у меня сверкали.
- А, как это можно полететь - кокетливо интересовалась у Адамова потрепанная девушка, угостившись его пивом и сигаретками. Он стоически принимал свое ежедневное испытание, начинал рассказывать.
- Ну, для начала ты разбегаешься, раскидываешь руки, бежишь быстро, ноги твои отрываются от земли... Ощущение примерно как оргазм, но очевиднее. Девушка фыркала.
В словах Адамова скрывалась неправда, но не та, какую подозревала его собеседница. На самом деле, для того чтобы взлететь бегать было не обязательно, даже вредно, если, сконцетрировавшись, не заметить камень - споткнуться и упасть.
Девушка слушала или делала вид, что слушает, и он продолжал рассказывать, уже по привычке, инстинктивно, забываясь, продолжал рассказывать о верхушках деревьев и смоляных столбах электропередачи, о том что сверху станции станция выглядит пустой коробкой рядом с черной ниткой железнодорожного пути; о них самих - букашках совсем невидимых сейчас из облаков, о них самих сидящих за своими картами и выпивкой внутри коробки.
Слова следовали за словами, Адамова уносило прочь.
Вспоминалось ему другое место, всегда одно и тоже - взлетная полоса у самого моря. Маленькая площадка над высоким обрывом. За скатывающимся прямо в море ручьем тянулись красные холмы.
Одним концом полоса упиралась в маяк, сложенный из серых глыб неизвестно когда. Плоскость, скользящая от маяка, прочь от моря через сотню метров все равно обрывалась в пропасть. Осенью ветер поднимал красную пыль. Песчинки забирались всюду, в складки одежды, в морщинки кожи, в волосы. Когда он смотрел на мир сквозь толстые стекла своих полетных очков, ему казалось что реальность замерла, а действие происходит в глубине моря, перевернутого в небо у самого основания маяка.
По долгу службы он часто летал через красные холмы в маленькие городки, приткнувшиеся на границе пустыни.
Различались поселения только названиями и местоположением на карте. Каждый представлял из себя пару десятков приземистых, выбеленных колючим ветром, домишек. Городки -куличики прихотливо разбросанные по цветному ковру полупустыни.
Вечерами выполнив работу, он возвращался к маяку. В конце перелета, ловя крыльями струи воздуха, аэроплан тяжело переваливал через холмы, раскаленный движок надсадно ревел, чувствуя близость дома, а в вечернем воздухе плыли араматы разгореченной за день земли, сухих ломких трав, перебиваемые горечью, исходящей от выброшенных на берег далеко внизу куч морских водорослей. Рокот прибоя услиливался. Снежно-пенные волны, казалось, возносили его к огромной желтой луне. Испускаемый маяком блуждал по небу столб света, поворачиваясь то к морю, то к суше, как-будто не в состоянии определить откуда доносится шум.
Он глушил мотор, наблюдая малиновую линию горизонта за лопастями. Аэроплан парил, снижаясь, рисковано ложился на крыло, огибая серую глыбу маяка, выравнивался, опускался все ниже и ниже. Следовал толчок о землю. Оставалось вывернуть штурвал и практически зависнуть над морем, упираясь винтом и колесами в невидимую стену тьмы.
Машина вздрагивала, мгновенно засыпала, а он замирал, оставался сидеть, не спешил расстегнуть ремни вылезти из кабины на крыло.
Если сейчас прислушаться где-то в неясной невозможной дали оживала мелодия, выводимая скрипками и фортепьяно, милионы живых существ радовались и печалились, любили и страдали... А он сопричастный радости и печали, любви и страданию, чувствовал усталость, безмыслие полноты жизни и парадоксальным образом в одно и тоже время сладкую грусть потери. Он не вполне помнил, что потерял. В эти мгновения он даже не совсем знал, где находится или вернее находился сразу на всех ветрах, всех планах, всех перекрестках.... Он стягивал с головы шлем, и звездный сквозняк шевелил ему волосы.

Когда после игры в карты, они возвращались со станции по синему в ночи лугу, Адамов тихо признавался Петрову:
- Вова, я летаю во сне.
Петров останавливался, оборачивался к Адамову и совершенно серьезно жал тому руку:
- Молодец, Стасик.

* * *
Хотя и Петров, и Адамов по сути представляли собой Одно и Тоже, а с течением лет жизнь Адамова потеряла толику своей умозрительности, летать наяву он так и не научился.

 

    ..^..

Случай из практики. (Очерк в журнале "Здоровье")

- У меня же миры в голове
- У нас таких полу-дуриков пол корпуса - успокаивали Игната санитары.
- Но мы их всех вылечим. мы взяли на себя обязательство.
- Да, да, конечно. А вот вы знаете. Мне все время снится сон. Я в нем из такси выпадаю. Шапка соболиная с головы в грязь падает, а голова круглая, черная как шар бильярдный. Сверху вижу. Или сбоку или не из такси, а из тарантаса, или с дрожек. Каждый раз по-новому получается.
- Это у тебя братец предродовая травма - успокаивали Игната санитары - но она необходима для полноты твоей личности.
- Ах, - сразу светлел Игнат - раз надо - я готов.
Санитары добрели, расцветали и превращались в официантов.
- Чего изволите - изогнувшись ятем спрашивал старшенький
- Ну для начала воскрешения всех мертвых, а затем "Унца- унца" - заказывал Игнат
· - Водку с коньяком с шампанским и венгерский хор для господина ротмистра - распоряжался обер официант
Игнат же чувствовал себя героем литературы.
- Что вы сейчас чувстуете - над Игнатом склонялся добрый доктор в седой бороде с румяными щечками яблочками
- Чувствую себя обманутым - настырно твердил Игнат
- А тупым - с надеждой интересовался доктор
- С моей то памятью - возражал Игнат с укоризною
- Ну память то вас, батенька, как раз и подводит. Вот, к примеру, кто я таков? Как вы думаете.
- Вы добрый доктор Айболит - четко по-военному чеканил Игнат.
- Да с одной стороны вы бесконечно правы, батенька - признавался доктор - а с другой .... - он замолкал, глаза его покрывались поволокой как молоко пенкою - собачки тоже так думали и часто бывали разочаровны.
Высказавшись он кокетливо подгибал ножку и уплывал в туре вальса с первым случившимся санитаром .
Игнат же остался один.

Когда Игнат оставался один, в голове его случалось верчение и Вавилон
Игнат слышал бога и ему отвечал.
Общение с богом всегда происходило в неформальной обстановке поскольку, хотя и тот и другой знали друг друга всю жизнь Игната оба не помнили имени собеседника и испытывали некоторую неловкость по этому поводу. В следствие чего они были преувеличенно любезны и лавировали в разговоре так, чтобы никогда не испытать конфуз, который непременно случился бы если, к примеру, бог, обращаясь к Игнату, щелкнул пальцами, припоминая, и ошибочно назвал его Антоном. Игнат же знал неверные имена бога Яхве и Саваоф, но инстинктивно понимал, что их употребление неприятно собеседнику настолько насколько неприятно было бы ему, если бы бог в разговоре назвал его Антоном вместо Игната.
Говорили в основном о погоде и о семейных делах. Тема тайн мироздания никогда не всплывала в беседе, поскольку само мироздание касалось Игната постольку поскольку. Есть и слава богу.
Вот и теперь говорили о погоде.
- Дождик идет - замечал Игнат.
- Осень - вздыхал его собеседник.
- Да - соглашался Игнат и стремительно шел на поправку.

Он Сдавал Черную кровь на анализ целыми пинтами, пил горькие таблетки стаканами, делал лечебный велосипед, высоко поднимая колени и был первым в водных процедурах. Но полное исцеление, как обычно принесла, любовь.

- Ты столько пережил -помоги же врачу - во время обычного посещения больного супруга его - мелкая служащая станции спасения на водах возопила к скверно понятому долгу
Привычная вопиющая непоследовательность половины раздразнила Игната, но раздражение это пошло на пользу.
- А я ведь Иван Степанович Кораблев - проходчик седьмого мостостроительного отряда - воскликнул он
Это была чистая истина..... С нею согласились все.

* * *
Ивана Степановича скоро выписали. В этот день солнце припекало совершенно по-весеннему. С горок прямо по асфальту бежали пронырливые ручейки.
И когда Кораблев уходил в демисезонным плаще под руку с милой супругой, а в другой руке его беззаботно болталась авоська наполненная помидорами, апельсинами, ананасами и шампанским, на глаза лечащему врачу, который провожал их до ворот, навернулись невольные слезы.

    ..^..


Высказаться?

© Андрей Боронихин