Вечерний Гондольер | Библиотека
Валерий Бондаренко
МАРУСЯ КЛИМОВА КАК ОЧКИ
•  («Белокурые бестии» ч. 1)
•  («Белокурые бестии», ч. 2)
(«Белокурые бестии» ч. 1)
А дай-ка, подумал я, устрою себе что-то на манер читательского детектива! Например, возьму и стану гадать на кофейной гуще, про текст, который читать постепенно стану. Тем более — принтер завис.
Взял я роман Маруси Климовой «Белокурые бестии», ну и начал…
Скачал первую часть его с сайта, где представлена «хорошая женская проза»:

http://www.litwomen.ru/stack.html?letter=%CA

(еще то же есть на геевском главном сайте):

http://www.gay.ru/art/literat/books/klimova/klimbb.htm

И стал читать.
Места, конечно, знать надо, и они совсем не случайны здесь.
Ну, про геев — все очень просто: чуть не две трети ее героев – нетрадиционной ориентации. Да и много ли найдется традиционной ориентации в богемной тусовке сейчас? Кое-какие прототипы даже, как будто, с ходу считываются… А вот второе — что пусть наСтоящая, но все же «женская» проза… Как-то я не поверил сразу. Бывает, дамы-с изображают порой из себя мужиков в своих текстах, — а Маруся Климова — вроде наоборот, и даже бравирует этим.
Если одна из ее героинь может написать о себе гордый, как лозунг, стих: «Я дочь СССР, а мужа вылечит советский диспансер…», то «сама Маруся никогда не чувствовала никакой особой уверенности ни в чем, она чувствовала себя огромным полым шаром, катящимся по жизни наподобие перекати-поля и способным наполняться любым содержанием, любыми мыслями и словами. Поэтому, наверное, ей очень не нравился рассказ Чехова "Душечка", так как в главной героине этого рассказа, которая меняла себе мужей, а вместе с ними все содержание своей жизни, она невольно узнавала и себя, и сам Чехов со своей идиотской бородкой ее всегда жутко раздражал, так как он, наверняка, ненавидел баб, и особенно таких, как она, Маруся, не случайно ведь он написал такой рассказ.»
Так: дать пенделя классику, – это всегда у Маруси ага.
Но все же внешне это безупречно точная автохарактеристика! Маруся прорывается сквозь ткань повествования изредка, — и то, как статистка: торчит за мать в очереди пенсионеров-вкладчиков в банк или сидит на стуле у стены на какой-то очередной дебильской презентации. Основу его (повествования) здесь составляют бесконечные изложения чужих монологов и рассказы о чужих судьбах, где Маруся позволяет себе тонко язвить и скрытно, однако довольно сурово резвиться. Они, эти изложения, напоминают длинные, как глисты, ленты генных кодов (РНК, ДНК?) чужих жизней. И ведь же ж, собственно, «все правда», все точно. Наверно, когда-нибудь по ее роману будут реконструировать богемную жизнь (и вообще, жизнь) страны и испешиелли Северной Пальмиры середины 90-х 20-го, хотя Маруся, как описанная ею пермская авторесса, тоже иногда меняет голову прототипа на пятку героя, а из лысого амбала делает кудрявого карлика…
Вот только рука у нее, повторимся, тяжеленькая, мужская. На что Маруся ни кинет свой рассеянно внимающий взгляд, — на притончик ли каких-то кидал-«артистов», на дорогой ресторан ли, на диван ли шизанутого (но довольно интересного) домашнего мудреца, на прием ли в честь участников Каннского фестиваля, – всюду видит смешные парадоксы жизни. Она везде среди них, как некий Пятница среди диких белых пиратов, как Фрося Бурлакова в циничной Консерве или как Алиса в Стране Гримас.
Надо сказать, это сильно раздражает некоторых читателей: да кто она, собственно говоря, такая, чтобы на все морщиться, надо всем насмехаться да еще и «Родину не любить»? По традиции российский автор в таких случаях или ноет, или ярится, ибо у него есть святыни и «дым отечества». Но чтобы оставаться не по-русски иронично-спокойным (если не сказать: иронично-стойким…)
Интересно, приведет ли критическая масса всех глупостей жизни к какому-то эмоциональному взрыву здесь? Или она (автор) останется до конца верной выбранной позиции, о которой так недвусмысленно говорит эпиграф: «О братья мои, я слышал смех, который не был смехом человека» (Фридрих Ницше).
Самое забавное, что при этом у читателя нет чувства, будто Марусею овладело совсем уже отвращение к жизни или она холодно отстранена от своих героев, хотя именно ее шизанутый мудрец и называет «белокурою бестией». Но пока вроде это не очень так. Помните, ее же слова о полом огромном шаре? Все вбирается, все «чужое» и постороннее резонирует в нем, пусть эхо и смещено в сторону иронического гротеска, но, скажем, это акустическое искажение в ходе движения шара.
И самоиронии, кстати, здесь тоже более чем достаточно.
Вообще, ее проза чем-то жутко напоминает дневник, она явно имеет документальную основу. Если ж нет, и это лишь дикая фантазия автора, расцветившая этак богатое смыслами ее окружение, то…
И все же не оставляет ощущение, что тебе рассказывают то, что было на самом деле, тем более говорю ж: прототипы у-гады-ва-ют-ся! Один домашний советский писатель когда-то хотел натворить такой вот текст в подражание Сэй-Сенагон по акынскому принципу «что вижу, о том пою». Получилось слащаво, так что плюнуть хотелось. У Маруси все вроде бы лепится по тому же принципу, но ты мужественно, зрело ржешь, не переставая.
Можно сказать, что Маруся Климова – это Сэй-Сенагон-сегодня.
Что она несет в себе, какую-такую правду? И странный образ автора складывается в разгоряченном гримасой сардонической улыбки мозгу: старшая сестра; старшая медсестра в дурке, — просто старшая по званию, которая об этом знает, но пребывает среди людей инкогнито.
М-да…

Читал я и все же думал: а что в авторском стиле Маруси Климовой от переведенных ею знаменитых французов? Ведь не бывает же так, чтобы совсем и не повлияли… Если переводы хлопают по раненому сознанию читателей-«автыров», почему ж они не давят на саму двужильную переводчицу?
Она ж в таких руках побывала: эротомана Батая, фашиста Селина, педераста и вора Жене, солдафона и извращенца Гийота!..
(По-хорошему позавидуешь даже!)
Но об этом, наверно, чуть позже…
Да, чтобы совсем уже не забыть: я, собственно, говорю о пятке, а не обо всей картине. Потому что впереди вторая часть «Белокурых бестий». И сами они лишь завершают трилогию, куда входят «Голубая кровь» и «Домик в Буа-Коломб».
Так что ищите в Сети, — и вы, типа, ОБРЯЩЕТЕ!..

© - Copyright Валерий Бондаренко


(«Белокурые бестии», ч. 2)
Итак, мой читательский детектив продолжился. Мне предстояло ответить на два вопроса. 1. Как повлияли растленные французские авторы на сознание русской писательницы, которая сама себя уподобила простодушному Колобку? и 2. Когда же она, наконец, взорвет этот постылый мир к чертям собачьим (я про мир виртуальный, в тексте)?
Конечно, я оказался и там и сям законченным идиотом! Потому что пресловутые французские авторы ЯВНО в тексте Маруси не наследили. Я тут могу лишь подумать, что автобиографический запал Селина, — да, он сыграл свою роль: кое-что подсказал, быть может. И интонация Гийота из «Эдема» тоже, — этот бесконечный, непрерывный поток слов и сменяющих друг друга как-бы-на-одной-линии-находящихся-образов. Ни один из них, кроме образа самой Маруси, не является главным или более важным. В прочем же — это голимый анти-Гийота, Если французу слова, по сути, мешают, и он заменяет их вздохами, чмоками, всписками плоти, то у Маруси слова — основная ее стихия. Ей даже не нужно описывать внешность персонажа, — он сам все расскажет ей о себе, а читателю и о своей внешности. В этом смысле она напоминает не только простодушного Колобка, но и специальное словозаписывающее устройство по типу прослушки, — недаром отец ее был вхож в ФСБ. Кроме того, Маруся крайне целомудренна по сравнению с Гийота: хотя ее окружают все больше «жизнерадостные гомики», психи и жулики всех мастей, сама она в их соитья не лезет, матерится довольно редко (так, рубанет в сердцах), — и в этом берет пример со своей героини якутки Гуйаны. Короче, петербургское тонкое воспитание…
Кроме того, в отличие от французов, у Маруси остались еще святыни. Это мать и деньги. Потому что в трудную минуту только мамочка может дать Марусеньке бабок. Вот почему фундаментальный образ Матери царит надо всем этим морем разливанным психов и гомиков, а также, конечно, и жуликов. И в этом смысле «Белокурые бестии» — произведение глубоко народное и высоконравственное.
Но самое главное, что «Белокурые бестии» — вещь остросовременная и выпуклосимволичная. Тему романа можно определить так: жизнь как некое всеобщее кидалово. Марусю дурят все, кому не лень: редакторы, издатели, адвокаты и работодатели. Этот пафос и смысл отечественной нашей жизни чувствуют даже наивные, влюбленные в Русь иноземцы. Поэтому французский аристократ из их числа является в Питер сразу в кирзачах на босу ногу и в ватнике, являя своим видом ту истину, что «от тюрьмы и от сумы» в России не спасут никакие титулы и законы.
Что до художественных достоинств романа, то ржешь почти на каждой странице, восхищаясь юмористическим даром автора. Причем дар этот весьма многогранен: тут и легкая улыбка, и сарказм. Одно переходит в другое почти мгновенно, безо всякого усилия, — просто волей логики самого текста, который почти всегда есть чья-то исповедь, монолог или изложение чьей-то очередной судьбы.
Вот почему сначала многим кажется, что роман написан с явным раздражением. Здесь не оно одно: здесь и изумление, и насмешка, и улыбка, и самоирония. В общем, все то, что в нашей жизни пока спасительней даже ватника…
Если же говорить ОЧЕНЬ всерьез, то поражает то чувство ритма, тот вкус, с которым Маруся чередует куски по сути весьма однородного текста. Особенно важен здесь принцип контраста, когда простодушную Гуйану сменяет высокоумный псих Костя, его — чумовой трансик Светик, его — сама Маруся, с выражением сурового стоицизма отстаивающая свои права. И тут же возникают эпизоды с нахальным самовлюбленным, на-халявку-дивно-успешным Васей или с каким-нибудь похожим на Ленина светочем нового балета, и тогда трудно понять: одержимость — это свойство гениальности или все же клинический симптом глобального кретинизма?..
Забавна и игра культурологическими смыслами: если финалом первой части становится описание грандиозной языческой оргии ВДВ-шников, то тернистый путь героини в конце всего романа увенчивает вид купола Исаакия, всячески в первой, языческой, части обосранного. Вот она, дорога, ведущая к храму! Вероятно, он нужен нам, только когда мы наполняем его своими переживаниями.
Я не буду пересказывать неожиданный и эффектный финал романа, скажу только, что долготерпеливая Маруся, которая сама уже начинает воплощать нечто вроде Родины-матери, взрывается вдруг самым неожиданным образом (а все же тучки над горизонтом повествования постоянно бродят!), и в итоге обретает компромиссную справедливость.
Финал почти пафосный! Ну а до какой степени пророческий — поживем-увидим…

© — Copyright Валерий Бондаренко
© Валерий Бондаренко