Вечерний Гондольер | Библиотека


Юрий Ракита


Правда, напоминающая ложь

…В конце концов, мы ведь говорим о правде искусства. Которая, согласитесь, никогда не равна прилежному копированию. В искусстве жизнь всегда преображается. А преображение суть искажение. То есть – ложь. Так о какой правде мы говорим?

Тогда давайте говорить об искренности в поэзии. О новой, о старой – о какой угодно. Конечно, речь при этом идет только о лирике, поскольку довольно сложно говорить об искренности в эпосе или драме. Лирика же – открытое высказывание о себе и о мире. Всегда “от первого лица”, даже если формально рассказчик в стихе отсутствует. Это всегда мое видение, мое отношение, мои чувства и мои мысли. Или, точнее, мысли и чувства моего “лирического героя”. За всеми дальнейшими соображениями по поводу “зазора между автором и лирическим героем” - его возникновения, причин, следствий, попыток преодоления – прошу обращаться к статьям Константина Бандуровского и Марианны Гейде. Там эта тема разработана достаточно четко и полно, потому – нет нужды останавливаться на ней здесь. Нас же сейчас будет интересовать лишь возможное местонахождение и родовые характеристики искомой правды/искренности в лирических стихотворных произведениях.

Что является предметом лирического произведения? Часто говорят о “пейзажной лирике”, “городской лирике”, “философской лирике” и т.п. (ряд всевозможных прилагательных к лирике продолжите сами) Действительно, предметом лирического описания могут быть и пейзаж, и город, даже философская идея. Но следует ли в силу этого думать, что автор, скажем, пейзажной лирики произведения будет натурально искренен и правдив, если, заметив на опушке леса три дерева, он честно опишет именно три дерева (указав, что два из них являлись соснами, и лишь одно - березой)? А если он упомянет в произведении одну только березу? Или вообще переименует ее в ольху? Будет ли это означать, что данный автор сугубо неискренен и лжив, поскольку Правде он не следует и от Истины уклоняется? Очевидно, нет. Правда, о которой мы говорим – это не некая объективная истина о внешнем мире, которую может проверить любой независимый наблюдатель. Это – правда внутренняя: правда переживания, ощущения, отношения, которая и выражается в лирическом произведении. То есть единственный возможный предмет “правды/искренности” в искусстве – это правда рассказа автора о самом себе. Если поэт пишет о том, что действительно переживает и чувствует (или когда-то переживал и чувствовал) – он искренен, а искусство его правдиво. Если он пишет о чем-то, что на самом деле не существует внутри него, но лишь конструируется умозрительно, поскольку оно там по идее быть должно, или потому что автору хотелось бы, чтобы оно там было, или потому что это модно, или еще почему-то – это уже не будет правдой. В лучшем случае – правдоподобием.

Старинная японская театральная заповедь гласит: “Следует представлять правду, напоминающую ложь, но никогда не представляйте лжи, похожей на правду”. С “ложью, похожей на правду” - то есть с лживым правдоподобием - мы вроде бы только что разобрались. Но почему, скажите на милость, “правду, напоминающую ложь” следует предпочесть “правде, похожей на правду”?

Давайте проэкспериментируем. Что такое применительно к поэзии “правда, похожая на правду”? Это откровенный live journal. Как это делается? Примерно так. Допустим, лежу я на диване, голый и потный (ну и что! дело летом происходит и в комнате жарко, а дома никого нет). Я недавно дрочил и собираюсь скоро опять подрочить (а почему бы и нет – дело житейское). Но сначала я должен что-нибудь написать (потому что мои друзья-поэты от меня этого ждут). Передо мной лежат тетрадка и ручка, но я совсем не знаю о чем писать. Мне скучно и тоскливо. Я гляжу в окно. Окно грязное, а за ним видны только серые облака и трубы соседней ТЭЦ. Тогда я беру ручку и пишу следующий “верлибр”:

я лежу на диване
голый и потный
я недавно дрочил
и собираюсь опять дрочить
но сначала
я должен что-нибудь написать
передо мной тетрадка и ручка
но я совсем не знаю
о чем писать
мне скучно и тоскливо
я гляжу в грязное окно
там только серые облака
и трубы соседней ТЭЦ
тогда я беру ручку
и пишу этот текст
а потом иду дрочить

И ведь все в этом “стихе” правда! И даже поразительная “искренность” наблюдается - на бытовом уровне понимания. Только это не искусство. И не станет искусством никогда – даже если записать все то же самое в форме, скажем, самого совершенного и виртуозного сонета. Или онегинской строфой. Или еще как угодно. Потому что “правда, похожая на правду” изображает жизнь такой, какая она есть. А настоящая поэзия – всегда ее преображает. Иначе не будет никакого эстетического эффекта. Чудо не состоится.

Да, да. Эстетический эффект – это то самое, обыденное чудо искусства, о котором говорили еще Аристотель с Гофайзеном, и состоит оно в том, что изображение жизни (мимезис) приводит к потрясению души (катарсис). Ах, если бы точное и правдивое подобие жизни регулярно приводило к потрясению души. Тогда никакие подобия (то есть искусство в любых его формах) были бы и вовсе никому не нужны: простое наблюдение и ощущение собственной жизни постоянно дарило бы нам перманентно непрекращающийся катарсис. Увы. (А может быть, ура?) Покой наших душ оберегают всевозможные внутренние стены и фильтры. И чтобы пробиться через эти стены и просочиться сквозь эти фильтры, “правде, похожей на правду” просто не хватит сил. В лучшем случае она будет воспринята на уровне “в одно ухо влетело, в другое вылетело”. Чтобы вызвать потрясение души, моя-правда-для-читателя должна стать многократно ярче, мощнее, точнее, заостреннее моего же обыденного опыта… То же самое сообщение “мне скучно и тоскливо” могло быть выражено совсем иначе. Взять хотя бы Лермонтовское “И скушно и грустно! – и некому руку подать…” Согласитесь, разница между великим стихом и вышеозначенным экспериментальным произведением – далеко не во внешних признаках рифмы и метра. Разница – в силе внутреннего меседжа. Лермонтовский меседж – предельно заострен, гиперболизирован – как и полагается у романтического поэта. В результате – стих работает. “Торкает”, как принято сейчас говорить. “Ключ на старт!”- “Есть ключ на старт!”. “Мимезис!” – “Есть мимезис!!!”. “Катарсис!” – “Есть катарсис!!!”. Чудо произошло. Поэт достучался до читателя. А потом уже пошел дрочить. Ну, или там коня запрягать – по обстановке.

И между прочим, никаких сомнений в искренности Лермонтовского стиха не возникает. Попробуйте написать такое из чистой любви к искусству. “Мой дядя самых честных правил” - можно. А вот “И скушно и грустно…” - нельзя. Потому что лирика. И потому что искренность. Хотя и “старая”.

– Постойте, постойте! Это что же теперь – всем современным авторам поголовно в романтики записываться?!

Ну, конечно, нет. Способов преображения реальности – бесчисленное множество. Приведу для начала только один пример – теперь уже из нашей, сетевой братии.

Геннадия Каневского, известного в сети как Гай Катулл Младший (читайте о нем в статье Вячеслава Харченко в рубрике “Имя”) романтиком не назовешь. Он скорее интеллектуал-классицист. Его стихи полны цитат и отсылок к античности. Казалось бы – постмодернизьм чистой воды. Но важно-то не присутствие или отсутствие цитат, а то, ради чего они используются. А используются они Катуллом-Младшим для того, чтобы представить жизнь иной. В стихах Каневского поток окружающей современной жизни на глазах “бронзовеет”, переливаясь в чеканные античные формы. Вот это самое искусственное (искусное!) замедление, приближение и одновременное “возвышение” описываемой обыденной жизни – и есть момент преображения реальности, делающий поэзию Каневского искусством (а может быть и Искусством – время покажет). Интересно проследить связь этих приемов с техниками НЛП (нейролингвистического программирования). НЛП четко и недвусмысленно указывает: если хочешь сделать что-либо незначительным, ничтожным и нестрашным – мысленно уменьши его образ, “отодвинь” его подальше, а потом – ускорь, чтобы все наблюдаемое начало суетиться, скакать и мельтешить как в старинных комедийных короткометражках. Если же хочешь придать чему-то значительности, поступай наоборот: приблизь, увеличь и замедли. Длина, неспешность и детальность описаний в стихах Каневского “приближают” и “замедляют” жизненные эпизоды, а высокий слог и разнообразные культурные отсылки – “возвышают” и “укрупняют” предмет описания. Эффект достигнут – наблюдаемая жизнь преобразилась. При этом, заметим еще раз, в данном случае автору важны не образы, цитаты или культурные отсылки сами по себе, не самоценная игра слов и смыслов в языке, а именно предмет описания – “жизнь”. Потому и искренность автора не вызывает никаких сомнений: он действительно видит и чувствует жизнь такой – значительной и значимой в каждом заурядном эпизоде. И сумел найти адекватные средства для передачи своего мировосприятия читателю.

Стоит заметить, что упомянутый способ “НЛП Каневского” - далеко не самый типичный и уж точно не самый радикальный среди способов поэтического преображения внутренней жизни, наблюдаемых сегодня в сетевой поэзии.

В одном из предыдущих номеров журнала “Сетевая поэзия” мы уже достаточно подробно писали о феномене “клонов” - виртуальных поэтических персонажей, живущих в литературной сети собственной насыщенной жизнью, совершенно отдельной от реальной жизни создавших их авторов. Попробуем теперь рассмотреть сетевое “клонотворчество” под углом внутренней “правды” и “неправды”, или “искренности” и “неискренности” авторов.

Нет, конечно, с точки зрения формальной, да и вообще с любой нормальной человеческой точки зрения клоны – это вранье. Хуже. Это систематический обман доверчивой интернет-публики, включая самых близких друзей, тусующихся на данном сайте. Когда обман раскрывается (обычно, достаточно скоро), публика свистит и улюлюкает, а друзья грозятся при встрече набить морду. Потом, правда, остывают и признают, что ты крут – так всех.. эээ… обмануть. И что? Неужели все только прикола ради? Осмелюсь утверждать, далеко не всегда.

Есть на сайте Стихи.ру известный автор – Дмитрий Краснов aka Артис. В ипостаси Артиса это пронзительный лирик, продолжатель Есенинских традиций. Читателей и почитателей хватает. Но… Однажды на верхние строчки топов популярности стихиры взлетел никому ранее неизвестный персонаж под ником Дикая Девочка. Это было здорово. Это было талантливо. Там была настоящая страсть. Настоящая судьба. И судьба эта развертывалась в реальном времени. ДД не только публиковала стихи, но и общалась, отвечала на рецензии, бывала в чатах… Популярность ее была огромна. И какой же неожиданный шок постиг друзей Данаи (так звали Дикую Девочку), когда в один прекрасный день все стихи Дикой Девочки в виде законченного цикла появились на странице Дмитрия Артиса. ДД оказалась женским клоном мужчины-поэта. Реакция была бурной – от недоумения и негодования до восхищения – но все сошлись в одном: “сделано здорово, но больше ему нас не провести!”. Однако… прошло совсем немного времени, и на небосклоне стихиры засверкала новая звезда – девушка под ником Калина Красная. На мой лично взгляд, в поэтическом отношении КК была даже лучше, чем ДД. Казалось бы – даже системой составления имен клонов Артис подсказывал публике: “Это я!” Так нет же – опять все повелись, будто первого обмана и не было. Да, и поэтическая манера, и фабула “проекта” Калина Красная были другими. Но публику-то подкупило не это. И даже не какое-то особое мастерство (о мастерстве всегда можно поспорить). А именно внутренняя правда КК (как раньше – внутренняя правда ДД). Радость и боль, любовь и отчаянье – они были настоящими. Я не знаю, испытывал ли когда-нибудь Дмитрий Артис нечто подобное тому, о чем говорил Флобер, когда утверждал, что, описывая смерть Эммы Бовари, он на самом деле чувствовал вкус яда у себя во рту. Но думаю, что вне зависимости от этого, перед нами тот самый случай “правды, напоминающей ложь”, когда по большому счету уже не важно, три дерева было или одно, береза или осина, мальчик или девочка, молодой или старый. А важно, что “есть контакт”. И есть катарсис.

Таких примеров в сети достаточно много. Существование в виде клонов, превращающихся в “циклы” (или наоборот – циклов, превращающихся в клоны) – едва ли не естественное состояние для сетевого автора. Вообще, можно сказать, что если в современном постконцептуализме “новая искренность” преимущественно связывается со специфической формой верлибра, то в сетевой поэзии, по моим наблюдениям, правда/искренность бытует как раз в форме циклов и клоно-циклов (не исключая, разумеется, и всех остальных возможных форм). Позвольте остановиться на этом моменте чуть подробнее.

Почему, собственно, мы выделяем циклы стихотворений, а не отдельные стихотворения – короткие или длинные, почему не поэмы или романы в стихах? Ранее я уже неоднократно писал о том, что сама сеть, как среда распространения информации, на сегодня диктует сетевому автору “излюбленную” (то есть, наиболее выигрышную в восприятии читателя) форму – короткое произведение размером в “экран”. То есть ровно столько строк, сколько читатель сможет прочитать с экрана монитора, не используя прокрутку. Именно то, что стихи, как правило, могут быть законченным произведением в рамках такого небольшого объема текста, а проза – очень редко, наряду с другими факторами, предопределило то преимущественное развитие, которое имеет сетевая поэзия по отношению к сетевой прозе. Но это же “естественное предпочтение” коротких стихов, с другой стороны, накладывает на сетевого поэта в его попытках “высказать себя” и ряд суровых ограничений. Невозможным становится длинное сюжетное повествование, развивающееся во времени, обладающее единством внутренней логики и правдой действующего характера. Все то, чем привлекает несетеового читателя и зрителя форма романа или пьесы. Никакого фильма – только одномоментные “снимки” доступны нам в сетевой поэзии. Однако, что есть фильм, как не последовательность статических кадров? Да, сегодня мы можем привлечь внимание читателя лишь на мгновение – к одному кадру нашей внутренней жизни. Но завтра, если он заинтересован, он придет снова, и мы сможем показать ему следующий кадр. Пусть это будет не фильм – хотя бы “комикс”. Но это единственный компромиссный вариант, на который “соглашается” сеть в плане укрупнения поэтических форм. Циклы-сериалы сеть принимает. А у сериала обязательно должен быть главный герой. У лирического сериала – лирический герой/альтер-эго автора. Так сетевой поэтический цикл получает свое логическое завершение, превращаясь в “историю клона” или клоно-цикл.

А дальше на сцену выступает “реальное время”. Принципиальное отличие поэтического цикла, написанного в сети, от поэтического цикла, написанного вне сети (а потом в сеть выложенного) заключается в том, что стихотворения в сети публикуются непосредственно сразу после их написания. И под каждым стихом тут же завязывается живое общение, иногда – поэтическая переписка. Часто следующие стихотворения цикла являются посвящениями, ответами, ответами на ответы. То есть нарушается “стерильность” творческой лаборатории поэта. И в итоге сетевой цикл получается совсем иным, чем если бы он был написан тем же автором, но “изолированным” от сетевой творческой среды.

Недавно, формулируя свое отношение к сетевой поэзии, Станислав Львовский заметил: “Вы делаете акцент на процессе, нас же интересует результат – то есть тексты”. Размышления над этим замечанием привели меня к довольно неожиданному выводу (возможно, кто-то понял это уже давно, но для меня это действительно большая новость – и я еще не понял, приятная или нет): сетевая поэзия не является просто разновидностью поэзии: это синтетический жанр. Синтетических жанров на основе поэзии известно немало. Есть поэзия+музыка, поэзия+живопись, поэзия+видеоряд, поэзия+театр… Одной из разновидностей синтетического искусства – визуальной поэзии – посвящен, в частности, достаточно большой материал в этом же номере нашего журнала. Так вот, сетевой поэтический цикл – это не просто совокупность текстов, но осознанный поэтический перформанс (акция, представление), направленный на интерактивных сетевых читателей. От других разновидностей поэтических перформансов сетевой поэтический цикл (в пределе – поэтический клоно-цикл) отличается следующими характеристическими свойствами:

-он осуществляется в сети Интернет посредством сайтов со свободным размещением произведений, постингов и рецензий

- он осуществляется путем интерактивного общения с читателями “в реальном времени” (то есть “со скоростью текущей жизни”), дискретно, но зато - на протяжении многих дней, недель и даже месяцев

- помимо чисто поэтических действий, он также допускает действия не-поэтические (участие во взаимном рецензировании, переписке, появление в чатах и т.п.) – если эти действия работают на необходимый имидж персонажа и выявление его скрытых потенций.

Последний пункт может показаться странным и вызывающим. Но если вспомнить, например, об оперетте – жанре, где можно попеременно то петь, то разговаривать прозой – то и это уже не представляется чем-то из ряда вон выходящим.

Чем больше я размышляю над идеей синтетичности сетевой поэзии, тем более убедительной она мне кажется. Ведь очевидно, что законченный поэтический цикл “Дикая Девочка” на странице Дмитрия Артиса или в книге Дмитрия Артиса вовсе не равен тому феноменальному перформансу Дикая Девочка, который существовал на Стихах.ру в режиме реального времени. Самое поразительное – что, будучи по сути перформансом, то есть, живой, однократной и невоспроизводимой акцией, явление сетевого клоно-цикла тем не менее, может быть исчерпывающе описано исключительно как совокупность текстов. Только к тексту собственно поэтического цикла необходимо добавить также текст всего сопутствующего интерактивного “обмена” между автором и сетевой поэтической средой. А значит, при редукции интерактивной странички клона к поэтическому циклу, содержащему исключительно поэтические тексты, происходит необратимая потеря упомянутого характеристического качества сетевого произведения. Вероятно, этот вывод можно отнести и ко всей сетевой поэзии в целом, рассматриваемой как единый поэтический перформанс, осуществляемый в сети Интернет компактной группой из нескольких десятков тысяч авторов, разбросанных по всему земному шару, непосредственно в настоящее время. Если так, то это, несомненно, самый масштабный перформанс во всей истории искусства.:))

Однако вернемся к нашей основной теме – поискам правды и искренности в поэзии. И теперь, обсудив, казалось бы, совершенно определенную и даже экзотичную специфику сетевой поэзии, мы можем неожиданно задаться следующим вопросом: а чем, собственно, отличается в этом смысле обычный автор от любого специально сконструированного клона? И оказывается… в общем-то, ничем. Да, обычный поэт выступает под собственным именем или под одним постоянным литературным псевдонимом. Но ведь это не факт искусства, а скорее, факт биографии. Да, автор может утверждать, и может даже верить в то, что он никак не преображает свою внутреннюю жизнь, и непосредственно транслирует ее читателю, всегда говоря только о себе и честно выступая от первого лица. И на основании этого он будет претендовать на некую “большую искренность”.

Давайте попробуем разобраться с этим утверждением, вновь прибегнув к основам НЛП. Как известно, человек не пассивно воспринимает, активно конструирует и моделирует свой мир на основе впечатлений и ощущений, используя при этом три вида приемов: отбор (или отбрасывание), искажение и обобщение. Это есть также и универсальные способы изображения/преображения (мимезис) внутреннего опыта в искусстве. Поэт отбирает темы, предметы, образы, состояния, слова, логические и языковые конструкции. Поэт искажает все эти элементы постольку, поскольку ему необходимо привести их к некому воспринимаемому и выражающему единству (тот самый случай, когда на деле была береза, но для стиха просто необходимо, чтобы стала осина). Наконец, поэт обобщает хотя бы потому, что, обращаясь к читателям со своим субъективным лирическим сообщением, основанным на личном и сугубо внутреннем опыте, он, тем не менее, молчаливо предполагает, что его субъективный опыт имеет (должен иметь) всеобщее или хотя бы интерсубъективное значение. Это делает каждый поэт. Мы отбираем, искажаем и обобщаем свой внутренний опыт. И потому, образ каждого из нас в литературном процессе (не важно, сетевом или традиционно-оффлайновом), вне зависимости от наших желаний и деклараций – не более чем условно сконструированный “клон”, имеющий немного общего с реальным живым человеком, носящим то же самое имя. Правда искусства/преображения и здесь побеждает условную “искренность” искусства/авторепортажа.

И в заключение – несколько слов о “новой искренности” в том узком значении, которое придают ей современные постконцептуалисты. Если основываться на теоретических рассуждениях вокруг этой темы, кажется, что речь идет о пропаганде “правды, похожей на правду”, авторепортажа (live journal) в том виде, как он описан несколько выше. Но после знакомства с авторами и произведениями, которые позиционируются под этим флагом, картина становится гораздо более симпатичной. Например, наблюдая на протяжении нескольких лет поэтический путь замечательного молодого поэта Юлии Идлис, мы можем определенно утверждать, что “Юлия Идлис в проекте новая искренность” - не более (но и не менее!) чем авторский клон, полученный путем сознательного отбора одного определенного вида собственных поэтических потенций. “Новая искренность” - это специальный проект, которым увлечено сейчас молодое поколение “Вавилона” (или экс-“Вавилона”?) “Новая искренность” предполагает не менее жесткий и сознательный самоотбор тем, образов и слов, чем любое другое поэтическое направление. А следовательно, ни о какой реальной претензии на особо близкие и интимные отношения с поэтической правдой/искренностью речь здесь не идет.

Итак, мы пытались разобраться, как обстоят дела с правдой и искренностью в современном литературном процессе, и особенно – в сетевой поэзии. В итоге мы обнаружили, что форм бытования искренности в современной поэзии гораздо больше, чем утверждают постконцептуалисты. Мы рассмотрели гипотезу о том, что сетевая поэзия породила собственную специфическую форму реализации современной поэтической искренности - сетевой поэтический цикл, имеющий наивысшей своей формой поэтический клоно-цикл. И это вовсе не вульгарный обман публики, а та самая “правда, напоминающая ложь”, которая рождает тайну и чудо искусства. Наконец, мы пришли к выводу о том, что сетевая поэзия на самом деле представляет собой синтетический жанр – а именно, живой интерактивный поэтический перформанс, осуществляемый в сети Интернет в дискретном, но зато длительном (дни, месяцы, годы) реальном времени. По сути, это означает, что для активных участников сетевого поэтического процесса сетевая поэзия в значительной степени является образом жизни и содержанием жизни. Жизнь, таким образом, становится частью искусства, а искусство – частью жизни.

Возможно ли потребовать от искусства большей правды?

    ..^..


Высказаться?

© Юрий Ракита