Вечерний Гондольер | Библиотека


Вера Вольф


Здравствуй, я твоя смерть

Глава 1

- Так... фикус нужно поставить вот сюда, в точку денег.

Любомир фыркнул, ворочая горшок с фикусом - на мой взгляд, слишком неаккуратно ворочая.

- Что это еще за точка денег? Ты, мать, со своим фэн-шуй, или как его там, совсем, я смотрю, с ума сошла.

- Осторожнее!.. Не сломай.

Я погладила плотный темно-зеленый лист.

- Фикус - символ денег. Он должен стоять налево от входной двери, чтобы крона занимала верх левой стены... Ставь сюда. И аккуратней ты, в самом деле! Ты же хочешь, чтобы к тебе в карман с неба доллары сыпались? Тогда не разговаривай, а делай, как я говорю... Еще фонтанчик надо купить. Такой, знаешь, черненький, с камушками. Я видела в том магазинчике на Шипсхедбей-роуд, недалеко от метро. Только устанавливать его надо обязательно так, чтобы вода лилась не из дома, а в дом.

- А куда ты его поставишь? - Любомир, наконец, установил горшок с фикусом на место и потянулся за сигаретами. - В спальню?

- Нет, в спальню нельзя. В спальне даже картины с изображением воды вешать нельзя, не то что фонтанчики или аквариумы, - пояснила я со знанием дела.

- А что будет? - спросил Любомир без особого интереса, ища глазами пепельницу.

- Потеря денег. Ограбят, например. Или иным способом потеряешь все сбережения.

Любомир разгреб наваленные на кресло куртки и уселся, вытянув свои длинные мосластые ноги.

- Нюш, ты правда во все это веришь?

- Что значит - веришь? Это тебе не гадания и не летающие тарелки. Фэн-шуй - древняя китайская наука и искусство! Люди столетиями по ее принципам жили, кто мы такие, чтобы сомневаться в их мудрости? И не зови меня Нюшей, сколько можно просить!

Вообще-то, мы с Любомиром никогда не ругаемся всерьез. И это не моя заслуша - я-то, может, и всерьез бы поругаоась, может, даже с битьем тарелок, - но попробуйте побить посуду, когда на вас смотрят беззащитные глаза первоклассника, который всего-навсего слопал банку варенья!.. Вообще-то, Любомиру уже за тридцать, первоклассником он был в незапамятные времена, но, подозреваю, и тогда, как и теперь, ему удавалось избежать наказания, что бы он ни натворил: учителя-то всего лишь люди, а обаяние у Любомира совершенно нечеловеческое. Его теперь принято обозначать модным словом "харизма". Имечко "Любомир" этот харизматик получил якобы в честь деда-болгарина, но я сомневаюсь, что у него есть предки болгары. Болгары, в моем представлении, все похожи на Филиппа Киркорова - дородные, черноволосые, кудрявые, с бычьими очами. Хотя, вообще-то, я где-то читала, что они часто бывают голубоглазыми при черных волосах и общей смуглоте. Любомир не смуглый, и вообще вид у него совершенно среднерусский, безо всякой экзотики. Если, конечно, не считать экзотикой широкоплечесть при общей худобе и рост под метр девяносто.

- Что ты меня разглядываешь? - спросил он и состроил мне ужасную рожу. На рожи Любомир мастер: играл у себя в Омском ТЮЗе Бармалеев и Карабасов-Барабасов. Правда, и Прекрасных Принцев играл пару раз, приходится признать.

Я вздохнула и тоже взяла сигарету, оглядывая заваленное коробками и тряпками логово, которому предстояло стать нашей квартирой. Мы сняли эту квартиру на двоих после долгих раздумий и споров. Я знала, что одна я ничего приличного не потяну, да и Любомир был не прочь сэкономить на ренте. Мы не были мужем и женой, не были даже любовниками, то есть... ну, началось наше знакомство как романтическое приключение, и мы с Любомиром действительно некоторое время гуляли по Манхэттену, держась за руки и разглядывая архитектуру, как и положено влюбленным. Но потом, как ни странно, вместо того, чтобы закончиться либо свадьбой, либо жестоким разрывом, наши отношения переросли в настоящую дружбу, и мы как-то неожиданно поняли, что нам друг от друга ничего, кроме этой дружбы, не нужно. Может быть, дело было в прекрасном характере Любомира. Он на редкость теплый человек, мне с ним всегда было хорошо - и тогда, когда мы спали в одной постели, и сейчас, когда мы делать это перестали. За время нашего знакомства - а это уже без малого три года - Любомир раз сто заводил романы: дамочки его любят. Все эти романы кончались ничем, но, на удивление, никто из дам на него не обижался. Он хвастался, что умеет так выстроить отношения, что даже самые истеричные кошки расстаются с ним нежно и провожают доброй улыбкой.

Откровенно говоря, у меня тоже за это время случился роман, довольно бурный, из которого я вылезла совершенно без кожи и в стойкой депрессии. Пока этот роман длился, мы с Любомиром виделись редко - так, по-соседски забегали друг к другу за солью или молоком, потому что, - я забыла сказать, - мы жили в одном билдинге на углу Ист Шестнадцатой улицы и Кингс-Хайвей, и даже на одной лестничной площадке. Когда герой моего романа меня бросил, или я его бросила - в общем, когда мы расстались, Любомир сидел у меня каждый вечер, с заботливостью брата поил чаем с душицей, которую покупал в русской аптеке, рассказывал какие-то дурацкие истории из своей театральной жизни - словом, старался отвлечь от мрачных мыслей. Из всех его историй я запомнила одну, да и то только потому, что она напоминала мне моего возлюбленного, который всегда, прощаясь со мной, говорил: "Будь умницей!" В истории, которую в лицах рассказывал Любомир, тоже был такой тип. Герой-любовник. Когда они ездили на гастроли, он всегда заводил романчики с местными молоденькими барышнями. Бедняжки провожали его со слезами на глазах, бежали за вагоном и вообще вели себя, как полагается юным декабристкам. А он, суровый и мужественный, но нежный, целуя барышню с подножки поезда, каждый раз скорбно говорил: "Будь умницей!" Он говорил это в каждом городе, и как-то раз, при очередной душераздирающей сцене прощания, как только ловелас открыл рот, вся труппа высунулась из окон и хором сказала на весь перрон: "БУДЬ УМНИЦЕЙ!"

Любомир хорошо умел рассказывать, и я, помнится, тогда даже смогла выдавить из себя улыбку, представив, какое в этот момент было лицо у гастролера.

А еще он рассказывал, как, в студенчестве, они с друзьями раздобыли номер самого тупого и злобного преподавателя и, позвонив ему, проникновенно сказали в трубку: "Василий Павлович, вы мудак!" Разъяренный педагог закричал: "Алло! Кто говорит?!" На что звонивший невозмутимо ответил: "Все говорят!" - и, под общий хохот, положил трубку.

- Ты докурила? - спросил Любомир, потягиваясь. - Давай тогда продолжать, что ли? А то уже одиннадцатый час, и на чем мы будем спать?

- Я не знаю, на чем МЫ будем спать, - отрезала я, гася окурок в пепельнице, - а я лично буду спать на своей кровати.

- Вот так всегда, мадам, - Любомир придал своим голубым глазам выражение больного, брошенного, голодного щенка и повесил голову. - Сами, богатенькие и счастливые, будете нежиться в теплой постельке, а тут хоть пропади!..

- А я тебе говорила: привези свой футон сразу, - непреклонно ответила я. - А сейчас Севка уже точно лег спать, и нечего было говорить ему, что остальные вещи будешь перевозить завтра. Можно было упросить его остаться еще на часок, или хоть вэн оставить, не разбил бы ты его за одну поездку, а потом пригнал бы и поставил на место.

- Ага, - уныло возразил Любомир, продолжая изображать сироту, - а потом назад пешком шлепать? От Севки до нас ни на метро, ни на автобусе...

Я посмотрела на часы. Время приближалось к одиннадцати, Севка точно лег спать, - он всегда ложился рано, потому что вел исключительно здоровый образ жизни. Но тесниться с Любомиром на одной, да еще односпальной, кровати я не собиралась: я люблю спать свободно и вольно. Поэтому я решительно взяла у Любомира трубку мобильного телефона и набрала Севкин номер. К моему удивлению, он не спал.

- Ну, что там у тебя? - голос у Севки всегда был такой недовольный, точно его все вокруг отрывают от каких-то важных дел.

- Ты не спишь? - спросила я на всякий случай.

- Уснешь тут! - огрызнулся он. - Светка звонила, она возвращается сегодня, мне надо в Кеннеди ехать, встречать.

- Слушай, - обрадовалась я, - может, ты заодно захватишь Любомира, он быстренько вещи погрузит, там еще на одну ходку осталось, и ты его с вещами по пути в аэропорт сюда закинешь. А?

Севка оторопел от такой наглости и с минуту молчал.

- Анечка, - наконец, выговорил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. - Ты знаешь, сколько времени?

- Ну, знаю. Но ты же все равно не спишь. И тебе все равно мимо нас ехать.

- Да. Мимо вас. Ну, пять - десять блоков в сторону - не крюк. И даже двадцать - не крюк. Но ты же хочешь, чтобы я сначала приехал к вам, забрал Любомира, а потом поехал на старую квартиру, помог ему погрузить, привез... - он сделал паузу и убежденно заключил: - Ты обнаглела.

- Ну, Севка, - проныла я. - Ты же сам понимаешь, этот Любомир такой болван... Я-то, ты же видел, свою студию полностью очистила, у меня все вещи тут, а он футон оставил, и все постельное белье, и теперь ему спать не на чем. Помоги, а? Ну, что тебе стоит? Все равно не спишь! А я тебе за это завтра тортик испеку.

Тортики - Севкина слабость. И он знает, что я умею их печь: домашние торты у меня очень хорошо получаются. Я вообще люблю готовить.

- Тортик? - спросил Севка с сомнением. - Завтра?

- Прямо с утра, - заверила я.

- Прямо с утра не надо, - задумчиво сказал Севка. - С утра я буду отсыпаться: завтра выходной. А потом Светка... Но где-то часам к пяти можешь приехать со своим тортиком.

- Вот спасибо! - обрадовалась я. - Так Любомир сейчас выходит, да? Когда тебя ждать?

- Через двадцать минут, - буркнул Севка и дал отбой.

Любомир, вместо того, чтобы броситься мне на шею, угрюмо прошлепал к раковине, налил себе стакан воды и выпил, глядя на меня глазами больной собаки. У него этот трюк очень хорошо получался, но я всегда отличалась жестокосердием, тем более, что знаю его не первый год.

- Ну, что такое? - спросила я ледяным тоном. - Тебе лень ехать? Тогда спать будешь на полу. На куртке.

- Вот так всегда, - замогильным голосом сказал этот негодяй. - Среди ночи выгнать человека на мороз и заставить заниматься непосильным трудом - в этом вся твоя суть, Анна Владимировна! Посмотри на меня! Нет, ты посмотри, посмотри! - он задрал свитер и втянул тощий живот до самого позвоночника, демонстрируя выпирающие ребра. - Ты видишь?! Видишь, какой я худой? Мне простудиться и умереть - раз плюнуть.

- Ничего, - жестоко ответила я, распаковывая ящик с посудой, и даже повернулась к нему спиной. - Худые обычно жилистые.

- Заболею туберкулезом, - зловеще пообещал Любомир, налил еще один стакан воды и стал громко пить.

- Дизентерией, - уточнила я. - Или тифом. Если не перестанешь хлестать сырую воду. Вон спрайт, в бутылке. И на улице не холодно. И, в конце концов, лучше бы поблагодарил меня за то, что я Севку уговорила! Мне еще расплачиваться завтра - тортик печь. И общаться с его Светкой.

- Да, Светка - это катастрофа, - согласился Любомир, ставя стакан в мойку. - Сочувствую.

- Не сочувствуй, - отрезала я. - Ты со мной пойдешь. В качестве жертвы. Светка тебя любит.

- Меня вообще женщины любят, - ответил он самодовольно, но тут же попытался отвертеться от визита: - А может, ты одна поедешь, отвезешь тортик и вернешься, а я пока шторы повешу, мебель соберу, то - сё...

- И не мечтай. Если тебя не будет, Светка меня заговорит. У меня голова лопнет. И вообще, хватит препираться, иди вниз - тебя уже Севка ждет, наверное.

Любомир, ворча, натянул куртку, сунул в карман мобильник, чмокнул меня в висок, я отмахнулась, и он закрыл за собой дверь. Я слышала, как он проскакал на своих длинных ногах вниз по лестнице - лифта в нашем маленьком билдинге не было. Я выглянула в кухонное окно - он стоял у подъезда и курил. Потом подъехал Севка на своем вишневом вэне, Любомир поднял голову, увидел меня в окне, махнул рукой и сел в машину.

Больше я его не видела. Никогда.

Глава 2

Когда Любомир не вернулся через час, я особенно не беспокоилась. То есть, сначала я забеспокоилась, но, после некоторого раздумья, прикинула Севкин маршрут и решила, что Севка, скорее всего, отвез Любомира в его старую студию и поехал за Светланой в аэропорт, договорившись с Любомиром, что подвезет его на обратном пути. Если все будет нормально и Светка прилетит вовремя, то этот оболтус будет дома часа в два ночи. И ждать его мне не имеет смысла, поэтому нужно наплевать на разбросанные всюду вещи и лечь спать.

Однако спать я почему-то не легла. Сначала расставляла посуду в кухонных шкафчиках, раздумывая о новом знакомом, который предложил сходить вместе в музей Гугенхайма. Мысли о знакомом, как назло, то и дело прерывались мыслями о Любомире. Подумав немного о природе этого явления и выкурив парочку сигарет, я решила, что, скорее всего, отношусь к Любомиру как к младшему брату (он действительно моложе меня на три месяца), и начала искать кофе. Кофе нашелся почему-то в коробке с обувью. Банка была только что купленной и еще не вскрытой, но все равно я бы кофе с обувью никогда не положила. Разумеется, это сделал Любомир. Помянув его разными словами, я вскрыла банку и заварила себе кофе. Потом посмотрела на часы.

Если Светлана прилетела без неожиданностей, Любомир должен был появиться с минуты на минуту. Я порадовалась, что так вовремя сварила кофе, и стала ждать.

Минуты шли.

Я не могла позвонить в аэропорт, чтобы узнать, не задерживается ли рейс, потому что, во-первых, я не удосужилась поинтересоваться, каким рейсом и откуда прилетает Светлана - она постоянно куда-то летает и ездит, работа такая, - а, во вторых, мы просто не успели еще подключить телефонную линию в новой квартире.

Так что мне оставалось только ждать, что я и делала, все более раздражаясь и от этого теряя остатки сна. Сон вообще пугливое явление, а у меня он такой непрочный, что любая малость может его прогнать навсегда. Отсутствие Любомира малостью не являлось.

От нечего делать и чтобы успокоиться, я начала вспоминать, как мы с ним познакомились. Это было три года назад.

...Шел дождь, было воскресенье - выходной день, а у меня была новая дубленка, именно такая, какую я давно хотела: с капюшоном, отороченным песцом, такой же оторочкой на манжетах и воротнике, легкая и красивая. Поэтому, несмотря на дождь, я надела ее и вышла выпить кофе. Кофе я могла бы сварить и выпить дома, но, повторяю, у меня была новая дубленка, поэтому, даже если бы на улице стояла жара, я все равно надела бы ее и вышла покрасоваться. Ну, да, такая я идиотка.

Скажу по секрету: внутри дубленка была подбита искусственным мехом, а вовсе не стриженой овчиной, как положено, и, несмотря на этикетку "Made in Italy", сделана была в Турции. Однако снаружи она выглядела точь в точь как та, что я примеряла в 'Le Monti". Та стоила тысячу - я не могла себе этого позволить. Поэтому я купила ее точную турецкую копию за пятьсот. Я знаю, что это плохо. Я знаю, что лучше ходить в дерюге, чем носить подделку. Но мне так идет мех вокруг лица, и я так устала носить дерюгу!..

В общем, я шла под дождем, раскрыв большой зонт, откинув капюшон - мех лежал на плечах и нежно обнимал шею, щекоча своим легким прикосновением. У меня была удачная стрижка, дубленка была темно-синяя с дымкой и очень шла к моим темным волосам и серым глазам. Я знала, что хорошо выгляжу, и улыбалась просто так, от хорошего настроения.

Навстречу под дождем шагал высокий парень в длинном стильном плаще. Такой душка-киногерой, гламур-лямур-тужур с веселыми глазами. Зонта у него не было, и длинные прямые волосы, намокая, падали на лоб. На улице, кроме нас, не было других прохожих - все нормальные люди спрятались от дождя. Парень поднял голову, посмотрел на меня и начал улыбаться так широко и радостно, как будто увидел долгожданную старую знакомую, с которой не встречался тысячу лет. Его улыбка за полквартала поразила мое девичье сердце, поэтому, когда он приблизился на расстояние вытянутой руки, я уже готова была идти за ним на край света. Впрочем, так далеко идти не понадобилось.

- Привет, - сказал он, останавливаясь. - Пошли кофе пить?

- Привет, - ответила я. - Я как раз туда и иду. А вот ты идешь в противоположную сторону. Кофейня - там, - я показала рукой, где находится кафе.

- Да я просто тебя встречаю, - ответил он и опять улыбнулся. - Давай сюда зонт.

Подняв зонт повыше, чтобы мы оба под ним поместились, он взял меня за руку и повел в кафе. Мы просидели там, за столиком у окна, по меньшей мере, часа полтора, попивая кофе, поглощая булочки, круассаны и бублики, которые в Америке зовутся "бейглз", а в русской среде Бруклина - "бейгалы". Еще мы курили, потому что в этом кафе можно было курить - за то я его и любила. Дождь колотил в стекло, возле которого мы сидели, и от этого нам было так уютно, что никуда уходить категорически не хотелось.

Правда, в какой-то момент мы оба поняли, что обстановка в кафе, в частности, посетители и обслуга, нам мешают. И тогда мы одновременно встали и направились к выходу.

На улице наши руки сами собой сцепились, как будто мы так и родились сросшимися, точно сиамские близнецы. Уже пройдя полпути до своего дома, я спросила:

- А куда это мы идем?

- Ко мне домой, - пояснил Любомир, манипулируя зонтиком, чтобы вода не стекала за воротник.

- А-а, - сказала я и успокоилась.

Мы дошли до моего дома и свернули к подъезду. Я, немного ошалев, смотрела, как Любомир шарит по карманам в поисках ключа от парадного. Когда он, наконец, нашел ключ и отпер дверь, я обрела дар речи.

- Ты куда меня привел?

- Как это - куда? К себе домой.

- Ты что - живешь в этом билдинге?

- Да, разумеется.

- С ума сойти. На каком этаже?

- На третьем.

- Не может быть!

- Почему это не может быть? Живу.

- И давно?

- Со вчерашнего дня.

Он подтолкнул меня к лифту. Я вырвалась и, хохоча, объявила:

- Это судьба! Теперь ты, как честный человек, обязан на мне жениться!

- Вот еще, - сказал Любомир и посмотрел на часы. - Нечего опережать события. Пока я еще ничего не обязан. Вот часика через полтора - два... Тогда - несомненно... А, собственно, почему ты смеешься?

- Потому что я тоже живу в этом билдинге. И именно на третьем этаже! В квартире 3С. А ты?

- А я - в квартире 3D. Ты права - это судьба. Мы все равно бы встретились, так что ничего не поделаешь.

Он скорчил одну из своих рож и открыл дверь лифта. Я вошла.

- Ты не боишься ездить одна в лифте с посторонним мужчиной? - прошептал он, когда лифт тронулся, и зарылся лицом в мех моего воротника.

- Когда с посторонним мужчиной - это уже не одна, - резонно возразила я, и больше мы не разговаривали до прибытия на третий этаж. Это прибытие произошло до отвращения быстро, и нам пришлось нажать кнопку "6", а потом "1", а потом Любомир, не глядя, отправил нас в бесмент, где пахло прачечной, а потом... В общем, я вырвалась и сказала, поправляя все, что можно:

- Хватит. Нас в полицию заберут. Поехали ко мне.

И мы поехали.

Часа через три, я, откинув в сторону влажную простыню, спустила ноги с кровати, и тут меня осенило:

- Слушай!.. А как тебя зовут?

Он потянулся и, не открывая глаз, лениво ответил:

- Любомир. Красиво, правда? А тебя?

- Анна. А почему - Любомир?

- Ну, спросила!.. А почему - Анна?.. Кстати, Анной я тебя звать не буду. Буду звать Нюшей. Так ласковее.

- Нет! Только не Нюшей! Я тебе не корова!.. - и с надеждой добавила: - А ты меня собираешься звать?

Любомир засмеялся и открыл глаза.

- А ты думала, ты от меня так легко отделаешься? Кстати, ты же сама говорила, что, как честный человек, я обязан на тебе жениться. Сейчас как раз самое время - помнишь, что я тебе говорил?.. И, между прочим, на правах жениха я могу рассчитывать на чашку кофе? Чтобы поддержать гаснущие силы?

Я посмотрела на часы.

- На кофе ты можешь рассчитывать, но тебе придется немедленно встать. Моя соседка с утра уехала делать шопинг, так что сейчас она уже должна вернуться. С минуты на минуту! Вставай и сделай вид, что ты - мой хороший знакомый, зашедший на чашечку кофе, о'кей?

Любомир пружинисто вскочил, и я с удовольствием разглядывала его широкоплечую фигуру, поджарый живот, длинные ноги, пока он одевался. В нем было что-то трогательное, нескладное, как будто он остался сильно вытянувшимся подростком. Несмотря на высокий рост и широкие плечи, в нем не было ничего от Шварценеггера, только щенячья грация и мослы.

- Что, нравлюсь? - спросил он самодовольно, заметив, что я за ним наблюдаю. - Иди кофе вари, насмотришься еще.

Я подбоченилась:

- А что это ты командуешь? Если мне не изменяет память, ты на мне пока не женился.

- Не изменяет, - Любомир важно кивнул. - Пока не женился. И может статься, вообще не женюсь, если ты будешь вести себя как суфражистка. К тому же, я сейчас нахожусь в более выгодном положении, чем ты, и не стесняюсь этим пользоваться.

Говоря это, он подталкивал меня в сторону кухни, и я покорно шла, хотя и попыталась неуверенно протестовать:

- Почему это, скажи, пожалуйста, ты находишься в более выгодном положении?..

- Очень просто, - пояснил Любомир, пристраивая свои длинные ноги под малогабаритным кухонным столом. - Ты ведь не хочешь, чтобы твоя соседка подумала, что ты провела весь день в койке с незнакомым мужчиной? Не хочешь. Поэтому тебе надо представить дело так, будто я твой родственник или приятель, забежавший пять минут назад на две минуты, чтобы поболтать и выпить чашечку кофе. Так что кофе варить ты будешь, как миленькая! И как бы я ни командовал, и как бы ты ни возмущалась, ты все равно сваришь кофе, потому что это неизбежно. Вот я и пользуюсь ситуацией.

Он с довольным видом притянул меня к себе и поцеловал в шею.

- А пока твоей соседки нет, ты еще можешь успеть несколько раз меня поцеловать.

- Нет! - я вырвалась. - Я варю кофе.

- Хорошо, не несколько, - согласился он удрученно. - Два раза.

- Нет.

- Ну, ладно, не будем торговаться. Один раз. Один! - он поднял палец, но в это время в дверях повернулся ключ, и Ирка крикнула из прихожей:

- Ань! Ты дома? Что у меня есть - ты обалдеешь!.. Представляешь, я в этот раз поехала дальше на юг, и там та-а-а-а-акие трифт-шопы!..

Ирка делала шопинг вовсе не в магазинах - при ее запросах ей никаких денег бы не хватило... Она просто с утра в воскресенье запрягала своего бой-френда, обладателя подержанного шевроле, и они отправлялись объезжать трифт-шопы в Нью-Джерси. Ирка много раз привозила оттуда совсем не ношеные вещи, даже с магазинными ярлыками, и покупательский азарт так ее затянул, что вся ее крохотная комнатушка была завалена вещами. Вот и сейчас она влетела в кухню с намерением похвастаться очередной добычей - и увидела Любомира. Я никогда не видела, чтобы так замирали на полуслове. Она уставилась на Любомира во все глаза, и эти ее зеленые глаза замерцали, точно у голодной кошки, повстречавшей жирную мышь.

Глава 3

Я посмотрела в окно, за которым занимался бледный, серенький, чахлый нью-йоркский рассвет. Стараясь не думать о том, что, даже если Светкин самолет опоздал на несколько часов, к этому времени они уже должны были достичь Бруклина и привезти Любомира домой, я вытряхнула переполненную пепельницу и стала вспоминать, куда я сунула Иркин телефон. Не то чтобы я горела желанием общаться с Иркой, но у меня иногда бывает: вспомнишь кого-нибудь, с кем жизнь развела давным-давно, и думаешь: а где этот человек сейчас? Что поделывает?.. Неплохо бы встретиться или хотя бы созвониться и поболтать... С Иркой мы не виделись больше года. Тогда, в самый первый день, она так явно и недвусмысленно попыталась отбить у меня Любомира, что я возмутилась и решила, что больше не считаю ее лучшей подругой. Но моего возмущения, конечно, хватило ненадолго. Вообще-то, я отходчивая, к тому же, у Ирки все равно тогда ничего не вышло (хотя вышло позже, но это уже детали), так что собирать вещи - между нами все кончено, ты мне больше не руммейт - и хлопать дверью я не стала. Расстались мы с нею гораздо позже - она переехала к своему бой-френду, а ко мне подселилась Лейла, которая тоже очень скоро стала жертвой Любомирова обаяния.

Вот удивительно: у меня не было ни одной знакомой, которая бы осталась к нему равнодушной. Причем, в знакомых у меня очень много самых разных девушек и женщин - такого разнообразия характеров и стилей нарочно не собрать в одной коллекции. Многие из них друг друга на дух не выносили, половина даже не была знакома между собой, потому что знакомить таких разных по интеллекту, социальному статусу и вкусам людей мог только сумасшедший. Но, тем не менее, каждая из них по отдельности очаровывалась Любомиром в первые же пять минут. У него, подозреваю, имелся невероятный талант психолога, позволявший ему безошибочно выбирать манеру поведения с любым человеком.

Ну, и куда этот психолог чертов запропастился?..

В окне неуклонно светлело, стали видны очертания крыш, ветки деревьев, потерявших половину листвы. По стеклу начал постукивать дождь. Если так пойдет дальше, то в Новый год опять не будет снега, как уже несколько зим подряд - все дождь, ледяной ветер и слякоть.

Мы с Любомиром собирались подобрать подходящую компанию и снять на Рождество какую-нибудь дачу в Поконо - с камином, с медвежьей шкурой на полу и заснеженными елками под окном. Оба мы здорово подустали от Бруклина с его копотью и шумом, обоим хотелось тишины, покоя и романтики. Романтику для Любомира должна была обеспечить я: мы договорились, что я приглашу кого-нибудь из своих знакомых, которые еще не имели чести встречаться с моим ненаглядным руммейтом.

Когда я заикнулась о романтике для меня, Любомир с загадочным видом пообещал, что тоже привезет на дачу какого-нибудь прекрасного принца. Зная его, я могла предположить, что "принц" окажется маленьким, толстым, лысым и шепелявым. И это бы еще ничего - я даже люблю лысых и толстых - но он еще будет страдать хроническим бронхитом, воспалением печени и отсутствием чувства юмора. И, разумеется, через каждые пять минут станет названивать мамочке, чтобы отчитаться перед нею о том, как он проводит время и не выходит ли на снег без шарфа и шапки.

Любомир, что греха таить, не терпел возле себя соперников и никогда не знакомил меня с нормальными мужчинами. Впрочем, это, пожалуй, был его единственный недостаток. Со всеми остальными его недостатками, если они и были, я вполне мирно уживалась. И, вот удивительно, Любомир, как бы безобразно он себя ни вел, всегда выходил сухим из воды. Даже если я обижалась, моя обида всегда оказывалась обращенной на кого-нибудь другого. Так доведенная до отчаянья проделками любимого чада мать срывается на муже, на кошке, на соседке, на коллегах по работе, но даже не думает о том, чтобы высечь негодника.

Например, однажды я так разозлилась на Любомира, когда он привел на вечеринку "для меня" совершенно невыносимого типа, - и это при том, что я честно пригласила в гости самую хорошенькую из своих знакомых, - что выместила злобу на этом типе. Хотя он, по большому счету, был ни в чем не виноват. У него были редкие гнилые зубы, редкие серые волосы, короткие ноги и кривая ухмылка, которой он, видимо, старался подчеркнуть свою независимость. При этом тип обладал совершенно невероятной самоуверенностью и вел себя так, точно только вчера получил титул "Мистер Вселенная" и Нобелевскую премию разом. Я оторвалась на нем от души. Каких только вежливых гадостей я ему ни говорила! В конце концов, до него дошло, и он ужасно обиделся. Его тусклые серенькие глазки засверкали, он со значением поблагодарил Любомира за приятно проведенный вечер и ушел.

Взгляд, который он бросил на прощанье на моего беспечного друга, отчего-то вызвал целый полк холодных мурашек у меня на спине, но, кажется, кроме меня, этот взгляд никто не заметил. А уж Любомир и подавно. Он всегда считал, что мир должен прогибаться под него. И, самое интересное, что мир прогибался! И, кажется, даже с готовностью, если не с удовольствием.

Я посмотрела на часы. Еще немного - и можно будет поехать и своими глазами посмотреть, чем там занимается этот шалопай. Я не сомневалась, что, не дождавшись по каким-то причинам Севку, он просто лег на свой футон и заснул, потихоньку радуясь, что у него есть вполне уважительная причина отвертеться от разгребания вещей и предоставить мне одной возиться всю ночь с коробками и тряпками. Медленно закипая от злости на этого лодыря, я натянула второй свитер, набросила куртку, зашнуровала кроссовки и, пнув по дороге коробку с вещами Любомира, вышла на лестничную клетку. Заперев за собой дверь, я мстительно положила ключ в карман, зная, что у Любомира ключа нет: мы не успели сделать второй комплект, и, если он вернется без меня, ему придется сидеть на лестнице. Сбежав вниз, я вышла из подъезда, поежилась от утреннего промозглого холода, вспомнила, что не взяла зонтик, и разозлилась еще больше. Я всегда забываю и теряю зонтики, но, собственно, даже если бы я про него вспомнила, все равно у меня не было ни малейшего шанса найти его в развалах, заполонивших квартиру.

Я огляделась по сторонам безо всякого удовольствия: мокрые и блестящие гарбичные мешки у обочин, которые еще не успели убрать мусорщики, прилипшие к асфальту пожухлые листья - в этом году не было даже намека на прекрасную золотую осень, которой славится Нью-Йорк.

Мой взгляд упал на телефонную будку, и я зачем-то шагнула к ней и набрала Севкин номер. Не то, чтобы я надеялась застать его дома. Просто иногда по утрам я совершаю какие-то действия на автопилоте, и сама потом не могу понять, что именно подвигло меня на совершение этих действий.

В трубке, как и следовало ожидать, раздавались длинные гудки, а я, проклиная Любомира от всей души, зачем-то продолжала держать ее у уха. И вдруг, на пятом или шестом гудке, трубку сняли.

- Алло? - услышала я недовольный голос и подпрыгнула от неожиданности.

Что Севка делает дома? Он что - уже встретил Светку и вернулся? А тогда - где Любомир?..

- Алло, - сказала я растерянно. - Севка? Это ты, что ли?..

- А кому ты звонишь, интересно? - раздраженно поинтересовался он, и я представила, как он стоит в простыне, переминаясь босыми ногами, возле столика с телефоном, а Светка лежит в постели, пышная и растрепанная, нетерпеливо постукивая пальчиками по краю кровати.

- Тебе звоню, - ответила я глупо. - Я тебя из койки вынула? Ну, извини. Я не знала, что ты уже приехал.

- Зачем тогда звонить? - резонно поинтересовался он. - Ну, ты даешь!.. Кстати, где твой ненаглядный? Я его разыскивать не нанимался, между прочим! Я вообще, если хочешь знать, согласился его возить туда-сюда исключительно ради тебя!

- А что, его нет в студии? - спросила я и почувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие трубку.

Севка невнятно чертыхнулся, потом что-то сказал в сторону - наверное, Светке, и, откашлявшись, произнес:

- Его там нет. Во всяком случае, я честно заехал к нему, посигналил - он не вышел. Я подумал, что он уснул, потому что мы подзадержались, и решил, что, если я его не привезу, ты меня живьем съешь. Поэтому я поднялся и позвонил в дверь. Никто не открыл.

- Во сколько это было? - перебила я.

- Во сколько?.. Ну... Светка прилетела в час... чуть позже. Да на дорогу... да то, да се... где-то, наверное, часа в три, точно.

- Ты позвонил, и он не открыл?

- Ну, говорю же тебе! Я звонил, звонил - самому надоело. Думаю - ну, спать здоров! Постучал. Ногой постучал, если честно. Вышла соседка.

- Людмила?

- Откуда я знаю, как ее зовут? Русская, это точно. В халате. И вид у нее был такой, точно ее только что впятером изнасиловали.

- У нее всегда такой вид. И что она сказала?

- Я спросил, не видела ли она жильца. Она сказала, что ничего не знает, никого не видела, и захлопнула дверь, как будто я сейчас на нее с ножом кинусь.

- И что дальше?.. Любомир так и не открыл?

- Нет. Я еще позвонил для очистки совести - мало ли, может, спит крепко, - и ушел. Меня Светка в машине ждала. Кстати, она меня и сейчас ждет.

- В машине? - машинально съехидничала я, раздумывая, куда мог деться Любомир.

- Нет, в койке, как ты могла бы догадаться! - рявкнул Севка. - А я босиком тут с тобой стою! Холодно. Слышишь?

- Мне тоже холодно, - огрызнулась я. - Ты хоть в квартире, а я вообще на улице... Слушай, куда он девался?

- А я знаю?! - судя по голосу, Севка собирался обложить меня матом, но удержался. - Я тебе давно хотел сказать: не путайся ты с этим... прохвостом! Ты всю ночь не спишь, волнуешься, видите ли, нормальных людей из кровати выдергиваешь в семь часов утра, бегаешь по холоду, а он, я тебе точно говорю, завалился к какой-нибудь бабе! У него же этих баб не меряно! Он же трахает все, что шевелится! Герой-любовник наш недоношенный!..

- Почему это он недоношенный? - машинально обиделась я, продолжая раздумывать о том, насколько верны Севкины предположения. - К тому же, мне до его похождений дела нет. У нас чисто дружеские отношения.

- Ага, дружеские! - Севка аж взвизгнул от возмущения. - Даже квартиру вместе сняли!

- Тебе этого не понять, - сказала я устало и положила трубку.

Надо же!.. Я, между прочим, представления не имела о том, что Севка такого мнения о Любомире. Хотя, возможно, он просто зол потому, что пришлось зря мотаться, ну, и из-за того, что я оторвала его от чего-то гораздо более приятного, чем разговоры со мной в семь утра.

Я поежилась и набрала номер любомирова мобильника. Механический голос сообщил мне, что абонент временно недоступен - ну, правильно, телефон-то, как минимум, нужно ставить на подзарядку, а зарядное устройство этот олух с собой не взял, вот батарейка и села...

Ехать на старую квартиру и звонить в дверь до умопомрачения мне решительно не хотелось. Между прочим, Севка вполне мог оказаться прав, и Любомир сейчас преспокойно дрых у какой-нибудь красотки - да хотя бы у той же Людмилы. То-то у нее был такой вид! Унижаться и вытаскивать его из ее кровати я не собиралась. Во-первых, он мне никто, по большому счету. Во-вторых, я вообще после этого не горела желанием видеть его нахальную рожу. И, в-третьих, мне хотелось выпить горячего чаю и лечь спать. Поэтому я вернулась в дом, с наслаждением скинула успевшие промокнуть куртку и кроссовки, поставила на газ чайник и стала искать пакетики заварки. Я точно помнила, что купила целую большую пачку "липтона" в пакетиках. Но вот куда я ее положила... Памятуя о банке с кофе, оказавшейся в коробке с обувью, я стала методично обшаривать все коробки и в одной из них, с Любомировыми свитерами, нащупала тонкий картон чайной пачки. Извлекая ее на свет Божий, я попутно зацепила еще какую-то бумажку, бумажка выпала на пол, я подняла ее, совершенно машинально развернула и прочла: "...а если ты не прекратишь надо мной издеваться, я тебе - обещаю! - сделаю такое, что все вокруг ужаснутся. Я не шучу! Подумай, дорогой". Почему-то я решила, что письмо написала женщина, хотя это был обрывок компьютерной распечатки, и по почерку установить автора не представлялось возможным. Я скомкала листок в кулаке и, не обращая внимания на закипевший чайник, опустилась в кресло. Сердце ныло. Все это совсем перестало мне нравится.

Глава 4

Не знаю - душа у меня была не на месте. От метро я позвонила Любомиру на мобильник, он не ответил, и в вагоне я, кусая губы, безуспешно старалась успокоиться. От угла Кингс-Хайвей я уже почти бежала, не замечая ничего вокруг.

У дома, в подъезд которого мы столько раз за последние два года входили вместе с Любомиром, стояли две полицейских машины. В одной тонированное стекло со стороны пассажирского сиденья было опущено, там сидел молодой коп и равнодушно ел сандвич. Я дико взглянула на него и вбежала в подъезд. И тут ноги у меня отказали. Они совершенно не желали нести меня на третий этаж, как будто разучились ходить.

Я стояла, прислонившись плечом к проему двери лифта и собиралась с духом. В гулком вестибюле слышны были голоса сверху: полицейские, не особенно сдерживаясь, разговаривали во весь голос, хотя час был все-таки еще ранний.

Я стояла и пыталась заставить себя нажать кнопку вызова лифта, когда сверху раздались шаги нескольких человек, и я поняла, что копы спускаются вниз по лестнице. Прижавшись к стене, я пропустила мимо себя целую процессию: неопрятный сердитый мужчина в цивильной одежде, растрепанный, со следом от подушки на щеке, - видимо, детектив, за ним один толстый, в форме, а следом... следом двое несли носилки, на которых лежало нечто длинное, в черном целлофановом мешке.

У меня подкосились ноги. "Это просто гарбичный мешок, - сказала я себе, цепляясь за стену, чтобы не упасть. - Гарбичный мешок. Они выносят гарбич. Это мусорщики, которых позвал супер. Это мешок. Черный. Грабичный. Это мусор..." Видимо, я страшно побледнела, потому что толстяк участливо спросил:

- Эй, мисс, вы в порядке?

Я дернула головой, что должно было означать кивок - при всем желании я не смогла бы расцепить зубы и что-то говорить. На месте копов я немедленно арестовала бы меня - мой вид мог возбудить подозрения даже у слепого. Но они, видимо, привыкли сталкиваться с подобной реакцией обывателей на вынос трупа... Трупа? Господи, Любомир!..

Видимо, я нажала плечом кнопку вызова, потому что прямо у меня над ухом раздалось гудение лифта. Билдинг был старый, и шахта подъемника закрывалась тяжелой дверью. Толстяк услужливо открыл передо мной эту дверь, и я тупо шагнула внутрь обшарпанной коробки и нажала цифру "3" на табло. Мой взгляд наткнулся на буквы "А" и "Л", которые Любомир сто лет назад выцарапал ключом на стенке лифта. Я еще смеялась, что его нужно привлечь к ответственности за порчу имущества...

Лифт остановился на третьем этаже, и я вышла на площадку, запоздало подумав о том, что теперь копы, если они стоят внизу и прислушиваются, немедленно должны вернуться и арестовать меня. Но они, видимо, не прислушивались. Там, внизу, хлопнула входная дверь.

Я смотрела на дверь квартиры, в которой жил Любомир. Она была опечатана - яркая желтая ленточка выглядела нарядно и как-то чужеродно, как будто появилась тут из какого-нибудь детективного фильма. Моя бывшая студия была напротив.

Когда мы познакомились, я редко уходила ночевать к себе - сосед Любомира работал в ночную смену, и наши буйства никому не мешали. Ирка жутко ревновала, но не теряла надежды когда-нибудь занять мое место...

Господи, о чем я думаю!

Следующая дверь была Людмилы. Я подошла к ней на ватных ногах и позвонила. Людмила открыла сразу же, как будто стояла под дверью и прислушивалась. Сна у нее, по-моему, не было ни в одном глазу.

- Ань!.. - выдохнула она и втащила меня за рукав в прихожую. Собственно, прихожей как таковой и не было - сразу за порогом было что-то вроде холла, служившего одновременно гостиной. - Ты знаешь, что случилось?..

Я нашла в себе силы покачать головой. От этого движения вся комната косо поплыла, и мне пришлось сильно зажмуриться и стиснуть кулаки так, что ногти впились в ладони. Если бы я этого не сделала, я бы, наверное, упала.

Людмила подхватила меня под локоть и затащила в кухню, где на плите стояла турка с вытекающим через край кофе, и коричневая жидкость уже начала, шипя, заливать газ.

Людмила подтолкнула меня к табуретке, на которую я послушно опустилась, и, бормоча и всхлипывая, кинулась к плите. Пока она выключала газ, вытирала сбежавший кофе и ставила на стол чашки, я нашла в себе силы достать сигареты и закурить. Руки у меня дрожали, и приходилось все время стискивать зубы, чтобы не закричать во весь голос и не швырнуть на пол то, что попадет под руку.

- Любомир застрелился, - сказала Людмила, валясь на табуретку напротив меня. - Дай закурить. У меня кончились.

- Чушь, - сказала я, протягивая ей пачку, и сама удивилась, как холодно и бесцветно звучал мой голос. - С чего бы ему стреляться? Он за футоном приехал.

- Не знаю я! - заорала Людмила, тиская пачку в руках - ей никак не удавалось вытащить сигарету. - Меня уже копы спрашивали!.. Я не знаю, с чего он застрелился!

- А кто полицию вызвал? - я глубоко затянулась, и чуть не подавилась горьким дымом. - Кто? Не ты?

- Нет, не я! - Людмила, торопясь, плеснула в чашку кофе, выпила одним глотком и, наконец, сумела закурить. - Я слышала, как он приехал. Его этот привез, черненький такой, лысоватый... Я курила тут, на кухне, выглянула в окно, они как раз подъехали. Тот даже заходить не стал, сразу уехал - торопился куда-то, что ли...

- В аэропорт, - сказала я безразлично.

- Ну, не знаю... в общем, он уехал, а Любомир поднялся. Насвистывал что-то, я хотела выйти, сказать ему, чтобы не свистел в доме - денег не будет...

Людмила всхлипнула и торопливо стала затягиваться сигаретой. Сигарета у нее горела с одного конца, бумага скручивалась и тлела, и мне хотелось выдернуть у нее изо рта этот нелепый окурок, швырнуть на пол, растоптать, а потом взять Людмилу за грудки и все из нее вытрясти - всю правду. Она что-то знала - у нее бегали глаза, дрожали руки... Впрочем, может быть, я была не права - сама-то я, наверное, выглядела не лучше. Просто я всегда терпеть не могла Людмилу за ее приставания к Любомиру.

- Так ты не вышла? - спросила я почти спокойно и твердой рукой налила себе кофе. Что-то внутри у меня начало покрываться жесткой ледяной коркой, и я старалась отогнать от себя образ улыбающегося во весь рот Любомира, чтобы снова не расклеиться.

- Не вышла я... Я уже в халате была, крем на лице... Не хотела в таком виде... Что ты на меня смотришь?! Да, не хотела перед красивым мужиком светиться в халате! Это что - криминал? Да он, если хочешь знать, с кем только не спал! Его вся округа...

- Я знаю, - перебила я и потушила окурок в пепельнице.

- Знаешь?.. - Людмила растерянно уставилась на меня, у нее даже рот приоткрылся. Пепельные локоны, взлохмаченные так, точно она валялась на сеновале, рассыпались по плечам и груди. Объективно Людка была красивой бабой, и я не знаю, почему Любомир ею пренебрегал. А может, и не пренебрегал?..

- Знаю, - повторила я. - Ну и что?

- Да как же... вы же вместе стали жить... я думала...

- Индюк тоже думал, - сказала я жестко. - Что дальше-то было? Ну, он пришел, открыл дверь, тебе через стенку слышно, как на ладони. Кто к нему приходил?

Людмила отвела глаза, прикусила губу и молчала.

- Что молчишь? Накрасилась и пошла? Заходила? Говори!

- Не заходила я...

- Не ври! Я же вижу - у тебя тушь потекла, а говорила - крем на лице... Значит, накрасилась. А зачем? Ясно, зачем. Рассказывай давай. Что он тебе говорил? Сколько ты там была? Во сколько ушла? Почему ты решила, что он застрелился? От любви к тебе, что ли? Вы поссорились?

Людмила встала, повернулась ко мне спиной и начала мыть под краном турку из-под кофе. Сквозь шум воды до меня донеслось:

- Ну, зашла на минутку. Он один был. Сидел на своем футоне... мебели-то уже не было, только табуретка да футон. Да столик - он его выкинуть на гарбич собирался...

- Выкинул?

Она кивнула, не оборачиваясь.

- Потом вынес, я слышала... Что-то напевал, что ли... Или...

Она вдруг повернулась ко мне, в расширенных глазах стоял ужас:

- Или с кем-то разговаривал!.. Слушай, Ань... Он с кем-то разговаривал! Мне показалось - напевает... и посмеивается... Я плохо слышала... я в это время...

- Рыдала? - догадалась я. - Он тебя выпер?

Она отвела глаза.

- Да нет... - ее глаза наполнились слезами, она вскинула голову, посмотрела на меня злым и жалким взглядом. - Он меня трахнул. А потом говорит - иди, Людочек, иди... я устал. Мне сегодня еще работать и работать.

- Ну и что? Ты что - обиделась? Сама же хотела.

- Не в этом дело! - Людмила лихорадочно схватила кофе, стала насыпать в турку, просыпала на стол, оттолкнула банку в сторону. - Он со мной так разговаривал... как будто смеялся надо мной. Как будто... как будто одолжение мне сделал, что трахнул. Как будто у меня мужиков нет!

Ясно. Любомир любил быть единственным и неповторимым. А красивая, пышная Людка, работавшая официанткой в ресторане на Брайтоне, на отсутствие кавалеров не жаловалась. Вот он и решил, дурачок, указать ей ее место. Дескать - кто ты такая, девушка с Брайтона, и кто я такой - актер, почти знаменитость...

Людмила смотрела на меня блестящими от слез глазами и машинально помешивала кофе. Я видела, что она забыла зажечь газ, но мне сейчас было наплевать на кофе. Я пыталась понять, что произошло.

- Может, он был расстроен? Разозлен?.. Да нет... точно - нет... - Я думала вслух, вертя в пальцах зажигалку и слепо глядя на чистенький кафель над Людкиным плечом. - Он нормальный был. Не мог он... слушай! Тебе копы сказали, что он застрелился?

- Да, - Людмила всхлипнула и тряхнула пепельной копной. - Я уже всякое начала думать... Что он меня напоследок... как бы уже решив покончить жизнь самоубийством... Что у него что-то случилось... а я, дура, не поняла... Что, если бы я догадалась, он бы не...

Она опять всхлипнула и зарыдала в голос. Черт! Мне ее еще утешать не хватало. Насмотрелась сериалов, идиотка великовозрастная!..

- Все, все, хватит, - сказала я, как могла, мягко. - Ничего у него не случилось. Он весь вечер дурака валял... за футоном ехать не хотел, это я его погнала... Был в обычном настроении. Ты же его знаешь - хиханьки одни... Слушай!.. - я хлопнула ладонью по столу, осененная внезапной мыслью. - А из чего он застрелился? Из пальца?.. У него никакого пистолета не было!

- Был, - Людмила вытерла глаза, оторвала кусок бумажного полотенца и высморкалась. - Он мне его показывал, когда... А ты что, не знала? - она посмотрела на меня с видом превосходства: еще бы, я жила с Любомиром, была с ним знакома тысячу лет - и не знала, что у него есть оружие. А я ведь и вправду не знала. Что за чепуха?.. Он бы мне похвастался непременно! Где он взял пистолет?..

- А что за пистолет у него был? - спросила я, пристально глядя на Людмилу. - Как выглядел?

Она пожала плечами.

- Откуда я... я в пистолетах не разбираюсь. Маленький такой. Как дамский.

- И как он его тебе показал? Откуда вытащил?..

Людмила долго жевала губами, вспоминая, но так ничего и не вспомнила. В глаза мне она не смотрела.

- Слушай, - сказала я медленно. - А может, это ты ему пистолет принесла?.. А?..

В больших голубых глазах метнулся страх. Людмила попятилась от меня, натолкнулась на плиту, остановилась. Я медленно поднялась, чувствуя, как холодеют руки.

- А может быть, это ты... Ты его убила?

Глава 5

Людмила отшатнулась от меня так, точно я ее ударила. Глаза у нее лихорадочно блестели.

- Дура! - закричала она сквозь слезы. - С чего мне его убивать?! С чего?.. Ну, да, это я принесла пистолет, я! Мне Маратик подарил, еще на прошлой неделе, я похвастаться хотела!.. А потом он меня... и я ушла, про пистолет забыла. Откуда я знала?..

Мне показалось, что она не врет. Это было похоже на Людмилу: принести пистолетик, поинтересничать перед мужчиной, построить из себя героиню сериала... Могла ли она застрелить Любомира? Разве что со страху или в гневе - то есть, в состоянии аффекта, как выражаются криминалисты. Но вот подстроить так, чтобы даже детектив не усомнился в том, что это самоубийство, Людмила бы не сумела наверняка.

- Тогда кто?.. - подумала я вслух, отворачиваясь от перепуганной Людки и садясь на табуретку.

Кто мог войти среди ночи - подъезд, между прочим, запирается, и, чтобы зайти, нужно либо иметь ключ, либо позвонить снизу в квартиру, чтобы тебе открыли. Правда, я сама неоднократно убеждалась, что, когда дело касается наших бывших соотечественников, ни в чем нельзя быть уверенной: это только американцы, которых в билдинге около сорока процентов, всегда спрашивают, услышав сигнал домофона, кто идет, и отпирают дверь только тем, кого ждут. Русские же в ответ на звонок просто нажимают кнопку замка, так что любой прохожий может свободно попасть в подъезд. Так что человеку, у которого нет ключа, всего-то и нужно выбрать в списке жильцов "русскую" фамилию - и он войдет совершенно свободно...

- Откуда я знаю, кто? - плаксиво сказала Людмила, выбираясь из угла, в который я ее загнала. - Мало ли - кто?.. А твой Любомир... У него, сама знаешь, этих баб было немеряно. А у каждой бабы, между прочим, кто-нибудь найдется! Если бы Маратик, например, узнал... Он бы ему яйца оторвал! Ой, господи... - Людка опять заплакала, размазывая слезы, смешанные с расплывшейся тушью, по припухшим щекам. - Он там лежит в морге, а я...

- Иди умойся, - сказала я брезгливо. - Смотреть на тебя страшно.

Людка злобно взглянула на меня и кинулась в ванную. Появившись оттуда минут через пять, умытая и порозовевшая, она выглядела уже значительно спокойнее.

Шмыгая носом, зажгла газ под туркой, закурила и, пристально следя за шапкой поднимающейся пены, сказала:

- Тут, между прочим, один тип ошивался. Неделю уже. Каждый день приходил. С виду - натуральный маньяк. Не знаю, кого он тут караулил, но, по-моему, без Любомира не обошлось.

Я подняла голову.

- С чего это ты так решила?..

Людмила пожала округлым плечом, сняла турку с огня и, отставив в сторону, выключила газ.

- Ну... этот парень, я же тебе говорю, был вылитый маньяк. При этом на проходящих женщин - ноль внимания. А мужиков пристально рассматривал.

- Голубой, что ли? - спросила я насмешливо, но почувствовала при этом, что по-своему проницательная Людка, кажется, уловила что-то действительно интересное.

- Да никакой не голубой! - Людмила досадливо махнула рукой, рассыпая пепел по чистенькому линолеуму, который, впрочем, я успела слегка затоптать мокрыми кроссовками. - Он на мужиков смотрел так, знаешь... как будто искал врага. Я еще подумала: какой-то неуловимый мститель сидит... А кому здесь мстить? Суперу, что ли, за то, что квартиру не сдал?.. Одна кандидатура и есть: Любомирчик наш неугомонный.

- Ну, хорошо, - сказала я, чувствуя, что тут, возможно, что-то может быть. - Когда ты его в последний раз видела, этого мстителя?

Людмила задумчиво покусала полную нижнюю губу, рассеянно поправила занавеску на окне над раковиной.

- Да вот... вчера как раз и видела. Сидел. Во-о-он там, на гидранте - мне отсюда вид... Ой, Ань! - Людка повернула ко мне враз побледневшее лицо. - Он и сейчас сидит! Посмотри сама!

Я вскочила и, оттеснив Людмилу, постаралась разглядеть улицу внизу. Мне мешала раковина. Высокая статная Людмила легко могла выглянуть в кухонное окно, даже особенно не наклоняясь вперед, а мне, с моим "дошкольным", как выражался Любомир, ростом пришлось прямо-таки вскарабкаться на раковину, чтобы увидеть гидрант. На нем действительно сидел человек в темной кожаной куртке - мне сверху было видно только русую голову и опущенные плечи.

Я соскочила с раковины и бросилась к двери.

- Ань! - взвизгнула Людмила. - Ты что?! Ты с ним разговаривать собралась?..

- Нет, молча поцелую, - съязвила я на бегу и, захлопнув за собой дверь Людкиной квартиры, понеслась вниз по лестнице.

Собственно, я могла бы не бежать - "мститель" за это время никуда бы не делся, раз уж он, по словам Людмилы, караулил тут не первый день. Но адреналин в моей крови требовал выхода: если не истерики - так беготни, погони, чего-нибудь, позволяющего отвлечься от тяжких мыслей.

С разгона я подлетела к сидящему человеку так, что могла бы сшибить его с гидранта, если бы он не поднял голову. В первую секунду я увидела только измученные глаза. "Точно - маньяк. Натуральный", - мелькнула мысль, но она меня не испугала и не охладила моего стремления немедленно вытряхнуть из него - кто бы он там ни был - душу.

- Кто вы такой и что здесь высматриваете? - спросила я, не переводя дыхания.

Он не ответил, разглядывая меня, точно я с луны свалилась. Я тоже невольно притормозила и оглядела его с головы до ног. Он медленно поднялся - воспитанный, гад, не приучен сидеть перед стоящей дамой! - и мне пришлось задрать голову: его глаза оказались где-то на уровне второго этажа. Так, во всяком случае, мне показалось. Маньяк посмотрел на меня сверху вниз и слегка нахмурился.

- А вам-то что? - спросил он неторопливо. - Где хочу, там и сижу.

- Гидрант холодный. Простудитесь, - сказала я со змеиной улыбочкой. - Говорят, неделю уже сидите. Чего высиживаете? Маленьких девочек ловите? Или мальчиков? Хотите, в полицию позвоню?

Он пожал широкими плечами и зябко засунул руки в карманы. Кожаная куртка была ему чуть коротковата, а круги вокруг глаз говорили о бессоннице. Мне вдруг стало его жалко.

- Да звоните, - сказал он устало. - Мне все равно.

- Может, скажете все-таки, что вам тут надо? - спросила я, слегка сбавив тон. - А то вы, между прочим, уже всех жильцов перепугали...

- Вас перепугаешь, - он окинул меня взглядом и слегка, одними глазами, усмехнулся. - Выскочила, как чертик из коробочки...

Я посмотрела на себя со стороны, и мне стало неуютно: растрепанная, злая, лицо, конечно, от сигарет и бессонной ночи серое... Фу.

"Эй, очнись, - одернула я себя. - Он, может, Любомира застрелил, а ты о своей внешности думаешь. Совсем уже..."

Но что-то непохоже было, чтобы этот мститель застрелил Любомира. Зачем бы ему тогда сюда переться? Вообще-то, я где-то читала, что убийц всегда тянет на место преступления... А может, не уверен был, что - насмерть, пришел проверить?

Я еще раз взглянула в темно-карие, какие-то тусклые глаза, и мне стало страшно. Вот сейчас он меня схватит и придушит - и никто даже охнуть не успеет, не то, что в полицию позвонить! Выбежала, идиотка... вопросы начала задавать!..

Я попятилась, совсем чуть-чуть, едва заметно, чтобы он не бросился на меня раньше времени. Но он смотрел поверх моей головы на дверь подъезда, и не похоже было, что собирается бросаться. Я отступила еще на шаг, и он перевел на меня свои усталые глаза.

- Боитесь? Правильно делаете.

Потом повернулся, ссутулившись и засунув руки в карманы, и зашагал прочь, приподняв плечи.

Я не успела ничего сказать, и стояла на месте, как идиотка, глядя ему вслед. Он дошел до Кингс-Хайвей, ни разу не обернувшись, свернул направо, к метро, и исчез за углом. А я повернулась и поплелась к подъезду, чувствуя, что силы меня совсем покинули, и я, может, даже не сумею доползти до Людкиной двери.

Возле лифта стоял супервайзер, по-нашему - управдом, Луис. Он был невысокий, толстенький, его аккуратная смуглая лысина всегда сияла, как отполированное дерево. У супервайзера было двое взрослых сыновей, которые по утрам помогали ему убирать мусор. Сыновья были похожи на Луиса, только не маленькие и толстые, а высокие и крепкие. За все время моей жизни в этом доме я не слышала от них ни единого слова - даже в ответ на мое "хай" оба только кивали. Я, честно говоря, думала, что они немые. Зато Луис всегда разговаривал за троих.

- Доброе утро, мисс, - сказал он, сверля меня своими черными глазками. - Вы в порядке?.. Какое ужасное несчастье!.. Я думаю, это все из-за любви.

Добропорядочный американец на моем месте был бы шокирован бесцеремонностью супера, но Луис, я думаю, не дурак, и с американцем не стал бы обсуждать эту щекотливую тему. Зато он достаточно знал русских и был уверен, что его здоровое любопытство, а также искреннее сочувствие будут правильно поняты. Русский, если ему тяжело говорить на эту тему, просто пошлет приставалу подальше, и супер даже не обидится - он знает, что такое горе и что такое пожар в крови. А вот холодный скучный американец и пожаловаться лендлорду может. И тогда бестактного работника попросту уволят.

Луис знал меня сто лет и прекрасно понимал, что я не пожалуюсь лендлорду. И даже, может быть, не пошлю назойливого коротышку по известному адресу. А, наоборот, скажу ему что-нибудь интересное, что-нибудь такое, что он сможет пылко обсудить дома за кофе со своей Тересой.

- Да, - сказала я вяло. - Ужасное несчастье... Вы кого-нибудь видели, дон Луис?

Я всегда называла супера доном Луисом - мне не жалко, а ему приятно.

Черные глазки загорелись, как угольки.

- Я никого не видел, мисс, - сказал он, понизив голос. - Я не лезу в чужие дела, вы знаете. Но я вам говорю - этим должно было кончиться. Молодой человек слишком увлекался женщинами, мисс. Он даже увел девушку у моего старшего сына... - Супер вдруг сообразил, что сказал что-то не то, и его смуглое лицо стало наливаться краской.

Я подняла голову и посмотрела на него.

- У какого сына, дон Луис?.. У Орландо?..

Супер замахал руками.

- Я неточно выразился, мисс... я сделал ошибку! Орландо встречался с этой девушкой прошлой зимой. Потом они расстались. А ваш друг познакомился с нею только нынче осенью! Орландо было на это наплевать, мисс! Честное слово!

- А чего вы так испугались, дон Луис? - спросила я медленно. - Ведь Любомир застрелился сам. Сам застрелился. Его никто не убивал.

Супер открыл передо мной дверь лифта и, пропуская меня внутрь, нагнулся к моему уху. Его горячее дыхание обожгло мне шею. Я обернулась, и увидела расширенные зрачки и капли пота на блестящей лысине.

- Вы уверены, мисс? - спросил Луис еле слышно. - Вы в этом уверены?..

Глава 6

Людмила ждала меня на площадке. Глаза у нее были квадратные.

- Ну, что? - спросила она жадно. - Кто это? Маньяк? Что он сказал?

- Маньяк, маньяк, - ответила я, прислоняясь к стене. - Сказал, что хочет меня зверски изнасиловать... Слушай, знаешь что? Луис что-то видел.

- К-какой Луис? - Людка даже заикаться начала от волнения. Я вспомнила, что она никогда не интересовалась именем супера. Действительно, зачем оно ей? Если кран починить или квартплату забрать - так, я думаю, она и в лицо-то не помнила того, кто все это делает. Обслуживающий персонал.

- Луис - это супер, - сказала я. - Любомир у его сына девицу отбил, оказывается. Слушай, дай мне еще кофе, а то я до дому не доеду...

Людмила посторонилась, пропуская меня в квартиру, и нервно хихикнула:

- Ну, Любомир!.. Надо же!.. Наш пострел везде поспел. А красивая девица-то?

- Понятия не имею, - я прошла в кухню и села за стол. Каждая нога у меня весила килограммов сто, а в позвоночнике засела противная ноющая боль. - Наверное, красивая. Испанка... Или там мексиканка... Они обычно довольно красивые.

- Ну, не скажи! - Людмила поставила кофе на плиту. - Мексиканки у нас в соседнем овощном работают - маленькие, квадратненькие, коротконогие... Морды круглые, плоские, головы здоровенные...

- Так это смотря какие мексиканки, - мне совершенно не хотелось спорить с Людмилой, из головы не шел "маньяк" и горячий шепот супера. - Есть разные. Некоторые даже блондинки. Вроде тебя.

- Ну, ты скажешь!.. - Людка заметно обиделась.

Кофе поднялся коричневой шапкой, она сняла его с плиты и отставила в сторонку. Выключила газ и уселась напротив меня за стол, потянувшись к моей пачке с сигаретами. Там уже оставалось штуки три, не больше, и я сунула руку в карман, пытаясь понять, сколько у меня денег и хватит ли на пачку сигарет в гросери у метро. В кармане была какая-то мелочь и пара бумажек. Я достала их на свет божий - отлично, одна из них оказалась слежавшейся пятеркой: я не надевала куртку с прошлой весны, и пятерка благополучно завалялась там на мое счастье. С тех пор, как в Нью-Йорке повысили цены на сигареты, Любомир стал периодически ныть, что хорошо бы бросить курить. Но не бросал. И теперь уже не бросит...

Фу, дурь какая лезет в голову! Любомир лежит где-то, в этом их американском железном ящике - я сто раз видела такие по телевизору, американцы любят показывать в своих фильмах морги, для пущего страху, наверное... Он там лежит, холодный, голый, мертвый, а я все думаю о нем, как о живом, курение какое-то вспоминаю...

Я ждала, что слезы навернутся на глаза при мысли о Любомире, но слез почему-то не было. Если бы я смогла заплакать, может быть, ледяная глыба внутри и стержень боли в позвоночнике как-нибудь да рассосались бы. Но плакать я не могла. И, наверное, уже никогда не смогу. Вместе с этим дураком, разгильдяем и бабником умерло что-то важное во мне. А я и не знала, что он мне так дорог...

Людмила что-то говорила, чертя в воздухе сигаретой, периодически размазывала по щекам слезы, а я смотрела на нее и ощущала себя рыбой в аквариуме: все вижу, но ничего не слышу, как из-под воды или из-за стекла. Наконец, она встала и налила себе и мне кофе.

Взяв в руки чашку, я поняла, что не смогу сделать ни глотка. И встать не смогу. И вообще больше вряд ли смогу двигаться. Все тело отяжелело, хотелось расслабиться и даже не лечь - просто упасть с табуретки на пол и больше не шевелиться.

Но я взяла себя в руки вместе с этой злополучной чашкой, решительно отхлебнула кофе, с трудом проглотила, потом сделала еще один глоток, и дальше дело пошло лучше. Горячая жидкость слегка согрела меня изнутри, руки перестали дрожать, и я поняла, что уже смогу, наверное, не только встать из-за стола, но и добраться до метро, и дойти от метро до дома.

- Ты хоть адрес оставь, - донесся до меня Людкин озабоченный голос. - Мало ли что... Телефон-то тебе еще не включили?

- Завтра должны, - ответила я. - Запиши: 892-3302. И адрес... на всякий случай. 1220 Десмонд-корт. Звони, если что. Спасибо за кофе.

Я поднялась, на секунду все-таки усомнившись в том, что не упаду, и пошла к дверям. Людка следовала за мной по пятам. Она опять всхлипывала.

- Пока, - сказала я, не глядя на нее. - Не плачь.

- Пока-а-а... - прорыдала она, стоя в дверях. - Ань... ты на меня не злишься, а? Ну, что я... с Любомиром? Не злишься?..

- Совсем сдурела, - ответила я и начала спускаться по лестнице - ждать лифта не было сил, и не хотелось опять видеть выцарапанные Любомиром буквы на стенке тесной движущейся коробки.

Лестница в нашем билдинге стараниями супера содержалась в чистоте и порядке, спускаться по ней было не страшно и не муторно даже ночью. Жильцы первых трех этажей пользовались ею довольно часто, пренебрегая лифтом ради моциона. Вот и сейчас навстречу мне поднималась молоденькая девушка, с виду - русская. Что-то я ее здесь раньше не видела, - подумала я равнодушно. - Наверное, заселилась только что. Может, даже в мою квартиру...

Девушка прошла мимо, не взглянув на меня. У нее были светлые волосы, стройная фигурка - эх, Любомира нет!.. И уже не будет.

На улице я сразу замерзла. Зря сидела у Людмилы, не снимая куртки. Хотя какое это имеет значение... Я шла и думала, что теперь для меня, наверное, ничто никогда больше не будет иметь значения. Мир как-то поблек.

Я остановилась у автомата и позвонила своему последнему воздыхателю - мы с ним расстались около месяца назад, но мне почему-то вдруг захотелось услышать его голос. К телефону никто не подошел, я повесила трубку и пошла дальше, к метро. Молодой турок в гросери приветливо кивнул мне: я несколько лет покупала у него сигареты и кофе по утрам. На улице перед его лавкой стопками лежали русские газеты. Я купила "Русский базар" и пачку "Мальборо" и вошла в метро. Трейн в сторону Кони Айленд, похоже, только что ушел: на платформе никого не было. Только в дальнем конце на скамейке кто-то сидел - хоумлесс, наверное. Ни стоять, ни сидеть у меня не было сил - я стала прохаживаться по платформе взад-вперед, глядя под ноги и с каждым разом делая прогулку длиннее. В какой-то момент я подняла голову и обнаружила, что на скамье в пяти шагах от меня сидит вовсе не хоумлесс, а сегодняшний маньяк. Сидит и смотрит куда-то вдаль, не обращая на меня ни малейшего внимания.

Меня будто что-то толкнуло: я подошла прямо к нему и выпалила:

- Это ты убил Любомира?

Он поднял голову и вытаращил на меня глаза.

- Убил?.. Кого?!.. Ты что, с коня упала?!

Глядя прямо ему в зрачки, я повторила медленно и раздельно:

- Я тебя спрашиваю: это ты убил Любомира?

Он, кажется, собирался вскочить, но остался сидеть. Мне показалось, он меня узнал, и как-то расслабился.

- Ненормальная, да? Какого Любомира? Ты о чем вообще?

- Отвечай - да или нет. Убивал или нет.

- Слушай, ты серьезно психическая? Чего ты за мной бегаешь?..

Я молчала. Он посмотрел на меня внимательнее и нахмурился.

- А что - кого-то убили?.. В том доме... ну... там что - действительно кого-то убили? Кого?

Похоже было, что он действительно не знает.

- Я тебе скажу, - сказала - медленно, не сводя с него глаз. - Но ты мне сначала скажи, что ты там делал, возле дома. Тебя там несколько дней подряд видели. Кого ты выслеживал?

Он вспыхнул. Тонкое лицо мгновенно налилось смуглым румянцем, глаза заблестели.

- Это тебя не касается!

Я начала догадываться.

- Ясно. Девушка, да? Он у тебя девушку увел?

Парень сузил глаза, губы превратились в тонкую ниточку. В какую-то долю секунды мне почудилось, что он меня сейчас ударит. Но он не ударил. Опустил голову и тихо сказал:

- Я бы ее простил. Подумаешь, со всяким случается. Тем более, она такая... наивная. Совсем ребенок... Но она пропала. Вообще не появляется, нигде. И телефон отключен.

- А что ты возле дома высиживал?

- Ее ждал. Я ее... выследил. Она в этот дом ходила. С ним.

- С Любомиром?

- Откуда я знаю, как его... Что ты сказала?.. Это его, что ли, убили? Этого?..

- А ты и рад? - спросила я тихо.

Он вскинул голову, я увидела, как его пальцы сжались в кулаки.

- Нет, не рад. Наоборот. Я бы его сам убил...

Я стояла и смотрела на него, и под моим взглядом он сник, опустил голову, отвел глаза.

- Да нет... наверное, не убил бы. Морду ему начистить очень хотелось, не скрою. Но убить... Он же ее не насиловал. Хотя, конечно, такой кого хочешь обаяет. А Ленка совсем еще глупая..

- Сколько ей лет, твоей Ленке? - перебила я с неожиданной даже для меня самой злостью. Я сто раз слышала такие разговоры - маленькая, глупенькая... Маленькие и глупенькие сидят дома, а не бегают по чужим мужикам!

Всего этого я ему, конечно, не сказала. А он помолчал и ответил:

- Двадцать четыре.

- Что-о?.. – я расхохоталась. - Двадцать четыре? Маленькая и глупенькая? Совсем ребенок?..

Он опять посмотрел на меня как на врага народа.

- А что? Нет? Взрослая, что ли?

- А тебе-то сколько лет? - спросила я и вдруг почувствовала себя совсем старой и усталой.

- Двадцать шесть, - произнес он с вызовом. - И что дальше?

- Ну, так скажи мне, старичок, ты в двадцать четыре года был еще маленьким и глупеньким? Или уже кое-что соображал?

- Ты не понимаешь, - он безнадежно махнул рукой. - Ленка, она... Да где этот чертов трейн?!

- Тебе куда ехать? - спросила я. Мне очень хотелось курить, а в метро курить нельзя - штраф. Ухохотаться можно. Грязь, граффити, половина станций - под открытым небом, а курить, видите ли, нельзя.

- На Шипсхедбей. А тебе?

- И мне на Шипсхедбей. Слушай, пошли пешком? Курить очень хочется.

Он поколебался секунды три, не больше, потом пожал плечами.

- Ну, пошли. Ты не устанешь?

- Нет. Я люблю ходить пешком.

Мне в самом деле показалось, что у меня открылось что-то вроде второго дыхания. Еще полчаса назад я боялась даже встать из-за стола в Людкиной кухне, а теперь, пожалуй, могла бы дойти пешком до Манхэттена.

Мы вышли из метро. Шли молча, одновременно остановились, чтобы прикурить, и все так же молча пошли по Пятнадцатой Ист в сторону Брайтона.

Мой спутник шагал легко и размеренно - в нем чувствовался хороший ходок. Наверное, каждый день на биржу бегает, натренировался, - подумала я. Парень не производил впечатление давно приехавшего в Америку. И на вэлферщика не был похож. Вероятнее всего, гостевик, приехавший подзаработать денег, или нелегал, подавший на политубежище.

- Так ты говоришь, его убили? - нарушил он молчание, когда мы дошли до Авеню Т.

Я кивнула. Потом подумала и сказала:

- Полиция считает, что это самоубийство. Но я-то знаю лучше. Он бы никогда... Да и не с чего ему было.

- Это только ты так считаешь? - он искоса остро взглянул на меня, и холодок отчего-то прошел у меня между лопаток.

- Нет... - я помедлила. - Супер, по-моему, кого-то или что-то видел. Дон Луис. Наш супер.

Глава 7

На следующее утро меня разбудил телефонный звонок. Тяжелые веки не желали подниматься, я плотнее закуталась в плед, ожидая, что трубку возьмет Любомир - он всегда не выдерживал первым. Потом в голове у меня что-то щелкнуло, и я села на кровати, сна - ни в одном глазу.

Любомира не было в живых, а номер телефона, который, как видно, только что подключили к линии, я давала вчера Людмиле.

Вскочив, я начала искать аппарат. После переезда у меня еще не было времени расставить все по местам, а телефонную розетку в первый день нашего приезда нашел Любомир и сразу же подцепил наш видавший виды телефон к молчавшей тогда еще линии... Вот только где была эта розетка?..

Яростная трель доносилась откуда-то из вещевых завалов в гостиной. Кажется, вон там, у окна. Я с трудом перелезла через перевернутое кресло с наваленным на него постельным бельем и обнаружила искомое в углу у батареи.

- Алло? - голос у меня со сна был хриплый и недовольный.

- Аня? Аня, это ты? - звонила Людмила, и в ее голосе отчетливо слышалась паника.

- Я, а то кто же. Что случилось?

- Ой, Ань... Ой, Ань!.. - заныла Людка. - У нас тут такие дела! Такие дела!

- Да что случилось-то? Тебя полиция заподозрила в убийстве? - я понимала, что веду себя грубо с несчастной Людкой, но заноза, застрявшая в сердце в тот момент, когда я вспомнила, что Любомир больше не возьмет трубку, так свербела и ныла, что мне было не до нежностей.

- Да нет... Супер...

- Что - супер? Супер тебя заподозрил? Ты с ним разговаривала?

- Да нет, Ань! Ты меня не слушаешь! Супер с крыши упал! Насмерть... Говорят - несчастный случай. А я бою-у-усь!..

У меня подогнулись коленки, пришлось присесть, не глядя, на какой-то ящик.

- Как это - с крыши упал? - спросила я шепотом. - Ты что говоришь?.. С шестого этажа? Что его туда понесло?.. Сам упал?

- Откуда я знаю?! - Людка взвизгнула от возмущения. - Меня же там не было! Может, он пьяный был?

За все годы, что я жила на Кингс-Хайвей, я ни разу не видела дона Луиса пьяным. Даже просто выпившим - ни разу. От него никогда не пахло спиртным. По-моему, он и пива не пил.

- Ты из дома звонишь? - спросила я после паузы, заполненной Людкиными невнятными жалобами.

- Из дома... На работу собираюсь. Мне сегодня к трем... И боюсь!

- Чего ты боишься?

- Боюсь там проходить! Он прямо на тротуар упал! Там, наверное, кровь...

- О, господи...

Ну, что ты будешь делать с такой дурой, как Людка? Хотя, с другой стороны, наверное, дурой быть хорошо. Я вот боялась совсем другого...

Кому я вчера говорила про дона Луиса? Или - посмотрим с другой стороны - кто мог слышать, когда дон Луис намекнул мне о своих подозрениях? Или - с кем, кроме меня, он сам мог этими подозрениями поделиться?..

Я говорила двоим: Людмиле и "маньяку". Маньяка, кстати, звали Андрей.

Когда мы разговаривали с Луисом у лифта, в холле никого не было. Но там такая акустика, что каждое слово прекрасно можно расслышать с лестницы. Впрочем, Луис говорил тихо.

Людке про Луиса я сказала у нее в квартире... нет, стоп! Не в квартире, а на лестничной площадке перед дверью в квартиру! Опять же, акустика... И я не шептала...

Я поморщилась, поняв, что всеми силами стараюсь думать о "маньяке" в последнюю очередь. Как ни странно, мне совсем не хотелось вспоминать, что ему-то я сказала о супере открытым текстом. Да, так и сказала: "Дон Луис что-то видел". Он еще переспросил: "Дон Луис?" И я сказала: "Наш супер". Это же просто лежит на поверхности!

Такому здоровому парню, как Андрей, ничего не стоило столкнуть невысокого, безобидного пожилого толстячка-супера с крыши. Пришел, позвонил, спросил супера. Заманил на крышу - дескать, что-нибудь там увидел... Что? Да мало ли!.. И столкнул.

Зачем?

Да очень просто: "кто барыню убил, тот и деньги спер". Классика. Убил Любомира в припадке ревности, не заметил, что его видел Луис, например, выходящим из квартиры или входящим в нее... А я, идиотка, просветила: дескать, супер что-то видел. Ну, и - вот. Выводы делайте сами.

А может быть, все-таки Людка?.. Скинуть с крыши может и ребенок - если выбрать подходящий момент. А Людмила барышня габаритная. Кто мне поручится, что она не изображает полную дуру, а сама умная, хитрая и коварная? Я хоть раз с нею по душам разговаривала? Нет. Меня всегда коробило ее фрикативное "г" и манера устраивать на голове воронье гнездо посредством взбивания и без того пышных локонов. Ну, и, что греха таить, раздражали ее вызывающие наряды, не скрывающие прелестей - а прелести у Людки достойны внимания, это приходится признать. В общем, я просто ревновала, вот и все. И Людмила ревновала. Ко мне. И ко всем многочисленным пассиям, наличия которых Любомир никогда не склонен был скрывать. А тут, если ей верить, в ту ночь он ее оскорбил. Ну, и застрелила. Состояние аффекта. Выбегает из квартиры с квадратными глазами - а навстречу супер. Она его в этом самом аффекте не заметила, и вдруг я говорю, что дон Луис что-то видел... Она паникует, придумывает какой-то предлог, ведет его на крышу...

Стоп. Дон Луис был совсем не дурак. Если он кого-то видел, он никогда не пошел бы с предполагаемым убийцей на крышу. Ему что - жить надоело? Не надоело.

Так что на крышу его привел кто-то другой. Сообщник? Эта самая Ленка, о которой говорил Андрей? Раскаялась и решила спасти покинутого любовника, ради нее совершившего убийство?..

Я машинально встала и начала пробираться в прихожую, где оставила свою куртку. Людкин голос в трубке что-то говорил, я не слушала, пока она не гаркнула мне прямо в ухо:

- Ань!!! Ты там уснула? Или тебя тоже убили?..

- Нет, - откликнулась я. - Пока нет. Сигареты ищу.

- Ты меня совсем не слушаешь! - Людка всхлипнула. - Приезжай, а?..

- Ты что, Марату позвонить не можешь? - спросила я, отыскав, наконец, сигареты и закуривая. - Приедет, подкатит прямо к подъезду, выскочишь, не глядя по сторонам, прыг в машину - и уехала. А к утру, когда ты из своего ресторана вернешься, уже все затопчут, если что и было - и кровь, и мозги на асфальте...

Людка помолчала, потом протянула едва ли не с восхищением:

- Ну, ты, Анька бесчувственная!.. Как только Любомир с тобой жил!

- А ему нравились бесчувственные, - сказала я горько и стала искать глазами пепельницу. Не нашла, с остервенением затушила окурок прямо об пол. И не испытала никаких угрызений совести.

Людка дышала в трубку, потом опять заныла:

- Ну, Ань... Ну, что тебе стоит... Марата я найти не могу... Не отвечает ни домашний, ни селлюляр... А такси мне сегодня не афордать - у меня денег нет, вообще ни копейки, я в пятницу туфли итальянские купила на Брайтоне...

- И ты что же - хочешь, чтобы я тебе на такси одолжила? Или до метро проводила?

- Ну... - Людка на мгновение замялась. - Лучше бы на такси. Я теперь и в метро боюсь ездить. И вообще из дома боюсь выходить. У меня на нервной почве эта... агорафобия развилась, наверное.

Несмотря на драматичность момента, я усмехнулась.

- Ну, ты даешь... никак, книжки читать начала? Откуда тебе про агорафобию известно?

- А я фильм смотрела, по видику. "Копикэт" называется. Там у одной была агорафобия, так она вообще на улицу не выходила... Если бы Марат не потерялся, я бы тебя никогда ни о чем не попросила, Ань. Ну, так сложилось...

- Кстати, куда он девался, твой Марат? - спросила я рассеянно, заваривая себе кофе. - Вроде бы, каждый день у тебя ошивался. "Чуть свет - уж на ногах, и я у ваших ног..."

- Сама поражаюсь, - Людка тяжело вздохнула. - Когда он не нужен - обязательно нарисуется, как тогда ночью... - Она вдруг замолчала.

Я замерла с джезвой в руках.

- Так он что - приезжал той ночью? И застал тебя с Любомиром?

- Да нет, - проблеяла Людка. - Ты не так поняла... Он не застал... Он уже потом приехал... Когда я уже у себя была...

- И ты, в растрепанных-то чувствах, кинулась ему на грудь и, рыдая, во всем призналась? Еще и рассказала, небось, как этот гад тебя унизил?

- Ну, ты что, Ань! - излишне горячо воскликнула Людмила. - Я ему ничего!.. Ни слова!.. Только так, в самых общих чертах... чтобы он отвязался, а то он все - что ты плачешь, да что ты плачешь...

- А "в самых общих чертах" - это как? - медленно произнесла я, доставая из пачки еще одну сигарету. Список подозреваемых рос на глазах.

- Ну... я сказала ему, что меня один гад обидел... И все! Даже имени не назвала!

- Ага. А он - полный идиот, и ни разу не догадывался, кто тебя мог обидеть в два часа ночи... когда ты Любомиру в его присутствии глазки строила.

Людмила действительно всегда начинала стрелять глазами, встречая Любомира на лестничной площадке, и присутствие верного Марата ее ничуть не останавливало.

На том конце провода раздался очередной вздох.

- Ну, может, он и догадался... Но ведь, Ань, Марат не такой человек! Он безобидный! Он бы никогда!..

- Тогда где он, твой безобидный?.. Я тебе вот что скажу, дорогая: твой Марат, возможно, не собирался никого убивать, хотел только пугануть, как это у них, у бизнесменов, принято, а выстрелил нечаянно... Ну, и теперь скрывается, естественно.

- А супер? - напомнила Людмила робко.

- А ты ему про супера не говорила?

- Нет, не говорила. Я его вообще после той ночи не видела. Он ушел, дверью хлопнул... Сказал что-то типа: я разберусь... Или что-то такое. Заходил он к Любомиру или нет, я не слышала, честно: я ревела, ты же знаешь...

- И выстрела ты не слышала в ту ночь?

- Я же тебе уже говорила!.. Ань, ну, приезжай, плиз-плиииз! Я теперь еще больше боюсь...

Я стояла посреди кухни с джезвой в руке и раздумывала. Если Марат не знал про супера... Но почему - не знал? Он мог приехать к Людке, чтобы проверить, слышала она что-нибудь или нет. Поднимается в лифте - а тут я. Он, предположим, завернул за угол лестницы, к мусоропроводу. Или остался в лифте, приоткрыв дверь. И все слышал. Могло такое случиться? Очень даже могло. Видела я его машину вчера? Нет, не видела. Но это ни о чем не говорит - паркинг найти очень трудно, он мог запарковаться за два-три блока от дома и дойти пешком. Даже наверняка он бы так и сделал, если бы не хотел, чтобы его видели!..

- Ладно, - сказала я решительно. - Я сейчас приеду.

Глава 8

Да, такое везение может быть только у меня. Надо же было столкнуться с Тересой прямо в подъезде! Лица на ней не было - это понятно. Она больше, чем всегда, была похожа на мадонну: глаза, и без того огромные, из-за темных кругов выглядели совсем уже запредельными, лицо осунулось, губы страдальчески сложены, на голове - черный платок. Когда-то, в молодости, жена супера, должно быть, сводила с ума всю округу у себя в Испании, или где они там жили - в Португалии?.. В Мексике?..

- Здравствуйте, донна Тереса, - сказала я сдержанно, но она, конечно, увидела в моих глазах жалость - мне и в самом деле было нестерпимо жаль и ее, и бедного, безобидного дона Луиса.

Ее глаза мгновенно наполнились слезами, и она схватила меня за руку своей сухой горячей лапкой.

- Какой несчастий, - сказала она сдавленным от слез голосом. - Мисс Анна, какой несчастий! Как мы будем быть теперь? Луис умирать, вы знаете?

- Мне очень жаль, донна Тереса, - сказала я тихо, осторожно пытаясь высвободить свой рукав из ее цепких пальцев. - Дон Луис был очень хороший человек...

- Хороший человек! - ее глаза сверкнули. - Это все потому, что он был хороший человек! Этой старой мисс нельзя было... Лендлорд говорил - нельзя кошек!

Я с трудом понимала, о чем она говорит. При чем тут кошки? К несчастью, Тереса очень плохо говорила по-английски. Я даже подумала, что она стала заговариваться от горя.

Из суперовой квартиры появился старший сын Луиса, Орландо - тот самый, у которого, если верить покойному суперу, Любомир увел девушку. Высокий молчаливый парень подошел к матери, осторожно оторвал ее от меня и начал подталкивать к дверям.

- Не трогай меня, Орландо! - закричала Тереса. - Я не хочу туда идти! Там... пусто! Все потому, что старая мисс хотела доставать свой кот!

- Мать говорит, что отец полез на крышу за котенком мисс Гульден, - сумрачно пояснил Орландо. Я впервые за все время своей жизни в этом доме услышала его голос и удивилась его звучности. Орландо вообще был хорош - вылитый Бандерас.

- За котенком? - переспросила я. - Его мисс Гульден позвала?

Мисс Гульден была пожилая леди, из тех американок, которые до ста лет доживают в одиночестве, - непонятно, был ли у них когда-нибудь муж, любовник, дети, - они существуют, божьи одуванчики, ходят с такими специальными приспособлениями, вроде детских ходунков, но всегда аккуратно одеты, седенькие куафюры безукоризненны, желтые от никотина и старости пальчики наманикюрены... Она жила этажом выше нас, и у нее действительно, кажется, были кошки. Что-то такое я слышала от Луиса про недовольство лендлорда, который терпел в доме животных только потому, что мисс Гульден жила здесь уже тридцать или сорок лет.

- Ее котенок кричал на крыше, - глядя в пол, пояснил Орландо. - Если бы я был дома, я бы достал его сам. Отец пошел его снимать и как-то сорвался. Я не могу понять, почему. Там нет ничего опасного, на крыше. Может быть, котенок залез на карниз? Но тогда отец не стал бы рисковать. У него был лишний вес, вы знаете.

Для Орландо, которого я считала немым, это была невероятно длинная речь. Может быть, он оправдывался?.. Вдруг он сам и сбросил отца с крыши?.. Нет, это уже очевидная глупость.

- Мне очень жаль, - повторила я тупо.

Орландо кивнул и увел рыдающую Тересу в квартиру. А я стала подниматься по лестнице.

На полдороге меня настигли легкие шаги, я машинально посторонилась и пропустила мимо себя молодую девушку - кажется, я и вчера ее встретила на лестнице. Девушка, не глядя на меня, взлетела на площадку и, достав ключ, отперла дверь моей квартиры - ну, точно, именно туда она и поселилась после моего отъезда, вот почему я ее никогда раньше здесь не встречала. Девушка скрылась за дверью, дверь захлопнулась, а я стала звонить к Людмиле.

- Иду, иду!.. - Людкины домашние шлепанцы на каблуках простучали по коридору, дверь открылась. Людмила всегда ходила дома в вызывающих халатиках - они ей были то коротки, то узки, и в бархатных, отделанных то ли мехом, то ли пухом, башмачках на высоком каблуке. Она открыла дверь, с невнятным радостным восклицанием пропустила меня в прихожую и понеслась впереди по направлению к кухне.

На голове у нее, как обычно, была копна. Не знаю, как кто, а я бы поостереглась садиться в ресторане за столик к официантке, у которой вместо головы метелка. Официантки должны быть аккуратно причесаны, иначе у вас в супе будут плавать волосы... фу.

Я не знаю, почему при виде Людки у меня в голове всегда начинали роиться всякие противные мысли. Какая-то классовая неприязнь, честное слово!

- Луис полез за котенком, - сообщила я, усаживаясь за стол, на котором уже стояли красивые кофейные чашки - Людмила постаралась умаслить меня за то, что я согласилась приехать. Она как раз разливала кофе, и ее рука чуть заметно дрогнула, пролив несколько капель на белый пластик стола.

- За котенком? - переспросила она тоненьким голоском. - Значит, это все-таки был несчастный случай?

Ее полное тело, затянутое по случаю сборов на работу в узкую кожаную юбку и облегающую кофточку с люрексом, как-то расслабилось, Людмила опустилась на табуретку и неуверенно улыбнулась.

- Значит, я зря боялась, да?.. Его никто не убивал? Котенок же не мог его столкнуть с крыши?.. А?.. Ань, что ты молчишь-то?

- А что говорить? Подтвердить, что котенок не мог? Ну, не мог. И мисс Гульден не могла.

- Мисс Гульден? - спросила Людка растерянно. - Какая еще мисс Гульден?

Я вздохнула. Всегда поражалась Людкиной способности пропускать мимо ушей все, что ее не касалось впрямую. Она и мое имя запомнила, я уверена, только в связи с Любомиром. А уж какую-то там соседку с верхнего этажа и вообще видеть в упор была не обязана.

- Мисс Гульден - это старушка из квартиры С4. У нее котенок залез на крышу и там орал. Она попросила Луиса его снять. Он полез - и... Вот.

- Значит, это был несчастный случай, - закончила Людмила нетерпеливо. - Да?

- Да, - согласилась я. - Если предположить, что котенок залез на крышу самостоятельно, а не кто-то его туда загнал.

Людмилино лицо вытянулось.

- Ну, ты уж совсем... Кто бы стал загонять котенка на крышу? - спросила она неуверенно.

- А вот смотри, - пояснила я терпеливо. - Предположим, ты убила Любомира...

- Я его не убивала!..

- Я говорю - предположим. И дон Луис тебя видел. Ты об этом узнаешь. Что делать? Надо устроить ему несчастный случай. Так?

Людка кивнула с приоткрытым ртом. Она была похожа на школьницу, не выучившую параграф по физике и заворожено слушающую объяснения учителя.

- Ты хочешь заманить его на крышу и столкнуть. Но ты знаешь, что дон Луис с тобой на крышу не пойдет.

- Почему?..

- О, господи! Потому, что ты - убийца, и ему это известно. С какой стати ему шляться по крышам с убийцей? Ему что - жить надоело?

- Ага, поняла, - Людка торопливо кивнула. - И что делать?

- Ты знаешь, что старуха с четвертого этажа жить не может без своих кисок...

- Да не знаю я этого! - энергично запротестовала Людмила, и я ее чуть не стукнула кофейной чашкой по голове. Ну, надо же быть такой тупой!.. Как она школу-то закончила, интересно?..

- Мы. Предполагаем. Что. Ты. Убийца, - сказала я, четко отделяя слова одно от другого. - Мы. Предполагаем. Что. У тебя. Есть. Мозги! Поэтому ты знаешь, что старуха обожает кисок и решаешь выманить Луиса на крышу при помощи нехитрого приема: затаскиваешь на крышу котенка и прячешься. Котенок орет. Час орет. Два. Старушка с ума сходит от беспокойства и вызывает супера, чтобы он спас ее любимца. Потому что она старая, из нее песок сыплется, и сама влезть на крышу она не может. Поняла?

Людмила медленно кивнула, не сводя с меня глаз, и попыталась сделать глоток из своей пустой чашки.

- Дальше все просто. Ты сидишь себе на крыше и ждешь, супер влезает туда и начинает звать котенка, которого ты, допустим, привязала где-нибудь у карниза...

- Нет, это просто зверство какое-то! - возмутилась Людка.

Тоже мне, защитница животных выискалась! Гринпис в кожаной юбке!

- Ага, - поддакнула я. - Ужасное зверство. Сначала кошек мучают, а потом...

- Потом супера с крыши сталкивают! - выпалила гордая своей сообразительностью Людмила.

- Вот именно. Поняла теперь?

- Поняла.

Людмила уставилась в потолок, потом перевела глаза на меня и спросила:

- И кто это был?

- Кто?

- Ну, кто котенка заманил на крышу?

Я пожала плечами и вздохнула.

- А вот этого я не знаю. Если бы знала, то знала бы, и кто Любомира убил, и кто Луиса столкнул.

Людмила покусала свои пухлые губы и вытянула у меня из пачки сигарету.

- Ты думаешь, это твой маньяк? - спросила она неожиданно.

Я тоже закурила и выпустила дым в потолок.

- Я не знаю. Может, маньяк. Может быть, ты.

- Не я!..

- Или твой Маратик. А может, никто никуда котят не заманивал, супер сам упал, а Любомир действительно застрелился. Ты на работу идешь?

- Иду, иду, - заторопилась Людмила. - Слушай...

- Погоди, - перебила я ее. - Ты не знаешь, что это за девушка поселилась в моей бывшей квартире?

Людка неопределенно пожала плечами.

- Откуда я знаю?.. Кто-то поселился. Так, мышка какая-то. Ты ведь про эту блондинку говоришь? Я думала, она к кому-то в гости ходит. И месяц назад я ее видела. Или больше. А может, меньше. Может, недели три назад.

Я уже начинала двигаться к двери, но тут остановилась на полдороге.

- Как месяц?.. Месяц назад я еще тут жила.

- Ну, да, - пояснила Людка, глядя в зеркальце и доставая помаду. - Я потому и думала, что она в гости... Потом смотрю - надо же... поселилась... Я ее с Любомиром видела.

В моей голове что-то повернулось.

- С Любомиром? Когда? Месяц назад или на днях? Вспоминай скорее!

Людмила похлопала густо накрашенными ресницами.

- Нет... не на днях. Месяц назад... или позже. А может, и раньше... Ты куда?

Я, не дослушав, выбежала на лестничную площадку и секунду спустя уже звонила в дверь своей бывшей квартиры, стараясь не глядеть на дверь напротив, заклеенную казенными полосками ярко-желтой ленты.

Блондинка открыла. Она стояла в дверях и смотрела на меня. Пепельные волосы, большие прозрачные глаза в черных ресницах. Никакой косметики - видимо, поэтому она выглядела моложе своих лет. Но вблизи было понятно, что ей не семнадцать и даже не двадцать. Глаза у нее были настолько светлыми, особенно при черных бровях и ресницах, что это казалось странным. Она молча смотрела на меня, держась за ручку двери.

- Здравствуйте, Лена, - сказала я. - Что же вы скрываетесь от Андрея? Он вас ищет.

Глава 9

Хм... ну, дальше так:

Все так же молча девушка посторонилась и впустила меня в мою бывшую квартиру.

Я огляделась по сторонам, не в силах удержать любопытства. Похоже было, что у Лены совсем нет вещей - в большой комнате стояло только наше старое гарбичное кресло, которое мы поленились вытаскивать, в кухне - новенький, только что из магазина, складной кухонный стол из самых дешевых и обшарпанный стул, явно подобранный на улице. Что там было в спальне, я не видела - дверь туда была закрыта. Но, предполагаю, там лежал надувной матрац, который я купила года два назад и оставила во встроенном шкафу, потому что надувать его каждый раз приходилось на газ-стэйшен на углу: у меня не было специальной помпы. Наверное, Лена нашла его. А может быть, и нет.

Лена, если это была она, - а похоже, что это была именно она, - провела меня в кухню и встала у плиты, выжидательно глядя мне в лицо. Причем, смотрела она как-то странно: не в глаза, а выше, над переносицей, от этого мне почему-то стало неуютно.

Сделав беспечное лицо и мысленно поежившись, я присела на стул у стола и улыбнулась. Лена не ответила на мою улыбку и продолжала молчать. Это молчание затягивалось, оно висело в воздухе, сгущая и без того неловкую атмосферу, а я никак не могла придумать, что бы такое сказать. Не про погоду же?.. Хорошо бы я выглядела! "Сегодня отличная погода, не правда ли?.. Это не вы, случайно, убили моего друга?" Чудесный разговор!

Девушка с прозрачными глазами держала паузу так, точно была выпускницей театрального училища имени Сары Бернар. Наконец, когда я уже готова была взорваться, она спросила тусклым, бесцветным голосом:

- Чего вы хотите?

- Я?.. - услышав ее голос, я почему-то совсем растерялась. - Я ничего не хочу. Я думала, вы что-то хотите мне сказать.

- Мне нечего говорить, - она посмотрела в окно, и, не отрывая взгляда от крыши соседнего билдинга, спросила: - Это с вами он жил все последнее время?

Я нащупала в кармане сигареты и огляделась в поисках пепельницы. Пепельниц нигде не было видно.

Лена мельком посмотрела на меня, заметила пачку, которую я вертела в руках, и ее губы чуть-чуть, саму малость, скривились в презрительной гримаске. Эта гримаска меня так разозлила, что я сразу забыла о всякой неловкости. Как меня тошнит от этих провинциальных целомудренных телок, которые не пьют, не курят и ханжески отворачиваются, когда на экране герой целует героиню!.. Между прочим, в Америке это распространено еще больше, чем в России: их борцы за здоровый образ жизни, которые бегают в резиновых штанишках по задымленному Манхэттену, тоже делают козью морду в сторону курильщиков - дескать, курение омерзительно и преступно. А в России деревенские барышни аккуратно записывали в разрисованных сердечками тетрадках пошлые сентенции типа: "Целовать курящую женщину - все равно, что облизывать пепельницу"...

- Да, - сказала я и улыбнулась как можно циничней. - Да, я курю, пью и трахаюсь, и Любомиру это нравилось. Он никогда не жаловал девственниц.

Лена слегка покраснела и, наконец, взглянула мне в глаза. Какое-то мгновение мне казалось, что она скажет: "Я не девственница!" Но она ничего не сказала, только пожала плечами и отвернулась.

Поняв, что сейчас снова последует длительная пауза, я нетерпеливо сказала:

- Как я понимаю, курить у вас нельзя.

- Почему? - равнодушно ответила она, не оборачиваясь. - Курите.

- А пепельницы у вас не найдется? Помнится, я оставляла тут штуки три, посмотрите под мойкой.

Наверняка ведь она все не выбросила - оставила хотя бы одну для Любомира, в надежде, что он будет приходить к ней в гости!

И действительно, пепельница нашлась - Лена открыла дверцу нижнего шкафчика и достала серую пластмассовую, которую мы с Любомиром когда-то стащили в пиццерии.

Я закурила и стала ждать, что она еще мне скажет.

Когда от сигареты осталась ровно половина, Лена отвернулась от окна, прошлась по кухне - два шага туда, два обратно, - и, резко остановившись передо мной, спросила:

- Вы знаете, почему он застрелился?

Вот те на!.. Мне стало очень жалко Андрея. Я думаю, девочка нафантазировала себе замечательную романтическую историю: ее возлюбленный Любомир не смог жить без ее прекрасных глаз, но по каким-то причинам не имел возможности прервать старую связь (со мной, конечно) - и, в итоге, пустил себе пулю в лоб, как Владимир Владимирович Маяковский. Любомир, кстати, внешне немного напоминал прославленного поэта. Но уж Лена-то на роль Лили Брик никак не годилась! Хотя, возможно, она представляла себя как раз Вероникой Витольдовной Полонской.

В принципе, мне было на это наплевать. Я посмотрела прямо в прозрачные глаза этой дуры и твердо сказала:

- Он не застрелился. Его убили.

Она не шелохнулась. Даже бровью не повела. Только прозрачные глаза впились в мои зрачки напряженно и страстно и уже не отпускали моего взгляда.

- Кто убил? - спросила она ровным голосом. - Вы?

Я рассмеялась. Мой смех мне самой показался сухим и неприятным. Собственно, во всем этом не было ничего смешного. И сердце у меня почему-то сжалось.

- Конечно, я, - сказала я как можно более язвительно. - Мне же делать больше нечего было, как только бегать за ним с пистолетом! Зачем бы мне его убивать, скажите на милость?

Она нетерпеливо дернула плечом.

- Не знаю. Из ревности?

Я совсем зашлась от смеха.

- Из ревности?.. Я?.. Любомира?.. Да что вы, Леночка...

- Я вам не Леночка, - отрезала она. - Что, ревновать было ниже вашего достоинства?

Я потушила сигарету в пепельнице.

- Лена, я не собираюсь перед вами отчитываться. Но могу сказать, что вы совершенно не знаете наших отношений с Любомиром. Мы слишком долго были вместе и слишком хорошо друг к другу относились. Мы понимали друг друга, Лена. И, поверьте, ревновать его я перестала давным-давно. Мне просто незачем было его ревновать - да, он менял женщин, он, бывало, имел одновременно до пяти краткосрочных любовниц, но при этом оставался со мной, понимаете? Мы были хорошими друзьями.

- Я этого не понимаю, - сообщила она тусклым голосом.

Думаю, из всего, сказанного мною, она уловила только жестокую фразу о пяти любовницах одновременно и сейчас прикладывала ее к себе, мучительно стараясь не заплакать. Впрочем, может быть, я ошибаюсь. Эта Лена была очень непроста.

Она опять подошла к окну, бесцельно постояла возле, глядя на улицу, потом обернулась ко мне и сказала тихо:

- Значит, он вам не сказал, что я беременна.

Я впилась глазами в ее бледное лицо. Странное дело - мне показалось, что я откуда-то знаю о ее беременности. Может быть, правду говорят, что женщины определяют такие вещи сразу, интуитивно?.. Так вот почему она так скривилась на мою сигарету - у нее, должно быть, токсикоз. Мне стало ее жаль.

- Возвращались бы вы к Андрею, - сказала я устало. - Он вас любит и ждет, пылинки будет с вас сдувать... Вы хотите оставить ребенка?

Она опять посмотрела на меня так, что мне стало не по себе. У нее был особенный взгляд - взгляд, полный какого-то скрытого превосходства. Так смотрят люди, за спиной которых - поколения аристократических предков, им трудно в мире плебеев, и единственной их защитой является никогда не изменяющее им чувство собственного достоинства.

Она не стала отвечать на мой вопрос, впрочем, я уже не нуждалась в ответе - и без того мне было ясно, что ребенка она сохранит. И к Андрею, разумеется, не вернется.

Любая другая на ее месте попыталась бы втюхать оставленному любовнику сказочку о том, что это его ребенок. Или хотя бы повинилась бы, поплакала... Насколько я поняла Андрея, он принял бы ее обратно даже с целой кучей неизвестно от кого нагулянных детей. Но я знала, видела, что Лена этого не сделает даже под страхом голодной смерти.

Мне больше нечего было искать в этой квартире - моей бывшей квартире, где жила теперь любовница Любомира, носящая под сердцем его ребенка... Надо же! Я так и выразилась мысленно, в таком вот высоком стиле: "Носящая под сердцем". Определенно, мне вредно было общаться с этой беременной девушкой.

- До свидания, - сказала я, вставая.

Мне хотелось спросить ее, есть ли у нее работа, деньги. Чем она собирается платить за квартиру, чем кормить ребенка, когда он родится. Хотелось посоветовать обратиться в специальные службы - ей окажут помощь, оформят "восьмую программу" как матери-одиночке, сделают страховку Медикейд, чтобы она могла ходить к врачу и потом бесплатно родить в госпитале Кони-Айленд... Но я чувствовала, что Лена не примет от меня никаких советов.

Скотина Любомир!.. Это же надо было быть такой скотиной! Кто бы его ни застрелил, этот человек сделал доброе дело.

Я с ужасом остановила себя. Такие мысли о Любомире в то время, как он умер, в то время, как он лежит в морге... Определенно, со мной что-то не то.

Лена проводила меня до дверей, бесцветным голосом сказала "до свиданья" и захлопнула дверь сразу же, как я вышла на лестничную площадку.

А ведь она может наложить на себя руки! Запросто, между прочим. Такая на все способна. В задумчивости я позвонила в дверь Людмиле. Если Людка еще не уехала на работу, надо сказать ей, чтобы посматривала за соседкой. Помогла бы ей, что ли... У меня, правда, не было уверенности, что Лена не обойдется с нею так же, как со мной, но - вдруг?.. Только надо сказать Людке, чтобы не смела заикаться о Любомире и о своих с ним отношениях.

Людмила открыла мне дверь. Ну, конечно! Она же, бедненькая, боится выходить одна на улицу! Ей же требуется сопровождающий - она лучше на работу опоздает, но дождется меня, смелую, сильную, супер-герл.

- Заходи скорее, - сказала Людмила. В голосе у нее слышались истерические нотки.

Я думала, она сейчас начнет меня упрекать, что я задержалась у Лены и что из-за меня она опаздывает и будет иметь втык от менеджера Володьки, но Людмила, кажется, вообще забыла о том, что ей нужно на работу.

- Мне Маратик звонил! - выпалила она, хватая меня за руку. Ее глаза лихорадочно блестели. - Он приедет сегодня вечером ко мне. Очень торопился. Сказал, чтобы я никуда не выходила и никого к себе не пускала. Он видел убийцу!!!

Глава 10

Мой отец бросил маму на третьем месяце беременности. Она наглоталась таблеток, но ее спасли и вернули к жизни. Правда, она все равно не хотела жить. Половину беременности провела в психушке, вторую половину - в деревне у какого-то деда, который лечил травами. Тяга к жизни не появилась. Мне кажется, она не появилась у моей мамы больше никогда. Даже ненависть к моему отцу не могла дать ей достаточной силы жить - и она год за годом гасла, тускнела и выгорала изнутри. Жила только из-за меня, я знаю. Потому что первые три года своего существования я все время умирала - не было, казалось, в медицинских справочниках такой болезни, которой не страдал бы этот синий, как инкубаторский цыпленок, измученный младенец, который был - я. Никто не верит, а я помню железную кроватку с загородками, стеклянный блеск капельниц, белые халаты. Всю жизнь терпеть не могу белый цвет и стекло. И металлические предметы. Боюсь. Стыдно признаться, боюсь даже столовых ножей, хотя и тщательно скрываю это от окружающих. Мне кажется, что холодное оружие - неизмеримо более жестоко и отвратительно, чем огнестрельное. Огнестрельное красиво, сдержанно, благородно - любое ружье гораздо благороднее какой-нибудь финки или скальпеля, предназначенных кромсать живую плоть. Может быть, так мне кажется потому, что огнестрельное оружие не предполагает прямого контакта с жертвой? В самом деле, нож берут в руку и режут жертву им, как продолжением собственной руки, как когтями, скажем, или клыками. По-животному. Грязно и мерзко. А ружье или пистолет убивают как бы сами, не прикасаясь. Как небесный гром. Как возмездие...

После трех лет я стала болеть не столь интенсивно - переросла, наверное. Хотя все равно была чахлой, но от этого никуда не денешься, надо было жить, маме нужно было работать, и она отдала меня в садик на пятидневку. Как я ненавидела этот садик! Но, в отличие от других детей, никогда не плакала, не пыталась уговорить маму остаться дома. Я вообще плакала редко даже в глубоком детстве. А уж потом!..

Все мое детство, все мое отрочество, вся юность прошли под знаком ненависти к отцу. Я его никогда не видела, но представляла холеным красавчиком с черными усами, похотливым, лживым и подлым. И трусом. И бабником. Мама говорила, что внешне я похожа на него, и я ненавидела свою внешность, свои темные блестящие волосы и серые глаза. Потом оказалось, что я красивая, и от этого было только хуже. Всех мальчиков, которые пытались за мной ухаживать, я презирала. Но каким-то образом это презрение стало помогать мне, когда пришло время секса. Презирая партнера, оказывается, гораздо легче получать удовольствие от постели... В общем, секс примирил меня с мужчинами. Они даже стали мне нравиться.

Я не боялась забеременеть - одна добрая врачиха сказала мне, что по всяким физиологическим причинам я не способна иметь детей. Меня это нисколько не огорчало, я даже радовалась, потому что насмотрелась на свою маму, вынужденную растить меня в одиночку. А выйти замуж для меня было равносильно... даже не знаю, чему. Самоубийству? Нет, хуже, гораздо хуже. Родить ребенка для какого-то мужика, который, пусть и приносит много приятных минут в койке, все равно недостоин иметь детей? Да я скорее умру!

Я была тихим, внутренне одиноким ребенком, но стала веселой, кокетливой и любившей нравиться девушкой. Мама постаралась дать мне не только хорошее образование, но и приличное домашнее воспитание: искусство, музыка, книги, хорошие манеры... Одному Богу известно, каких нечеловеческих усилий это от нее потребовало. Не потому, что я была тупа или не поддавалась цивилизации. Просто мама не хотела жить. Она дышала-то с трудом. Почти не ела - к моему совершеннолетию от нее осталась одна еле теплившаяся душа да тридцать девять килограммов тела. Почти полная бесплотность. Может, поэтому я не выношу толстых женщин и сама мало ем. Может, и Людмилу я не жалую из-за обилия тела, пышных форм, здорового румянца...

Людмила, кстати, не поехала на работу. Осталась дома, ждать своего Маратика. Интересно, видел ли он на самом деле убийцу, или врет? Между прочим, вполне мог. Он приехал в ту ночь к Людке, когда она, по ее словам, уже рыдала у себя в квартире от унижения. Любомир был один. С пистолетом, который Людмила в растрепанных чувствах забыла у него.

Допустим, в это время к нему кто-то пришел. Мужчина или женщина. Они поссорились. Раздался выстрел...

У меня заболела голова. Еще бы ей не болеть, когда все последние дни я почти не сплю, непрерывно курю и подхлестываю себя кофеином.

...Так вот, раздался выстрел. Может быть, Марат его услышал. А может быть, он был разъярен Людкиными рыданиями и пошел к соседу с намерением "разобраться", то есть, грубо говоря, начистить ему физиономию. Вошел, а там...

Голова болела уже невыносимо. У меня это бывает. Я обычно покупаю на Брайтоне цитрамон, потому что американские таблетки на меня действуют как-то странно: я перестаю воспринимать окружающее, как будто ударенная по голове мешком, меня клонит в сон, контроль над своими действиями утрачивается. А я этого терпеть не могу - поэтому никогда в жизни не пробовала наркотиков, хотя и предлагали несколько раз разные поклонники и подружки - покурить травку, которую курит, кажется, пол-Америки, нюхнуть кокаинчику... Я и не пью почти, хотя и сказала Лене, что курю, пью и трахаюсь. Это я ей назло сказала, конечно. Любомир пытался меня склонить вместо цитрамона употреблять коньяк - он, дескать, хорошо расширяет сосуды. Ну, да, пару раз, когда цитрамона под рукой не было, рюмка коньяка снимала мою головную боль почти полностью. Но я все равно пью редко. Кроме страха опьянеть, у меня еще присутствует страх алкоголизма - я где-то вычитала, что женщины скорее спиваются, чем мужчины. А у меня вообще тормозов нет, я знаю. Во всяком случае, в курение я втянулась мгновенно. Не хватало еще так же мгновенно спиться или заторчать на наркотиках. Я пока еще себя уважаю. Вид опустившейся алкоголички или трясущегося "торчка" меня отвращает до физической тошноты. Никогда, никогда я не стану такой, как они! С их неумением контролировать свои поступки, с их растительным существованием, подчиненным только одному: достать водки или "марафета"... Как говаривал Александр Сергеевич: "Не дай мне Бог сойти с ума - уж лучше посох и сума..." Спьяну люди творят такие немыслимые вещи, их подсознание высвобождает такие бездны, что даже думать об этом страшно! Вот я читала... Нет, нет, нет! Лучше даже не вспоминать.

...Вернемся к нашим баранам. Марат вошел в комнату. Любомир сидел на диване с простреленной грудью, рядом валялся пистолет. Успел ли убийца уйти? Возможно, не успел. Тогда он должен был спрятаться на кухне. Он... или она. Пока Марат наклонялся, чтобы рассмотреть пистолет и дырку от пули, убийца за его спиной проскользнул к двери. И в этот момент Марат оглянулся... И успел увидеть. И, может быть, узнать. Да, так вполне могло быть.

Я невидящим взглядом оглядела комнату, заваленную коробками и мешками. Где-то здесь, в аптечке, должен был быть цитрамон. Я точно помню, что покупала с запасом.

Превозмогая слепящую боль в голове, я двинулась на поиски. Руки у меня дрожали, зубы сами собой стискивались. Я не смотрела в зеркало, но знала, что лицо у меня сейчас бледное до синевы. Где же эта аптечка!.. Чертов Любомир, вечно засунет все куда-то так, что потом ни за что не найти!.. А, вот она. Я нетерпеливо рылась во флакончиках и бумажках. Старые рецепты, баночки, мази... Градусник, банки от простуды... Черт, где же цитрамон! Неужели я успела сожрать несколько упаковок? Или он где-то в другом месте?.. Голова болела так, что я уже плохо соображала. Цитрамона не было. Зато была баночка эксцедрина - Любомир принимал от головной боли только его. Хотя у него-то, как раз, голова болела очень редко, так что баночка была почти нетронута. Выкатив на ладонь две розовые длинненькие таблетки, я кинула их в рот просто так, без запивки, с трудом сглотала и потащилась на кухню за водой. Ставя чайник, я уже чувствовала дикую сонливость. Если я усну, чайник выгорит, - напомнила я себе. Начнется пожар, весь дом сгорит, а я даже не проснусь.

Может быть, так было бы лучше всего?..

Пораженная этой странной мыслью, я стряхнула с себя сонливость. Что это я? Если бы мне кто-то сказал, что я до такой степени любила Любомира, что не могу пережить его смерти и готова умереть вместе с ним, я бы очень удивилась. Разумеется, это не было правдой. Да, я любила его, приходится признать. Или привыкла к нему. Но желание умереть - это чересчур!

Может быть, во мне начала действовать материнская программа? Может быть, я превращаюсь в зомби, нацеленную только на одно: смерть, покой, могильный холод?.. Нет уж, извините! Я не желаю действовать по чьей-то программе, когда от меня самой ровным счетом ничего не зависит!

Я выключила чайник, махнув рукой на желание согреться, и пошла в комнату, к своей кровати, на которой было набросано кое-как скомканное белье. Странно, когда я успела положить простыню?.. Не помню. Хочу только одного: спать. Мне нужна будет ясная голова, чтобы разобраться во всем. В чем именно? В смерти Любомира, конечно. Может быть, Марат... если, конечно, он не врет и действительно что-то или кого-то видел. А может, ему померещилось. В любом случае, нужно убедиться. Но не сейчас. Сейчас я лягу и посплю час - полтора. Я уже знаю, что именно столько времени мне требуется после таблеток, чтобы проснуться если не совсем освобожденной от головной боли, то, по крайней мере, почти приведенной в норму.

Когда-то, лет в шестнадцать, я спросила у мамы, почему она не сделала аборт тогда... Она помолчала и ответила, что тот старик, который пытался вернуть ее к жизни травами, сказал ей, что дети, убитые во чреве, все равно рождаются. Только у других людей. И другими людьми. Как правило, страшными людьми. Маньяками. Убийцами. Дебилами. Или, наоборот, жертвами всех самых страшных преступлений. По маминым словам, мысль о том, что ее ребенок может стать жертвой маньяка, была для нее невыносима. Дурацкая логика, вообще-то. Но мама не могла без ужаса слушать новости или читать газеты, где рассказывалось о надругательствах над детьми. Она становилась совсем больной от этого. Позже я прочитала в какой-то умной книжке то ли по психологии, то ли по психиатрии, что этот ее ужас мог быть свидетельством скрытого, подавленного подсознательного стремления к убийству собственных детей. То есть - мама подсознательно хотела убить меня и боялась этого своего желания. Тогда, в подростковом возрасте, я не могла относиться к этому со спокойствием и логикой взрослого человека. Мой здравый смысл находился в зачаточном состоянии, и я чуть не начала бояться собственной матери.

В принципе, в той статье все было логично. Ведь не зря психологи утверждают, что наибольшую ненависть и презрение, допустим, к гомосексуалистам испытывают люди, в которых латентный гомосексуализм заложен природой, но подавляется с помощью морально-этических норм, воспитания, религиозных убеждений и, таким образом, загоняется в подсознание. Это может означать, что при определенных условиях, - например, при отключении сознания в момент сильного опьянения, - природные инстинкты и подавленные стремления могут высвободиться... У нас была соседка - примерная мать и образцовая жена, просто эталон совершенства, пожертвовавшая своей карьерой ради мужниной диссертации и двоих детей, правильная до ханжества, - которая на любой вечеринке с друзьями напивалась с первой же рюмки, раздевалась догола и начинала танцевать на столе и подмигивать окружающим мужикам. А наутро ничего не помнила. Я смотрела на нее с недоверием: как это можно до такой степени напиться, чтобы совсем ничего не помнить?.. Но, скорее всего, так оно и было. Сознание блокировало нежелательные факты, а подсознание в момент опьянения выпускало наружу подавленные инстинкты, чтобы снять груз с психики... Со всеми этими мыслями я и уснула. А разбудил меня, как уже повелось в последнее время, телефонный звонок.

    ..^..


Высказаться?

© Вера Вольф