Вечерний Гондольер | Библиотека
Даниэль Орлов
Рассказы и впечатления
•  Крестоносец
•  Война полов
•  Подруга
•  Матримониальный казус
•  Земля черная, собака черная
•  Встеречи с ИльиЧем
•  "Он поёт по утрам в клозете"
•  VIP
•  ночью ходил за водкой
•  Когда я был маленький и учился в Университете (про духов)
Крестоносец
В шестом классе снизошло на меня откровение, что Церковь – это не маятник Фуко в Исаакиевском соборе, не «комната инквизитора» в Казанском, и даже не бабушкин кулич с изюмом и ванилью на Пасху, а нечто совсем другое, в чём совесть и боль моя ещё не родились. И носил крестик у самого кадыка под пионерским галстуком, так чтобы сглатывать было больно. Чтобы каждым глотком этим пить не то небо, не то землю, не то прошлое со всеми вздохами и плачами славянскими. Прислушивался к чему-то, может, нашепчет что, подскажет? И вроде слышал даже это что-то, особенно если закрывал глаза и голову вверх запрокидывал.
А чуть позже взревновал Его к Федьке Михайлову. Учился Федька на тройки, вернее не учился вовсе, а тройки ему так ставили, чтобы второгодников не плодить. Глуп он был и ленив, да и вреден, но крестик носил такой же, как и у меня на тесёмке синей. Я случайно тот крестик увидел, когда сцепились мы с ним на большой перемене в мальчиковом туалете на кафельном полу, пытаясь зацепить друг друга в страшный стальной зажим. Рванул его за рубашку, пуговицы сухими каплями покатились, а под рубашкой поверх майки грязной крестик. «Ах ты, сука, — думаю, — ещё и Бога моего втайне от меня крадёшь! Да что ты, жирдяй вонючий ему сказать можешь, что почувствовать способен!» И стало мне обидно и горько, так что вырвался я, оттолкнул его, выскочил в дверь и бегом по коридору до лестницы, вниз по лестнице, мимо нянечки, мимо дежурных на улицу, за угол вдоль гаражей, к пустырю, а там уж: «Отче наш…имя твое…воля твоя…яко ж на небеси…» Плакал, упрашивал, жаловался, клялся. И не оценок же просил хороших, ни велосипед новый, а только любви лишь ко мне, внимания, чтобы слушал меня, а Федьку не слушал. Потом слёзы утёр, отдышался и побежал на биологию. В класс уже после звонка вошёл, да не вошёл, а влетел, натолкнувший на огромный круп биологички. Она меня рукой в грудь к доске подвинула, сама отошла на пару шагов: «Вот ведь, полюбуйтесь — явление Христа народу. Ты где был, Исусик?» Все заржали. Федька на третье парте громче всех. Ведь точно громче всех своим басом. Голос у него раньше многих поломался, да и усы белёсые под губой торчали. «Под лестницей сопли жевал, как всегда!», — крикнул Федька, и класс опять загоготал. Редко им удавалось надо мной посмеяться, а тут такой случай. Им, небось, этот хмырь рассказал, что накостылял он мне так, что я сбежал.
А через неделю у нас пионерское собрание было отчётное. Нужно было выбрать председателя совета отряда, чтобы тот вместо уроков на советы дружины ходил. Загнали всех в класс после уроков. Классная на задней парте уселась, оттуда, как Тихонов во время матча нами руководила, что кому говорить, да за что голосовать. И надо же, предложила меня в председатели. Да и не возражал никто. Оценки у меня хорошие, по поведению отлично в четверти и в году, уроки не прогуливаю, общественную работу веду — стенгазету выпускаю второй год уже со стихами и рисунками, возглавляю культурно-массовый сектор. Проголосовали как всегда единогласно, включая Федьку, которому всё по фиг было. И зря. Вышел я к доске. Классная сзади кричит: «Рассказывай, давай, как пионерская организация будет бороться за улучшение успеваемости. Что будете делать с пионерами Михайловым и Венедиктовым, у которых в четверти только три четвёрки, а остальные тройки?» Сглотнул я, почувствовал свербение крестика под галстуком. И, глядя поверх голов, затараторил: «Пионерская отряд нашего класса, как и вся пионерская дружина школы борется за присвоение нам переходящего красного знамени. Нашей основной задачей является повышение успеваемости и политической грамотности членов пионерской организации. Политически неграмотный школьник должен те только разделять и подчиняться принципам демократического централизма, не только посещать политинформации, еженедельно проводимые инструкторами, но и иметь современные атеистические взгляды. Пионер Михаилов, например, не только прогуливает большинство политинформаций, но и носит под рубашкой крест. Наверное, посещение церкви ему приятнее, чем посещение политинформации. Такое поведение нашего товарища роняет пятно на весь наш класс. Видимо, и учится он плохо от того, что считает знания учебников необязательными. Ему приятнее читать библию, нежели учебник по математике». Класс заржал и уставился на Федьку. Мальчишки стали изображать богомольцев, Юрик Ваевский из двух линеек составил крест и запел на весь класс: «Покайся, сын мой! Покайся!». «Прекратите балаган! — рявкнула классная, — Михаилов встань! Это правда? И это в тот момент, когда нашему классу доверили представлять дружину на районном конкурсе политической песни?! Ты решил утянуть всех назад, не подумав ни о своих товарищах, ни о своих учителях?!»
Федька стоял насупившийся, покрасневший неровными пятнами. Слегка покачиваясь, он теребил пальцами ремешок своей сумки с надписью «СПОРТ 82». Классная, выскочившая к доске, отправила меня на место, а сама водрузилась за учительский стол. Она обхватила его руками с двух сторон, словно собиралась поднять как коробку с телевизором и продолжала кричать, переводя взгляд с Федьки на портрет Чебышева и Лобачевского, висящие на стене сзади. А я притаился уже незаметный за своей партой у окна и ощущал лёгкое покалывание в шее и затылке. Что-то внутри меня ликовало, ловило мягкие тёплые прикосновения духа Божьего, благодарившего меня за мой подвиг. Меня даже подташнивало от правильности своей победы. Федьку вызвали в школу с родителями перед уроками.
Вечером, забравшись с головой под одеяло, я молился в слезах, пока не уснул. Ночью проснулся и молился опять, признаваясь Ему в своей любви, безграничной и беззаветной. Я шептал слова «Отче наш» и «Символа веры», а сам вкладывал в каждое из них в сотню раз большее, снаряжая их, как снаряжают в долгую дорогу ребёнка.
Не знаю, о чем говорила классная и родители Федьки. Ваевского, который в тот день дежурил, делал уборку и мыл тряпки, достаточно грубо выставили. Он слонялся по рекреации, борясь с желанием подслушать. И когда это желание стало почти совсем невозможным, мимо него в класс тяжелой поступью проследовала завучиха. Юрик решил не искушать судьбу и отправился в столовку, где его старшая сестра работала буфетчицей. Но что он точно успел услышать, так это громкий голос классной и визгающие интонации завучихи.
В тот день Федька ни на кого не смотрел, сидел на уроках молча, что-то ковыряя цанговым карандашом в тетради. А назавтра он на уроки не пришёл. Не пришёл и послезавтра. А через неделю мы узнали, что его перевели в школу в другом микрорайоне, в пяти остановках от нашей. Школа эта славилась своими хулиганами. «Поделом! Может быть, там учителя найдут на него управу», — как-то обмолвилась Классная. Впрочем, мне было всё равно, какая судьба ждёт Федьку. Важно, что теперь никто не мешает Богу одно меня любить в нашем классе. А я буду молиться ему и служить ещё истовее, ещё самозабвеннее. И никто не посмеет встать между нами. Никто… Никогда…


Война полов
Когда женщины хотят воспитать мужчину, они удаляются на кухню, где с ним не разговаривают. Какое счастье, — думает при этом мужчина, — наконец-то можно спокойно посмотреть по телевизору что-нибудь интеллектуальное, например матч по боксу или на худой конец почитать в тишине. Конечно, вначале мужчина нервничает, ёрзает на стуле, выглядывает из-за плеча женщин, когда те нервно моют посуду, нарочито громко стукая тарелками. Пытается заговорить, несёт всякую чепуху, вспоминает общих друзей, поднимает насущные проблемы и жалуется на недомогание. Но когда становится ясно, что все эти попытки скорейшего примирения игнорируются, мужчина расслабляется и начинает получать удовольствие от наступившей в квартире тишины.
Среднестатистические женщины способны на воспитательное молчание в течение трёх-четырёх часов, после чего им не терпится выяснить, о чём это с блаженной улыбкой на лице думает мужчина. И вот тут начинается самое сложное. Мужчина на контакт не идёт. Нет, он с готовностью утвердительно отвечает, на вопрос: «Ну ты понял, что был неправ?» Но отвечает с такой счастливой физиономией, что заставляет задуматься в искренности сказанного. Мужчина к тому времени уже почувствовал вкус к новой ситуации, практически ощутил себя свободным человеком, способным к самостоятельному существованию на подножном корму из холодильника. Он уже успел сходить в магазин напротив и купил себе пять бутылок самого горького пива, на которое женщины обычно не ведутся. Он уже намазал себе пяток бутербродов с сыром и пяток с колбасой. Он уже вполне уютно устроился в кресле, запустив на экране что-то такое интернетное. Он уже в глубокой нирване самодостаточности, сам себе категорический императив и иероглиф «отстаньте».
Женщин это состояние пугает, они пытаются противопоставить ему хлопанье дверями и громкий разговор по телефону с сёстрами, подругами, мамами и кем-то, имени которого они обычно не называют, но подразумевается, что это мужчина (чаще это либо муж подруги, либо муж сестры, либо чей-то ещё муж, реже одноклассник-педераст). Когда становится ясно, что методы эти не приводят к должному эффекту, женщины начинают одеваться в какую-то специальную одежду, красить глаза и то, что они обычно ещё красят перед выходом на улицу. Они гремят в прихожей каблуками, роняют там вешалки, брякают ключами и наивно ожидают, что мужчина закончит медитацию и спросит: «Ну и куда же ты собралась?» На этот вопрос у женщин уже давно заготовлен ответ. По всей видимости, этот ответ они заучивают в детстве на уроке домоводства, пока мальчики их класса, высунув языки, вытачивают на токарном станке нечто фаллическое. Но мужчина не покидает кресла. Он к тому времени скачал себе свежий контрафактный софт и со счастливыми глазами читает инструкцию по установке.
В итоге, чтобы не показаться непоследовательными, женщины уходят из дома и шатаются по улицам в течение нескольких часов, заходя во всякие разные магазины. В первый час они ненавидят мужчину, во второй они готовы его убить или поменять на вот этот замечательный свитерок. Третий час они названивают мужчине, чтобы высказать всё, что у них накипело, но там постоянно занято, поскольку работает модем. На четвёртом часу вынужденной эмиграции женщинам хочется есть, и они идут в какое-нибудь кафе, где, попивая жасминовый чай, ощущают себя самыми одинокими на свете. Когда же вконец измученные, успевшие передумать Бог весть что, проиграв в голове тысячи ситуаций, самим себе прочитав основы психоанализа, они возвращаются домой, то находят там уютно спящего под телевизор мужчину. От него пахнет пивом, рядом заложенная носком книжка и недоеденный бутерброд. Женщин охватывает нежность. Они прижимаются мокрой от слёз щекой к руке мужчины, и когда тот бубнит во сне что-то типа: «Ах Ох, Мнээ», робко просят: «Прости меня пожалуйста…»


Подруга
Когда Любка замуж вышла, никто поначалу не поверил. Ну, шмыгнул кто-то пару раз из кухни в гостиную, ну в уборной стульчак поднят по утру, так это дело привычное. Мы его и не замечали совсем. Даже когда выпивка кончалась, в голову не приходило его послать. И звали его как-то невыразительно, не то Дима, не то Андрей какой-то. Ну, что это за имя, если и запомнить невозможно.
Я как-то утром из душа вышел, а он на кухне стоит, в окно смотрит. Неприятно мне стало, неуютно, словно синтетической рубашкой вместо полотенца вытерся. Значит, что он за стенкой ночью торчал. Слушал, как кровать скрипит, извращенец. Я ему: «Привет». Он мне: «Привет». Обернулся, смотрит не то нагло, не то виновато. Глаза за очками чёрные, как у нутрии. И волосы, как у нутрии зачёсаны назад. Я Любку будить не стал, просто дверь за собой прикрыл, а уже на лестнице слышал, как замок треснул.
В другой раз сидели с ней на лавочке в Воронцовском садике, курили, целовались лениво между затяжками, а тут он подошёл. Я Любку за джинсы рукой обнял, смотрю на него. А он молчит. Просто стоит и молчит. Даже смотрит не на нас, а куда-то в сторону, мимо наших голов, туда, откуда трамвай в истерике вынырнул. Так бы и врезал пидору. Видит же, что люди вполне самодостаточны, на хрена нам эта декорация покачивающаяся. Любка поднялась, взяла его под руку, повела по тропинке. Он шёл, но словно в киселе плыл. Что-то там она ему сказала. Он ей что-то. Я слов не разобрал, да и не хотел слушать, не моё это дело, — их какие-то отношения. Всё равно же знаю, что Любка ни моя, ни его, а своя собственная. Её же кто только не вожделел, а всё сама по себе, сама себя родившая, сама себя воспитавшая и сама себя живущая. Сын её у бабушек томится уже третий год, как в школу пошёл. Она к нему на выходные иногда выбирается. Хороший парень, внимательный такой, на Любку только взглядом похож. Не глазами, а взглядом. У Любки глаза карие, а у сына серые в Эдика. Эдика глазищи, как у американского актёра Рудгера Хауэра. Он своим взглядом Любку по молодости лет до экстаза доводил. Садился на наших пьянках напротив песни петь, а сам на неё смотрел. Её аж потряхивало. А когда Олег родился, он в больницу один раз апельсины принёс и пропал. Любку мы с женой тогда домой забирали. Потом через три года приехал из Апатит, названивал всем, всё предлагал встретиться, да никто так и не собрался. То ли заняты все были, то ли Эдик как-то стал неактуален с песнями своими. Он ко мне перед поездом заехал, просидел час на кухне, чушь всякую порол, а под конец про Любку спросил, мол, как она и что. «Нормально, — говорю, — всё хорошо». Он уехал, а я Любке позвонил, в гости напросился. Напились мы с ней неприлично до кухонного стола, до балкона на виду у общаги, до дверного косяка. Я даже чуть было не влюбился, но утром надо было в Москву ехать, а потом как-то закрутился, позабыл.
А всю осень прошлую Любка с фармацевтом каким-то крутила. Он её на Ауди катал, по клубам выгуливал. Любка цвела иудиным деревом, пунцовая вся ходила от его небритости модной. Мы хихикали, когда она с ним по сотовому ворковать начинала. Любка на нас шипела, глазами сверкала, но из дому не гнала. И когда оставались у неё компанией, то меня, то Игорюху обязательно себе в индейцы звала, пока отопление не включили. Ну, мы при друзьях смирные, друг к другу с уважением. Грели её своим телом, да и только. Иной раз я Игорюху даже ревновал, но понарошку, невсерьёз. Да и какое там «всерьёз», если давно уже все почти родственники. И ни у кого никаких шансов. Любка нас то полку попросит повесить, то сына на утренник отвести, то стиральную машину починить. А нам и несложно. Опять же, кто, если не мы? Фармацевта ведь не попросишь, у него свои функции, да и до дому он не допущен. Любку он с работы забирал и к себе вёз в коттедж. Любка называла это «выезд на природу» или «день здоровья». Не знаю, что он там с ней делал, но возвращалась она явно не в себе.
А теперь вдруг замуж вышла. Тихо как-то вышла. Ведь никто из наших на свадьбе не присутствовал, да и не было вроде свадьбы. А узнали смешно так. Приехали как обычно вечером компанией. Продукты с собой привезли. На кухне расположились, засуетились, сыр, колбасу порезали, салат покрошили. Смотрю, а этот из спальни выходит в штанах домашних. Встал у двери, сквозь очки взгляд цедит. Игорюха на бутылку кивает: «Будешь?» Он подошёл, взял бутылку, на этикетку посмотрел и вдруг раз и в раковину её опрокидывает. «Что ж ты делаешь, мужчина?! — я аж поперхнулся, — что это за представление? Ты вообще кто такой?» А он так бесцветно: «Я муж. А вы, как мне кажется никто». Ну, там сцена некрасивая совсем случилась, но это ладно. Однако, собрались мы и уехали в ночь. Подмывало меня остаться, да посмотрел я на Любку и понял, что не обломится мне в этот раз ничего. Да и потом, похоже, ничего не обломится. Сидела она какая-то потухшая, за очки чужие спрятавшаяся, чужая.
Через месяц заехала ко мне как-то после работы, книжки мои завезла, что у неё оставлял. Я про замужество шутливо ей что-то, а она словно и не слышит. Про наших что-то там, про грант свой, про то, что зима не зима, да и лето не предвидится. Потом засобиралась. Я ей плащ подал, да обнять попытался. Но чувствую, что ничего… В щёку чмокнул, до лифта проводил. Сам книжку записную раскрыл в задумчивости. Весна ведь вроде. Потом ехал в троллейбусе по вечернему проспекту с букетом цветов и литром вермута в сумке, дышал на стекло. А на стекле формула чужая проступала: «Алла + Таня = Любовь». Странная какая-то любовь. Непонятная…


Матримониальный казус
Она ходит по комнате в его клетчатой рубашке, доходящей ей до колен. Рубашка висела на стуле, просвечивая клетками, пока Он спал. Но когда он решил проснуться, рубашка уже прошествовала в душ, потом на кухню, где впитала в себя запах глазуньи, затем какое-то время порхала над подоконником, пока не забралась под одеяло. Глазуньи ему не досталось. Рубашка хихикнула и уткнулась в банку с компотом, переключая каналы.

Она много курит. Он тоже не без идиотизма, но всегда выбрасывает окурки в мусорное ведро, прежде чем лечь в кровать, не курит до завтрака и на ночь в постели. В отличие от неё, Он не курит ночью после того, что случается всякий раз, когда она звонит ему на работу. Он вообще выкуривает не больше пяти сигарет в день, да и те на работе в тёмной курилке, где он и ещё пару таких же выпадают из общего мата и обсуждения футбольного турнира.

В конце концов, это Она пришла к нему восьмого марта, чтобы он поздравил её с праздником и осталась до десятого, нарушив все планы, разбросав диски с музыкой, положив томик Акутагавы обложкой вверх на обеденный стол и включив на полную громкость какой-то идиотский сериал про американских мочалок. Он не звал её. По крайней мере, он не звал её формально, не писал писем, не звонил по телефону. Она просто пришла со своей зубной щёткой и сказала, что требует поздравлений.

Утром девятого Он подарил ей спиннинг, кассету с Джармушем и наполовину полную коробку с шоколадками, оставшуюся от презентации. Десятого Она попросила цветов, и он попёрся ночью к метро, через три остановки, через мысли о том, что надо бы поехать к маме, через воспоминания о бывшей жене и её бывшем муже, через начинающийся снегопад и заканчивающуюся зиму.

У метро он встретил меня и мы долго пили пиво, время от времени выдыхая в горлышко попеременно то ноту СИ, то ноту СОЛЬ.
— Ты думаешь, мне не отвертеться?
— Я думаю, что у меня в холодильнике есть литр водки, а пельмени мы сейчас с тобой купим.
— А как же цветы?
— А цветы мы подарим моей жене, чтобы она не сильно ругалась
Он так и не женился. Впрочем, Она тоже не вышла замуж.


Земля черная, собака черная
Осенью черную собаку практически не видно. Собака ходит по черной земле, что аккуратно рассыпали специальные люди из бригады благоустроителей и читает собачью газету. Звать собаку бесполезно, он делает вид, что не понимает русского языка и вообще очень занят и самоуглублен. Иногда собака останавливается перед кучей прелой листвы и зависает минут на десять. В такой момент он похож на садово-парковую скульптуру "задумчивый скотч-терьер". Говорят, что собаки суть отражение своих хозяев. Явление объяснимое, но не об этом речь.
На меня собака не похож совершенно. Впрочем, его хозяйка скорее мама, нежели я. Меня он воспринимает за вожака стаи и некий неизбежный источник пенделей. Впрочем, на маму собака тоже не похож. Собака похож на друга моего детства Семёна Ильича, что меня настораживает. Еще собака похож на Леонида Ильича, портреты которого на марках и блоках я собирал в филателистическом экстазе. За огромным красным блоком к двадцатьпятому съезду Капеэсэс я ездил в союзпечать аж на улицу Третьего Интернационала, что по моим меркам жуть как далеко. Этот блок просто так не продавали. К нему полагалась нагрузка из совершенно дурацких китайских гашёных марок в прозрачном конверте. Эти марки никто просто так не покупал, потому их втюхивали бедным вожделившимся на что-то детям. Иногда в этих конвертах попадалось что-то красивое. Я собирал животных, космонавтов, спорт, ленина, войну, маршалов. Мама собирала искусство (у нее был самый красивый и дорогой альбом, который подарил папа на день рождения), а папа собирал всякий хлам — старинные мелкие марки с орлами, каких-то непонятных персонажей, под которыми были непонятные надписи, выцветшие квадратики с рабочими и так далее. Смотреть в его альбом было крайне неинтересно. Не то, что у меня. Открываешь, а там во всю страницу огромная сцепка из трёх портретов Брежнева. Красота, да и только.
Собака думает над пакетом из-под сока. Пакет старый, выцветший, сплющенный неоднократно, валяется долго, но чем-то он вдохновляет, что-то такое говорит собаке, что он не желает идти дальше. Я предполагаю, что рядом присаживалась «вкусная» девочка, но собака всем видом показывает, что мой вульгарный образ мыслей ему глубоко неприятен. Собака думает.
Когда на собачьей выставке в 81 году я увидел целый ринг скотчей, то не смог оторваться от потешного зрелища шествия двух десятков бровастых коротколапых генсеков. Кстати, не помню, чтобы те скотчи были столь же задумчивы, как этот.
Собака оставил в покое пакет и устремляется в темноту берегового склона. Там непроглядный мрак. Возможно, что он занят своими прямыми собачьими делами, а может быть сидит в позе лотоса и медитирует на ущербный диск луны. Его все равно не видно.
Осень. Земля черная, собака черная, грусть светлая.

Сейчас на этом берегу построили дом, а раньше тут был пустырь. На пустыре мы жгли костры, играли в мушкетеров и покуривали. Тут же было футбольное поле. В детстве я играл в футбол и даже знал, как называется самый главный футболист Зенита. Он называется «Казачонок». Это очень важно знать, когда оказываешься в пионерском лагере или в экспедиции с папой. Если честно, то этого самого казачонка я никогда не видел, и встретив бы, не узнал. Столь глубокие познания я приобрёл от популярной во дворе кричалки:» Родила царевна в ночь, не то сына не то дочь, ни козлёнка, ни котёнка, а Володю Казачонка». Таким образом, родословная футболиста явно восходила к августейшей фамилии, но какими-то кривыми горными тропами мимо аулов с козами.
В пионерском лагере я почему-то соврал, что занимаюсь в спортивном клубе. Мне поверили и записали вратарем в команду. Мы должны были играть с лагерем «Зелёный бор», но зеленоборовцы не пришли. А на поле вместо них оказались взрослые местные. Местные предложили нам матч, на который мы по детскому ухарству согласились. До сих пор в ушах стоит крик здоровенного дылды с лысиной, несущегося прямо на меня: «Жарьте прямо в воротчика! Воротчик у них маленький!»
Собака выходит на кромку берега и принимает картинную позу. Он чертовски обаятелен и пользуется этим (собака!)


Встеречи с ИльиЧем
Я в Ленина не верил. В комиссаров с пыльными шлемами и вошью окопной в штанах верил, а в Ленина как-то не получалось. Впрочем, если Каюров играл, то совсем не верил, а если Лавров, то уже начинал сомневаться. Лавров жил неподалёку на Горьковской и его частенько можно было видеть в гастрономе рядом с домиком Петра Первого.
Он когда спрашивал, свежая ли колбаса, совсем по-ленински прищуривался. Продавщицы, понятное дело, млели и начинали вытаскивать из под прилавков всяческий незалежалый дефицит. Рядом с мясным отделом всегда кошки спали, потому ребёнка там оставляли спокойно, пока родители бегали от кассы до отделов с чеками в руках. И Лаврова я там много раз видел, очень много, больше трёх точно. С тех пор у меня с Лениным какая-то особая колбасно-кошачая ассоциация. Говоришь «Ленин», — подразумеваешь «Докторская».
У папы был приятель Дядя Гоша, который в народном театре играл. Однажды ему доверили эпизодическую роль Вождя Мирового пролетариата. Дядя Гоша в партии не состоял, любил пить водку и вообще являл собой пример интеллигента-разложенца, любящего послушать Би-Би-Си и рассказать анекдот про Брежнева. Но против всех остальных актёров театра у Дяди Гоши существовало огромное преимущество – настоящая блестящая лысина. На премьерный показ пригласили моих родителей, понятное дело вместе со мной. Спектакль помню плохо. Но прекрасно запомнил, как пьяный Дядя Гроша в гриме и с красным бантиком на лацкане ловил такси, громко крича на всю улицу: «В Смольный, едрёнать! В Смольный!»
На кафедре, где я учился, висел тканый портрет Ленина с китайскими иероглифами внизу. Что те иероглифы обозначали, можно было только догадываться. Мы полагали, что написано «Мао Цзедун» или «Отец китайской тушёнки». Ленин на портрете представал в хунвейбиновской кепке и с характерным прищуром. Портрет тот подарил кафедре китайский аспирант Джень Жуань. Слыл он парнем скромным и застенчивым. Вроде как даже в партии их китайской состоял. Его однажды на факультетское партсобрание пригласили с докладом про положение дел в Китайской Народной Республике. После собрания он, правда, засомневался в правильности марксизма. Собрание, по слухам, очень быстро переросло в скандал по поводу денег на учебную практику. Одного старого большевика декан публично обозвал старым козлом, а на напоминание секретаря, что надо бы заслушать доклад китайского аспиранта гавкнул: «Товарищ Дон Жуан нас извинит. Нам не до воробьёв сейчас. Тут вопросы серьёзные решаются».
А когда началась перестройка, первым делом университетский коридор осиротел на гипсовую статую Ленина, из руки которого каждый вечер уборщица привычно изымала гранёный стакан и относила его в буфет. На пустом постаменте неделю лежал скромный листок в клеточку с накарябанным синими чернилами текстом: «Я в Цюрихе. Адрес прежний. В.»


"Он поёт по утрам в клозете"
Нет, ну это надо же… Серёга книжку свою издал. Настоящую книжку, пять сотен страниц и в супере. Там два романа и рассказы. И когда успел, не понимаю. Вроде пил наравне со всеми, в бане намедни дебош устроил, шайкой в окно метнул, а нате, — писатель. Гонорар, конечно копеечный, кто теперь гонорары платит. Его только и хватило, что на выпить в домжуре, на у меня дома похмелиться, да на заплатить мне за телефон с электричеством. Но не в том же дело. Теперь, значит, Серёга в вечности со своими романами, а я опять в дерьме по самый галстук.
Ладно бы, кто другой, а тут Серёга. Я его стихи ещё на третьем курсе правил, уму разуму учил. Поэт-передвижник долбанный. Только приведёшь красавицу-первокурсницу, только нальёшь шампанского, только выйдешь чайник поставить, вернёшься, а он уже её трахает и венок сонетов при этом читает. Ладно бы сонеты хорошие, не так было бы обидно. Битые два часа я этой дуре руку в темноте кинозала гладил под Небо над Берлином. Коньяком в буфете поил на всю стипендию. А этот Брюсов херов глотнул моего шампанского и вперёд, просвещать. Впрочем, ладно, он потом извинился. А когда он с баночкой марганцовки по коридорам бегал, я ему даже благодарен был. «Поэзия, — говорил, — для нас поважнее кино будет, особливо, если наша поэзия, пролетарская. Я вот пролетел мимо, а ты теперь махай крыльями в гнезде над яйцами».
Вот, и писал бы свои стишки слезливые. Нет же. Ему, суке, в литературу хочется, ему в фирме своей не сидится, компьютерами не торгуется. Всё у человека есть. И машина есть, на которой мы на рыбалку мотаемся, и квартира в новом доме есть, и дача, которую мы регулярно по кирпичам разносим есть. И баб куча. И денег столько, что занимать у него даже не интересно. Зачем в литературу-то? Зачем? Это ведь моё. Ведь это у меня под рубашкой листочки, как прокламации шуршат. Это ведь я уже практически всё осознал и понял, ещё чуток и смогу это всё рассказать. Ведь четыре ненаписанных романа у меня лежит. ЧЕТЫРЕ! В каждом по несколько глав, и все гениальные. Я их достаю иногда, перечитываю и сам хренею от того, что не кто-нибудь, а я эти строки одну за другую увязал.
Зачем же он так? Ведь знал, что важно это для меня. Взял и насрал в руки, а потом ещё и напоил на банкете, у меня сам пьяный остался. Утром в ванной мылся, сморкался, насвистывал что-то. Ну не сука ли?!


VIP
И зачем только пошёл в этот клуб… Ведь давно себе сказал, что максимум, на что могу рассчитывать – это летняя дискотека на пригородной турбазе. Там кто в трусах с пляжа, кто в блёстках и с ресницами, но все едино пьяные и счастливые до первой драки. А после первой драки ещё больше счастья и единения вплоть до совокупления на заливе. Весело, только песок потом из тех трусов приходится вытряхивать. И белой ночью всё равно, сколько лет тебе. Может и двадцать и тридцать и шестьдесят три. Главное кураж и никуда не торопиться.
А тут: «Выложите всё из карманов!» Что за бред? У меня в карманах столько всего напихано, что столика их плексиглазового не хватит. И смотрят на меня, словно бы я обещал что-то такое их родственнику, когда тот умирал в больнице от тяжёлой формы рака простаты. Обещал сука, а потом не выполнил. Ни хрена я не обещал. Мне вообще глубоко наплевать и на эти взгляды и на клуб этот сраный. Вы ещё «Мама, хочу пи-пи!» под нос бубнили, а я уже в этом месте у фарцы пласт Кинг Кримсона покупал за пятнаху. И куртку кожаную с надписью «Американ эйрфорс» я в комке на третьем этаже именно тут отхватил. Все обгадились просто, когда я в ней в кофейник на Загородном пришёл. Да от меня просто пахло вьетнамскими джунглями и армейским «Лаки Страйк». Где теперь та курточка? Сгинула где-то на чужих плечах, укрытых заботливо и галантно по пьяному делу. Ушла вместе с теми плечами, шеей, пахнущей мылом «Камей» из Берёзки, вместе с грудью под вязаной кофточкой, с ногами в ральфовских джинсах. И не утром ушла, а как последняя фря вечером, пока я пел что-то в дыму и купался в иллюзиях славы и любви. Что тогда было в карманах? Студенческий билет был, ножик с перламутровой ручкой да медяки. Презервативами тогда не пользовались, мир ещё не изменился.
Что это такое, спрашиваете? Это хреновина. Для чего хреновина? Для работы хреновина. Я её в приборы тыкаю. Зачем в приборы тыкаю? Если бы я на этот вопрос мог ответить односложно и понятно. Надо тыкать, чтобы работать. Я не грублю. Нет, я не повышаю голос. Я спокоен. Да идите вы!
Только зря джинсы вчера стирал. Утром не досохли, феном сушил. Вставил фен в штанину и сушил. А карманы всё равно мокрые остались. Холодили. Пока до работы доехал, замёрз. Приглашение мне подарили… От фирмы... Вип, бля, приглашение… Лучше бы премию заплатили. А до лета ещё целая жизнь.


ночью ходил за водкой
Ночью ходил за водкой. Не потому, что алкоголик, а потому что не хватило. Должно было хватить. Брали два литра и макароны, и сосиски молочные школьные, и кетчуп в пакетике, но что-то с пропорцией не то. Видимо, макарон много получилось. Они переварились, слиплись, остыли, засохли, но остались ещё на дне кастрюли, а водка кончилась. И ночью ходил за водкой.
Ночью вообще всё не такое, как днём, даже если это за полярным кругом и зимой, где вообще, если запой, так до весны и не поймёшь, какое время суток, какая альтернатива нынешней ситуации и что такое написано в подворотне тёмной краской по грязной стене. Может быть, важное что написано, а смысл или не доходит или доходит, но не доставляет удовольствия. Но это у них там, севернее, экологичнее, континентальнее. У нас всё проще. Если фонари резко погасли, то половина второго ночи, если зажглись, то либо уже пришёл в магазин, либо президент в город приехал, а он темноты боится. Но не зажглись фонари. Темно, люди неприятные стоят по углам, смотрят недобро в сторону, молчат угрожающе, писают.
Ночью ходил за водкой. Один ходил, как герой боевика американского — в танкере Аляска поверх майки, в кроссовках Найк и с полиэтиленовым пакетом «Марльборо». Метель, стужа, пахнет канализацией, одно пятно светлое вдалеке — бутик женского белья. Прошёл мимо, не вожделился. Совсем беда. На календаре март, ночь, бельё женское, фотографии черножопой манекенщицы в бикини, а не вдохновляет. Даже не двинулось ничего, даже не затеплилось. До чего страну довели. Размножаться не хочется. Даже с черножопой манекенщицей не хочется, даже с блондинкой из рекламы майонеза не хочется. А водку одни мужики рекламируют. Хотя стоп! Продавщица в ночнике волшебница просто, на бейдже «Менеджер Людмила» написано. Девочка-лапочка, кудряшки белёсые, глаза серые, растерянно-наглые. Когда коньяк с полки доставала, вытянулась, как яхта императорская. Но ведь то вчера. Сегодня не её смена, не моё счастье, не всеобщее процветание и демографический взрыв.
Ночью ходил за водкой. Нёс её в кармане, грел на груди, плюнул в витрину бутика, проследил, как слюна замёрзла. Белая капля на чёрной груди. Красиво. Почти сексуально. Напоминает французское кино. Охранник у дверей курил, но ничего не сказал, даже взгляд отвёл. Видать, и ему что-то не так, видать, щемит, но не объясняет где и по какой причине. А мне вдруг жалко парня стало. Сидит всю ночь среди трусов и лифчиков в освещённой витрине, как символ победившего феминизма. Сидит и в телефоне кнопки тыкает, наверное, кому-то в любви признаётся от безысходности.
Пока ночью ходил за водкой, макароны совсем в броню превратились. На зубах хрустели. Но это ничего. Это нормально. Не в макаронах счастье.


Когда я был маленький и учился в Университете (про духов)
Вообще я не суеверный, но случаи всякие в меру мистические, в меру идиотские со мной происходили. Было время, мы часто собирались у замечательной поэтессы Инны Шаргородской, в её коммунальной квартире возле Таврического сада. Коммуналка была знатная, классическая — комнаты по обе стороны от длинного коридора, в конце коридора кухня с тараканами, а за кухней уборная с текущим бачком. По слухам, был до октябрьского переворота в этой квартире притон с проститутками, пользовавшийся большим успехом у унтеров постоянно расквартированного неподалёку Преображенского полка.
Однажды пришёл я туда уже за полночь, слегка навеселе, с двумя бутылками портвейна «Тарибана» в сумке и надеждой на лучшее в душе. Однако, собравшееся общество было занято спиритическим сеансом и, судя по всему, на трезвую голову. Меня за стол по каким-то оккультным соображениям не пустили, и я примостился на диване, вытянув шею, наблюдать, что там происходит.
Поскольку публика была сплошь интеллигентная, вызывали духов всевозможных околокультурных персонажей. То Гумилёв заходил, то супруга его, то Марина Цветаева, то режиссёр Михоэлс. Пастернак отказался, насколько помню, но остальные вызывались, как миленькие. Духи на вопросы собравшихся отвечали, будущее открывали, про всякие заумные материи распространялись. Одно странно было, через каждое слово либо «бля», либо какие иные знаки препинания. И стали мои приятели подозревать, что что-то тут не так. Когда же дух убиенного Государя Императора начал ответ на вопрос «скоро ли перестройка закончится?» со слов «Довысёрывались, мокроты…», друзья окончательно просекли подмену. Кто-то (особо в делах магических подкованный) грозным голосом потребовал духа к ответу. Мол, хватит безобразничать, мы тебя вычислили, выходи на круг и представься по форме, кто таков и какого хрена серьезным людям мешаешь интересоваться судьбою горячо любимой Родины. И надо же… Тарелочка забегала быстро и весело, и оказалось, что всё это время беседовали мы вовсе не с известными литераторами. И никакая то была не Ахматова, никакой не Мандельштам и не Ходасевич, а вовсе даже наоборот Катька-Пизда.
Далее блюдце поведало нам историю про то, как Катьку в квартире сей прирезал пьяный не то сутенёр, не то клиент (уже и не помню). Да, наверное, мы и не дождались конца истории. Включили свет, свечи задули, за пару минут принесённый мной портвейн скушали в полном молчании и стали под разными предлогами расходиться. Столоверчением с тех пор не занимались. А как садились выпивать, то обязательно вторую стопку в горшок с кактусом выливали, приговаривая: «Пей, Катюша, пей горемычная!» Не знаю, как Катьке, а кактусу шло на пользу. К декабрю он зацвел.
© Даниэль Орлов