Вечерний Гондольер | Библиотека
Лена Ребе
МОЙ ДААТ
Третья часть трилогии.
Первая часть ("Кадиш") в № 143,
вторая часть ("Шавуот") в № 144.
•  Глава 1. Про экстаз вообще...
•  Глава 2. ... и в частности
•  Глава 3. О пользе посещения кладбища
•  Глава 4. Отличие музыки сфер от Harmonia praestabilita
•  Глава 5. «Милый друг»
•  Глава 6. Рош ха-Шана
•  Глава 7. Йом Киппур
•  Глава 8. Пелирош!
•  Глава 9. Архитектоника всего сущего и тщета всего архитектонического
•  Глава 10. Бал
•  Глава 11. По ком звонят колокола...
•  Глава 12. Человек предполагает, а Бог располагает
•  Глава 13. О точных науках
•  Глава 14. О теле
•  Глава 15. О психике
•  Глава 16. О душе
•  Глава 17. О познании и времени
•  Глава 18. AZOTH
Уста мои изрекут премудрость,
и размышления сердца моего – знание.
Приклоню ухо моё к притче;
на гуслях открою загадку мою.
Псалом 48, 4
Глава 1. Про экстаз вообще...
Как говорилось в одном русском анекдоте – из показаний обвиняемого следует, что это было в экстазе, а я точно помню, что в сарае. Нечто подобное произошло и со мной. Сопливо-розовый романтический кисель, в который уже превратилась было в мечтах моя жизнь, на деле оказался крепким коктейлем-триллером, круто замешанным на кокаине, приправленным для остроты русскими проститутками международного масштаба (так что без экстаза, насколько я понимаю, не обошлось) и разлитым в причудливой формы политические сосуды, символизирующие сложность современной европейской политики вообще и скрытой от широкой общественности жизни представителей её высших эшелонов – в частности.

А началось всё как раз в тот день, когда я разгуливала босиком по Рёмербергу, в то время как в квартире у Рошеля и его адвокатской конторе происходил обыск. Вернее, началось-то всё на день раньше, с убийства одного из политических противников Рошеля, Бельмана. Впрочем, завуалировано оно было под самоубийство. Поначалу оно меня не особенно заинтересовало, хотя и расстроило немного. И дело было не в каких-то там моих политических взглядах – нету их у меня, товарищ прокурор, ну нету! – а в том, что Рошеля и без того многие недолюбливают. Только ещё доведения человека до самоубийства ему не хватало. Но лучше я расскажу всё по порядку.

Вернувшись домой после прогулки и поев холодной долмы, я пришла в такое лениво-расслабленное настроение, при котором делать ничего не хотелось. Даже читать. Раскинувшись на диване на манер мадам Рекамье, я включила телевизор. С экрана на меня смотрел Рошель. Я переключила программу. Рошель никуда не исчез. Пощёлкав переключателем, я убедилась, что примерно две трети из моих почти сорока телепрограмм показывают какую-нибудь фотографию Рошеля и рассказывают о его страшных преступлениях, в то время как остальная треть делает то же самое, но без фотографии. Оказывается, Рошель:

- употреблял наркотики,
- принуждал других к употреблению наркотиков,
- пользовался услугами русских проституток,
- помогал их нелегальному въезду в Германию,
- заказывал прекрасных дам и наркотики по телефону, бесстыдно взявши при этом в качестве псевдонима фамилию Сени Пинского, того самого, который в своё время рассказал мне историю про крота и Альбрехта Великого,
- был опознан на какой-то видеокассете в качестве участника сексуальной оргии,
- позорил таким образом всё просвещённое человечество, а в особенности - ту политическую партию, к которой принадлежал,
- приближал своим поведением то ли конец света, то ли неизбежную победу коммунизма (или это был сионизм?) если и не во всём мире, то по крайней мере в одной отдельно взятой стране – Германии,
- подстрекал мирное по сути своей человечество к третьей мировой войне,
- бросив несчастную Германию на произвол её судьбы и отменив все свои встречи и телевизионные передачи, улетел загорать в Испанию,
- ... (тут я выключила телевизор, решив, что с меня пока хватит).

До убийства христианских младенцев дело дойти ещё не успело, но было понятно, что в ближайшее время дойдёт. А ещё стало понятно, что Тор был, как всегда, прав, и Рошель мне брат, а не возлюбленный. Вечно у меня всё не как у людей. Другие в моём возрасте уже вовсю с кризисом середины жизни борются, а я ещё только со своей семьёй знакомиться начинаю. Родителей себе нашла, Еву с Тором, теперь вот брата-близнеца. Кто следующий? Но главное не в этом, а в том, что дальше делать. Я задумалась о представленных мне доказательствах немыслимых преступлений своего новоявленного родственника, которому, конечно же, следовало помочь.

Единственными так называемыми вещественными доказательствами его плохого поведения являлись найденный у Рошеля в бюро пакетик со следами белого порошка неизвестного состава и довольно странная чёрно-белая фотография, разделённая двумя вертикальными полосками на три части. В первой и третьей части её сидели в картинных позах две слегка одетые дамы – по одной в каждой части. Видны, впрочем, были только их длинные красивые ноги и тела где-то до талии, всё, что выше, было скрыто дигитальным туманом. В средней части триптиха наблюдался какой-то тёмный силуэт, который при желании можно было принять за сидящего же мужчину в костюме. А можно было и за облако в штанах. Интересные у немцев понятия про оргии. В качестве наркотика назывался кокаин.

Что я знаю про кокаин? Американские индейцы употребляют его несколько тысяч лет. В Европе в широкое употребление его ввёл Фрейд в начале прошлого века, заметивший его замечательные обезболивающие свойства и не заметивший вредных. Он потом ещё долго переживал по этому поводу. «Роман с кокаином» нужно перечитать. Интересно, кто его всё-таки написал? Жаль, что он у меня по-немецки, а не по-русски. Сколько я помню, физического привыкания к кокаину нет в том смысле, что в обмен веществ он не встраивается, как другие наркотики. Потребление кокаина законом не преследуется, только распространение.

Теперь русские проститутки. Это часть истории меня особенно позабавила. Из всех знакомых мне немок – их немного, это правда – сексапил имеется только у одной. У моей подруги Моники. Да и та призналась мне однажды по секрету, что в ней то ли польская, то ли еврейская кровь есть. Ну не рождаются Венеры на германских просторах, что ж тут поделаешь. Зато резвятся там в больших количествах юные Дианы с луком за спиной, гоняющиеся за оленями в порядке утренней разминки. И превращается такая Диана со временем в грозную (и грузную) Валькирию или в лучшем случае – в хозяйственную Геру, хранительницу очага и семейных традиций. Так я же и не против, я – за! Только если вдруг наступает в жизни мужчины момент, когда какое-то таинственное чувство внутри живота (или ниже) говорит – хочу Венеру! – то в Германии ему трудно придётся. Экспортный товар.

Милые немецкие женщины, не обижайтесь вы на меня! Во-первых, исключения всегда имеются. Во-вторых, для счастливой семейной жизни и воспитания здоровых детей нужна именно Гера и иногда немножечко Валькирия, а уж никак не Венера – у Венеры единственный сын бегает голышом по белу свету и стреляет из лука в кого ни попадя. А она его ещё подзуживает. Если по-хорошему, так её материнских прав лишить нужно. И в-третьих, ведь не обижаемся же мы на судьбу за то, что апельсины растут в Греции, а дубы – в Германии?! Вот и придумывают себе греки Венеру, которая после очередной любовной истории отправляется купаться в море и выходит оттуда каждый раз невинной девицей, у которой и в памяти тоже ничего от этой истории не остаётся, даже имени её героя. Остаётся только готовность к новой, первой и единственной любви. В то время как нежная и прекрасная героиня немецкого эпоса, Кримхильда, всё отлично помнит и кончает тем, что выходит замуж за самого сильного воина своего времени, Аттилу, способного отомстить за смерть её любимого Зигфрида. Тот и мстит, перебив всех её подданных и родственников вместе взятых, включая родных братьев, причём сама она тоже не гнушается взять меч в руки. Менталитет – великое дело.

Я представила себе мысленно подружку Рошеля. Лет двадцать назад была она, очевидно, восхитительной деревенской Дианой – длинноногая, веснушчатая, с пышной грудью, прекрасными огромными глазами и добродушным личиком. Замуж нужно было выходить, милая, детей рожать! Но что-то не сложилось. А кто её на телевидении держит? Ведь невооружённым глазом видно, как она внутренне съёживается, выслушивая сальности, а то и прямые грубости от участвующих в её передачах подростков. Ещё и голову в плечи втягивает, как черепашка в свой панцирь. Так и не привыкла. Да и двигаться её никто не научил. Впрочем, бюст отменный, что говорить. Им бы с Рошелем двадцать лет назад встретиться.

А сейчас она напоминала скорее полузасохший бутон, которому так и не довелось превратиться в пышную цветущую розу. Диана, которой уже за сорок, выглядит немного смешно – в таком возрасте нужно уже уметь своему мужчине помогать, если он в беду попал, а не самой к мамочке за помощью бегать. А уж за три года близкого знакомства эту страшную тоску одиночества в его глазах не разглядеть... Её же по телевизору видно! Теперь ещё, не дай Бог, поженятся. Юная пионерка Диана вздумает свой долг выполнять, а он решит, что это последняя соломинка, за которую ему непременно следует ухватиться. Я припомнила одну похожую историю, и у меня вдруг закололо сердце – там дело кончилось самоубийством. Двойным. Уставшая выполнять свой долг жена взяла да и повесилась в Нью-Йорке. А давно потерявший веру в соломинки муж, похоронив её в американской земле, вернулся в Москву и прыгнул с двадцатого этажа на родную, русскую. В ней и похоронили. Хорошо хоть детей не было. Долги, соломинки – да не так жизнь устроена, ребята, ну не так! Есть Бог, есть вера, есть душа, и всё в Книге записано, и печатью скреплено...

Тут я заметила, что меня никто не слушает.

Ну и ладно, сама-то я давно разве такая умная стала – ведь ещё в декабре соломинки собирала и долги выполнять пыталась. Полгода не прошло. Так что сменим пока тему на какую-нибудь полегче. Вот к примеру пункт насчёт телефонных заказов. Интересно, а как такой заказ вообще происходит? И что при этом говорят? И какие именно качества указываются как необходимые? И причём тут Пинский?..

Постой-ка, а ведь про Пинского как раз понятно - тот тоже однажды заказывал себе даму по телефону. Из нашей московской квартиры. Его семейная жизнь в очередной раз дала трещину и пошла наперекосяк. Сеня решил разводиться. Жена немедленно забеременела и вскорости должна была рожать. Положив в авоську пять поллитровых бутылок водки (для себя и моего мужа) и килограмм апельсинов (для меня), он взял гитару и приехал к нам в гости. Теперь он пил, немузыкально орал про какую-то бригантину, которая как раз находилась в Кейптаунском порту с пробоиной в борту, и вспоминал счастливую холостяцкую жизнь. Часа в три утра он почему-то перешёл на английский, из которого недавно выучил двести слов. Он тогда вычитал где-то, что язык дельфинов состоит из двухсот слов, и им хватает. Сеня решил, что ему тоже хватит. «Я – дельфин!» - громогласно утверждал то по-русски, то по-английски кандидат педагогических наук, держа в каждой руке по бутылке с остатками водки и стараясь при этом попасть локтем по струнам гитары-страдалицы. Иногда ему это даже удавалось. Когда от резких движений с его рубахи начали отлетать пуговицы, он осторожно поставил бутылки на пол, гитару положил на диван и принялся с удовольствием чесать своё волосатое брюхо, торчавшее теперь наружу.

Угомонился, решила я. Сейчас заснёт. Не заснул он, господа присяжные и заседатели. Напротив того, занятие это навело его на новые мысли, и в пятом часу утра Сеня понял, что нужно делать. Даму вызывать. Чтобы она ему брюхо чесала. Больше всего меня поразило, что в таком состоянии он помнил номер наизусть. Зачем-то записав номер на бутылочной этикетке, он набрал его. Выслушал развёрнутое и очень нелицеприятное мнение о себе от тоже не вполне трезвого соседа дамы по коммуналке. Расстроился. Выпил. Задумался. Вскочил. Сделал своё программное заявление, почему-то на смеси русского с немецким - «Астра»! Спички!! Vorwarts!!! - и на сверхзвуковой скорости покинул квартиру. Мы легли спать.

Около одиннадцати меня разбудил звонок Герды Соломоновны, его мамы. Узнав, что ушел он среди ночи, она немедленно начала ругать меня за то, что я его отпустила. «Ведь его же в милицию заберут!» - кричала она, - «Они же теперь только приличных людей забирают, чтобы денег заработать! Подзаборники им не нужны!..» Вспомнив, в каком Сеня был виде, я хотела было её успокоить – если забирают только приличных, ему ничего не грозит. Но потом решила обойтись без комментариев и просто пообещала его разыскать. После чего позвонила Сениной даме. Дама ответила, что Сеня был у неё примерно с час назад, но она вызвала ему такси и отправила домой, так что он должен вот-вот приехать. Не сдержав любопытства, я поинтересовалась, почему она не удостоила Сеню своих милостей. Дама спокойно ответила: «А какого (следует название мужского полового органа, родительный падеж) он заявляется в такую рань? Да я до полудня (следует название женского полового органа, винительный падеж) не продираю!» На сём закончилось салонное танго. В тот раз. Были и другие.

С тех пор много воды утекло, и дочек своих он очень любит, и учеников своего престижного московского колледжа, директором которого является уже лет десять – тоже. Не думаю, чтобы та давнишняя история помешала ему быть хорошим педагогом. Скорее, наоборот. Проблемы роста он знал, так сказать, изнутри.

Всё. Забыли про Пинского. У него всё в порядке. Брату моему помощь нужна. Поразмыслив минутку о своих первоочередных действиях, я решила прежде всего послать Рошелю факс с сообщением о том, что есть ещё на свете люди, которые его любят и за него молятся. Поскольку дома у меня факса нет, я отправилась к Валентине.

Факс мы послали, хотя выслушала она меня довольно невнимательно, занимаясь глажкой свежевыстиранного белья и слушая видео одного своего старого концерта, готовясь таким образом к предстоящему через пару дней прослушиванию в какой-то американский театр. Когда с бельём было покончено, мы отправились пить кофе и болтать. Тема наших с ней разговоров в последнее время была одна – её любовь к некоему известному дирижёру. С полчаса она описывала мне его различные совершенно замечательные достоинства, не имевшие, впрочем, отношения к его профессиональну мастерству. Во всяком случае, прямого. Исчерпав на некоторое время эту животрепещущую тему, она посмотрела на меня и, зная мою нынешнюю монашескую жизнь, спросила вдруг: «Ну а тебе-то хоть есть, кого вспомнить?» Я засмеялась и ответила, что вспомнить можно было бы многих, но вспоминается только один. И рассказала, что вспомнилось.

В изумлении она воскликнула: «И что, ты и ему все эти годы не писала?!» И услышала в ответ, что, мол, нет, не писала. Потом мы ещё долго обсуждали, так ли уж это много – десять лет не видеться, и так ли уж это много, если мужчине под шестьдесят –и твёрдо решили: заранее сказать тут ничего нельзя. Ещё твёрже я решила ни в коем случае его не искать, и отправилась домой. Шла я не торопясь, постепенно погружаясь в воспоминания, напоминающие прокручивающийся у меня перед глазами немой фильм. Фильм постепенно оживал и наполнялся сначала звуками - какое-то объявление по радио на языке, очень похожем на русский; потом запахами – свежие яблоки и почему-то вобла, а потом кто-то задел меня чемоданом, и я оглянулась.

За моей спиной находилась дверь вагона, и Бал спускался по ступенькам, и дело было в Киеве, и перестройке было уже два года, и приехали мы туда из Москвы на конференцию по нелинейной физике, где я собиралась впервые представить на суд международной общественности свои новые теоретические результаты. Меня трясло.

Первый день прошёл как в тумане. Я почти ничего не понимала – рабочий язык конференции был английский. Иностранцев приехало великое множество: до перестройки большая часть всей этой науки была засекречена, а теперь можно было пообщаться с русскими светилами. Женщин как среди местных, так и среди приезжих светил было немного – человек пять за всё про всё, и я была из них самая молодая с большим отрывом. Так что хотя я лично светилом и не была, но ни одной свободной минуты у меня тоже не было. Все хотели узнать, чем именно я занимаюсь – был какой-то канадец, ещё пара американцев, голландец, три итальянца, ещё кто-то. Помню только Яна и Антонелло, поскольку с ними я потом вместе работала.

К середине дня стало ясно – по возвращении в Москву немедленно начинаю брать уроки английского языка. А теперь – обедать. Проголодалась я от трудов праведных. С Назом и Сирой отправились мы в столовую, где меня встретили многочисленные улыбки полузнакомых и совсем незнакомых лиц, сливающиеся в несколько туманное нейтрально-приятное облако. Внезапный луч света пробил его, и я остановилась, как вкопанная. Какой там луч! Лава обжигающая, извержение вулкана, взрыв сверхновой... Солнышко ясное, солнышко красное лично почтило нас своим присутствием. Выглядело оно следующим образом: высокий несколько грузный мужчина лет сорока с небольшим, в ореоле густущей копны ярко-рыжих волос, с пылающей огненной бородой и такими же волосами на груди и на руках, которых не скрывала растегнутая сверху рубашка с короткими рукавами. Наз и Сира поздоровались с ним. Солнышко заулыбалось и поприветствовало нас, помахав рукой.

Тут-то всё и случилось. Я превратилась в огненный столб. Языки пламени пожирали меня всю – от кончиков моих вечно лохматых волос до кончиков пальцев на ногах. Больно при этом не было. Было хорошо. А потом всё лучше и лучше, и только одна мысль крутилась в голове: «Интересно, а когда он отвернётся – это пройдёт?» ЭТО не прошло – ни когда он отвернулся, ни когда мы уже сидели за столом, ни когда Сира затянул, по обыкновению, какую-то нудную историю. Аппетит мой исчез бесследно, и есть я не могла, только пить. Минут через десять, несколько притушив разгорающийся во мне пожар стаканом тепловатого безвкусного яблочного компота, мне удалось, наконец, спросить своих собеседников максимально нейтральным тоном, кто такой этот рыжий. Это был Пели. Имя я знала. Он был одним из светил, я примерно представляла себе, чем он занимается, но никогда его прежде не видела, поскольку жил он где-то в провинции. О чём там дальше шёл разговор и что происходило на конференции после обеда, я не запомнила. Думала я только об одном - как бы мне с ним поближе познакомиться.

После ужина, так ни до чего и не додумавшись, я вернулась в свой номер и принялась мечтать о Пели. Минут через двадцать в дверь постучали. Открыв её, я увидела Цака. Он пришёл поговорить о наших насущных делах. Речь шла о создании нового международного института по нелинейной физике. Нужно было крепить интернациональные связи, и он рапределял среди своих учеников направления возможной в будущем совместной работы, с учётом присутствующих на конференции иностранцев. Бал, Наз и прочие свои задания уже получили, мне достался Ян. Выдав мне все возможные советы, пожелания и какие-то печатные материалы, он немного расслабился и неожиданно спросил меня, кто из присутствующих мне лично больше всего нравится. Я ответила не задумываясь: «Пели!» Цак поперхнулся. Затем свирепо заявил, что по его мнению это должен был бы быть Ян. Мотивировал он свою точку зрения тем, что тот высокий, худой и голландец. Поскольку сам Цак был роста небольшого, полноватый и русский, то Ян представлял собою, по-видимому, его личный недостижимый идеал мужской красоты. Я попыталась было ему что-то объяснить про исходящее от Пели излучение, но слушать меня он не стал, а немедленно откланялся и удалился.

Я снова размечталась о Пели, но ненадолго, поскольку в дверь опять постучали. На этот раз пришёл Бал и начал очень сердито расспрашивать меня, чем это я так рассердила Цака, что тот теперь пьёт в одиночку. Не считая себя ни в чём виноватой, я рассказала, как дело было. Бал пришёл в ужас и прочёл мне лекцию о том, что с великими учёными так обращаться нельзя и что мой долг был сказать Цаку, будто бы больше всех из присутствующих мне нравится именно он, Цак. Я рассмеялась и велела ему идти туда, откуда пришёл. Бал отправился восвояси.

Когда в дверь постучали в третий раз – да это не номер, а проходной двор какой-то! - я даже из кресла вставать не стала, а просто крикнула: «Войдите!» Вошёл Сира, считавшийся уже примерно с год моим официальным почитателем и отгонявший своим постоянным присутствием особо назойливых ухажёров. О моём преступлении против великого учёного он был уже наслышан и теперь пришёл учить меня жизни. Поскольку говорил он всегда очень медленно и очень нудным тоном, то я его и не слушала. Потом одна фраза, по которой выходило, что я будто бы играю судьбами других людей и в частности одним неосторожным словом могу принести Пели большие неприятности, привлекла моё внимание. Какие неприятности?! С того самого момента, как я его впервые увидела – т.е уже по крайней мере часов шесть или семь – я только о том и мечтаю, чтобы принести ему «приятности», да не знаю как. Внезапно я вспомнила разговор за обедом – Пели жил один в «люксе» и все желающие брали у него кто стаканы, кто одеяла, которых у него было в достатке, а в других номерах не хватало. Вот оно!

Выпроводив Сиру, я немедленно отправилась к портье и выяснила, где находится «люкс». План мой был очень простой – отправляюсь к Пели за будто бы нужным мне одеялом, в тайной надежде, что он догадается предложить себя в качестве достойной замены. Он не догадался.

Потом я медленно плелась по длинному коридору в свой номер, держа под мышкой совершенно не нужное мне светло-коричневое шерстяное одеяло в крупную клетку, и долго искала в кармане джинсов ключ от номера, и не от холода дрожащими руками никак не могла попасть в скважину замка, и подняла глаза вверх, чтобы убедиться, что хоть номер на двери правильный.

Никакого номера на двери не было. И двери тоже не было. А был экран компьютера, и «Google» был уже открыт и слово «Пели» набрано для поиска. Я очнулась. Погрузившись в прекрасное прошлое, я и не заметила, как дошла до дому, включила компьютер и подключилась к интернету. Главное, ни о чём не думать. Просто на кнопку нажать. Я нажала. Через полторы минуты у меня уже был его е-мейл, так что вполне можно было считать, что я его не искала, а нашёлся он сам.

Отправив ему короткое письмо – «Do you still remember me? It would be nice to hear from you» - я вернулась назад в то далёкое прошлое, в котором, оказывается, жили не только Петька, высокая наука и больной муж, но и страсть, и любовь, и встречи, и расставания, и ещё много чего другого...


Глава 2. ... и в частности
На той киевской конференции так больше ничего интересного и не случилось. Правда, на следующий день за завтраком мы ещё немного поговорили. Поскольку больше заняться мне было нечем, я всю ночь придумывала, какой бы ему вопрос можно было задать, чтобы и к моим научным занятиям он относился, и к его. Придумала. Он выслушал меня, кажется, с неподдельным интересом, на вопрос ответил, а кроме того сказал, что Кац, мой научный руководитель и его приятель, будет очень сердиться на эти результаты. Впрочем, об этом я уже в «Кадише» рассказывала.

Потом конференция закончилась, и мы разъехались по домам, и наступила пустота. Пустоту время от времени заполняли короткие нервные романы, которым так и не удалось затушить разгоревшееся в Киеве пламя. Я написала диссертацию, и аспирантура подошла уже к концу, и я попросила Пели стать моим официальным оппонентом. Он согласился. В Москву он приезжал обычно на день или два и время его было расписано по минутам, так что за текстом диссертации он заехал ко мне прямо с поезда, в шесть утра. Он приехал, и мы опять завтракали вместе, и что-то там обсуждали, а думала я только о том, что муж мой должен через несколько часов вернуться из командировки, и что было бы, если бы он возвращался завтра...

В положенное ему время подоспел декабрь, и теперь я защищала диссертацию, и Пели снова приехал. Вечером был банкет в ресторане. Пару часов, принимая поздравления, я готовилась мысленно к решительному шагу – пригласить его потанцевать, справедливо полагая, что уж во время танца смогу, наконец, разобраться, как именно он ко мне относится. Когда же я решилась и подошла, то оказалось, что ему пора уходить, чтобы не опоздать на поезд. Так мы и не потанцевали.

Странно, что никакой непрерывной цепи событий в памяти моей не осталось. Только отдельные встречи, которые я даже ни к какому конкретному году отнести не могу. Была осень, отчего-то в Англии, и очередная конференция – по вечерам Цак читал мне свои стихи, Беер звал решать его задачи и рассказывал про своих четырёх жён и про то, что пришло время взять новую, пятую, выразительно поглядывая при этом на меня, а Сира приходил ко мне в номер среди ночи то за сахаром для чая, то за зубной пастой, которая у него будто бы кончилась. Пели там тоже был. Однажды он попросил меня пойти с ним в банк, поскольку по-английски я могла изъясняться лучше его, и протягивая какие-то свои банковские документы, погладил меня по руке. Или мне только показалось? До самого конца конференции я так и не смогла решить эту сложную задачу - было ли прикосновение случайным или нет. Много позже, когда мы с ним со смехом вспоминали эту самую конференцию, оказалось, что он видел идущего ко мне в номер часа в два ночи Сиру и очень ему позавидовал. А когда ещё через час вышел прогуляться по коридору – что-то не спалось ему в ту ночь – и увидел свет в моём номере, и услышал через дверь наш разговор, то больше всего на свете в тот момент ему хотелось вытащить своего бывшего ученика за шиворот из моего номера и остаться там самому. Жаль, что не вытащил.

Потом опять была весна, Москва, и дел у него опять было больше, чем времени, и он попросил меня взять для него утром в институте какие-то бумаги, с тем чтобы забрать их у меня дома, днём, когда он освободится. Бумаги я взяла, надела самую прозрачную кофту из всех, что нашлись в шкафу, под неё не надела вовсе ничего и принялась его ждать. В два часа его ещё не было, и я решила почему-то, что он уже не приедет. В рыданиях позвонила я Татьяне, не будучи в состоянии даже объяснить, что именно случилось. Та решила, что муж мой опять что-то учудил, и примчалась меня утешать. Объяснить ей я так ничего и не успела, поскольку Пели приехал минут через пять после неё.

Мы пили чай втроём, ели какие-то пирожные, о чём-то разговаривали, потом он попрощался и ушёл. Когда он вышел, я заметила, что бумаги, за которыми он, собственно, и приезжал, остались лежать у меня на столе. Открыв окно, я окликнула его и протянула бумаги вниз, благо квартира находилась на первом этаже. Руки моей он не заметил и исчез в подъезде. Я открыла свою дверь. Он вошёл и обнял меня.

Не знаю, сколько времени мы целовались. Татьяна сказала потом, что выглянула в коридор минут через десять, удивившись наступившей внезапно тишине. Увидев нас, она скромно удалилась в спальню и просидела там уж по крайней мере полчаса, пока я не появилась. Она потом ещё долго ругала меня и заявляла, что нельзя быть такими дураками и целоваться в прихожей, не давая ей никакой возможности покинуть помещение. «На кухне надо было целоваться! На кухне!!» - кричала она как сумасшедшая. А я смеялась и плакала, плакала и смеялась...

Недели через две он опять приехал. Муж мой и сын были на даче. Ни до завтрака, ни до чаепития в тот день дело не дошло. Когда мы проголодались, была уже ночь. И был второй день, и еда в доме кончилась, так что ели мы какие-то консервы. Одеваться мы к тому времени уже перестали за полной бессмысленностью этого занятия, только иногда, поплескавшись вместе в ванне – жара в то лето стояла в Москве немыслимая – заворачивались на время в полотенца. Потом и консервы тоже кончились, но мысль одеться и сходить в магазин никому из нас в голову не пришла. В доме остался один шоколад.

В те времена в России шоколада в продаже давно не было, и в силу этого печального обстоятельства он являлся замечательным подарком и хорошей взяткой для секреташ и средних административных чинов. Привозили мы его из-за границы килограммами, и в настоящее время всё содержимое моего холодильника составляли штук тридцать стограммовых плиток. Сама я шоколада не ела, так что теперь питаться мне оставалось только любовью, а Пели с удовольствием закусывал любовь шоколадом.

Утро четвёртого дня наступило как-то неожиданно, и он должен был уезжать. Я так и не узнала, зачем он приезжал в тот раз в Москву. Или как раз узнала?.. Я лежала на спине, на смятых простынях, положив руки под голову, и молча смотрела на него. Он одевался. Я впитывала каждой клеточкой своего тела самые мелкие его движения, взгляды, улыбку. Чудом было всё – как он застёгивал пуговицы рубашки, и как собирал рассыпавшиеся в первый день из случайно открывшегося портфеля какие-то бумаги, и как не мог найти второй ботинок... Уже одевшись, он сказал немного растерянно: «Если кому рассказать – ведь не поверят же!» Я только улыбнулась в ответ: «Присылай ко мне, я подтвержу». Подтверждаю.

А однажды у него было всего часа три, и мы встретились в пустом оффисе какой-то частной фирмы, принадлежащей ещё одному его бывшему ученику. Оффис представлял собой небольшую квартирку в центре Москвы, с телефоном, вешалкой, парой столов, одним стулом и почему-то брошенным на пол узким полосатым матрасом. Даже простыней не было. И кому они нужны?..

Каким-то летом он сказал мне, что готов развестись в любой момент. Но только с тем, чтобы немедленно жениться. Ах, ну не могла же я бросить своего калеку!

В конце 1992 года, когда перед окончательным отъездом из России Бен помогал мне решать мои самые неотложные задачи, я как-то упомянула, что, мол, есть ещё один человек, только видимся мы редко. Бен не удержался и начал задавать вопросы, из которых следовало, что на роль этого «одного человека» он примеривает Цака. Мысленно рассмеявшись, я тему сменила. Бена я не виню – и психотерапевт он был хотя и гениальный, но начинающий, и всю окружающую меня толпу знал лично, вот и не устоял перед искушением.

Последний раз мы виделись в Голландии. Я договорилась с хозяйкой дома, и жил он у нас. В доме вечно толпился народ, так что по вечерам мы уходили гулять в парк, выбирая место потемнее. Помню, первый раз, уже возвращаясь домой, он сказал: «Я и не думал, что ты решишься». А я даже не поняла сначала, что он имеет в виду, поскольку единственное, чего я хотела – это быть с ним, и никакая мысль о нарушении общественного порядка мне даже в голову не пришла. Так мы и нарушали бесстыдно этот самый порядок пару недель подряд, до самого его отъезда. Порядок ничего не заметил.

Что это было – страсть? Любовь? Роман? Больше на стихийное бедствие похоже. Но что бы это ни было, оно давно кончилось. Десять лет прошло.

За все эти годы я вспомнила Пели только однажды, года два назад, в переписке с Комом, которая в тот момент из чисто интеллектуального общения начала вдруг почему-то скатываться на более личные, чуть ли не интимные, рельсы. Уж не помню как он этого добился, но в некоторый момент я написала ему очень откровенное письмо с обоснованиями моего нынешнего нежелания завести себе близкого друга. Он немедленно ответил, что когда видел меня в компании с Пели, я казалась ему совершенно счастливой. Интересно, до сих пор помнит! Восемь лет прошло. Ком тогда пригласил нас с Пели пообедать, и я заметила, что он как-то особенно внимательно меня рассматривает. Когда Пели уехал из Голландии, Ком заявил, что Пели – хороший человек, и жена у него тоже очень симпатичная. Они встречались все вместе у Таро в гостях, когда тот получал профессорское звание. «У хорошего человека и жена хорошая», - ответила я. Больше эта тема у нас не возникала. А теперь возникла. Совершенно рассвирепев, я написала ему, что Пели является единственным мужчиной в моей жизни и вероятно в мире, который умеет доставлять только радость и никаких проблем, что я совершенно не собираюсь обсуждать эту тему, и предлагаю вернуться к спокойному, сиречь бесполому, интеллектуальному общению. Что мы через некоторое время и сделали.

Воспоминания о прекрасном прошлом – дело затяжное, так что когда они подошли к концу, уже стемнело. Заметив, что я так и просидела всё это время перед экраном компьютера, я решила его выключить и ложиться спать. Только сначала почту посмотреть. Письмо от Пели пришло несколько часов назад. Не думай. Открывай. Я открыла.

Он писал, что искал меня все эти годы, и всех общих знакомых расспрашивал, последний раз – Таро, в прошлом месяце. А мои письма из Америки до сих пор хранит в своём компьютере. Я и забыла, что писала ему оттуда. Ещё он спрашивал, как я живу и чем теперь занимаюсь.

Ну что тут скажешь? Теперь мы целыми днями болтали по интернету, и пламя горело во всю, как если бы и не угасало вовсе. Удивляюсь, как компьютер не сгорел. По ночам он читал мои книги, а я размышляла о том, что прежний способ лишать его сна нравился мне больше. И чем именно... Но как сказала однажды Татьяна, профессиональный искусствовед, в таких делах самое важное – не перейти тонкую грань между эротикой и порнографией. Будем стараться.

В какой-то момент он прислал мне две свои фотографии – одну с внуком на руках, другую – в виде белоснежного мраморного Зевса. Внук был такой же рыжий и светящийся, как и он сам, и я мысленно пожелала счастья всем его будущим подружкам. Сам Пели ничуть не изменился, только в бороде появились снежные пряди. Мне понравилось. На второй фотографии лежал обнажённый Зевс в натуральную величину. Голова его покоилась на согнутой в локте правой руке, в левой он держал кувшин. А тело было тем самым, которое я знала когда-то, которое так любила, которое... Стоп. Главное, про тонкую грань не забывать. Короче, если бы древний мастер догадался приделать к мраморному телу янтарные волосы, то получился бы у него не Зевс, а Пели, светило современной физики, повелитель цунами и тайфунов, обладатель бесчисленных научных трудов, званий и наград, множества учеников, разбросанных по всему свету, отец по крайней мере двоих детей и дед уж не знаю скольких внуков.

От общения с Пели я как-то переменилась, хотя сама этого вначале и не заметила. Прежде всего, знакомые перестали узнавать мой голос по телефону, утверждая, что он стал совсем юным и звенящим. Потом оказалось, что хожу я теперь иначе – быстрее, легче, почти летаю, к тому же я постоянно улыбалась. Апофеоз наступил в пятницу, когда мне нужно было отправляться на мои регулярные занятия по изучению торы и иврита. В полдень я строго написала ему, что на сегодня наша переписка заканчивается, поскольку у меня есть другие дела. Ответив после этого всего только на три или четыре его новых письма, я полетела в синагогу.

Ничего из наших занятий в тот день не вышло. Мои крылья мешали. Сосредоточиться на серьёзных вопросах не мог никто, беседа всё время скатывалсь на рассказывание весёлых историй и анекдотов, что, впрочем, тоже является неотъемлемой частью еврейской традиции. В конце концов один из присутствующих заявил, что сегодня что-то такое носится в воздухе. Я ответила: «Ich bin?s», что примерно соответствовало бы русскому: «Это я ношусь в воздухе». После чего предложила покинуть честную компанию, чтобы не мешать им заниматься. Честная компания дружно отклонила моё предложение, и вместо этого все в очень приподнятом и очень легкомысленном настроении отправились гулять, а после службы – ужинать в индийский ресторан.

Еда оказалась замечательной, а собеседники – разговорчивыми. Врач – стоматолог - описывал свои проблемы с пациентками, которые по летнему времени приходят на приём полуголыми и как, интересно, он должен при этом работать; художник рассказывал про некоторые особености живописи древнего Египта и убедительно доказывал, что форма важнее содержания, поскольку она его определяет; раввин на весёлый лад толковал всё это примерами из Торы. Где-то к полуночи, когда все присутствующие уже пытались говорить по-русски (лучше всего это получалось у раввина), я, наконец, поняла, что происходит. Собеседники мои пытались выяснить, кто именно из них привёл меня в такое состояние. Ха. Поскольку тот, кто привёл, находился за несколько тысяч километров отсюда, по дороге из Франции в Японию, то выяснять им пришлось бы долго. Я вспомнила одну из моих самых любимых в детстве книг, «Ходжу Насреддина» Соловьёва, и историю о том, как благодаря Ходже Насреддину был утоплен вредный меняла Джафар, терроризирующий всё бедное население славного города Бухары. В некоторый момент меняла оказался сидящим в завязанном мешке под охраной стражников правящего тогда в Бухаре эмира. Стражники распрашивали его о спрятанных сокровищах, а тот, следуя совету великого хитреца, отвечал им: «Дорогие джины, вы ищите там, где не прятали. Поцелуйте же за это под хвост моего ишака!» Разъярённые стражники вдоволь попинали его ногами и утопили в озере.

Не дожидаясь, пока меня ночнут топить, я попрощалась и отправилась домой, где ещё пару часов писала Пели очередное письмо.

Одним из обсуждавшихся пунктов было его убеждение в том, что я должна бросить заниматься всякой ерундой типа металлургии и немедленно возвращаться в высокую науку. «Тебе и года не понадобится, чтобы опять занять ведущие позиции, твоё место никем не занято, никто не может в этой твоей математике разобраться!», - писал он. Ах, до чего же легко живётся людям, которых ведущие позиции интересуют! Посты обозначены, пути намечены, плата за каждый шаг известна – плати и топай. Дурочкам вроде меня, которые ищут какого-то душевного покоя и ощущения радости бытия, хуже приходится. Нужна ли для всего этого ведущая позиция в теоретической физике? Или вообще где-нибудь? Или хоть какая-нибудь позиция? Кто его знает. Я ответила Пели, что если и стану когда-либо ещё заниматься физикой, то только вместе с ним, при этом до теоретической физики дело, скорее всего, не дойдёт. Только до практической. Он заявил, что гипотеза эта интересная, и её непременно следует проверить. Мы договорились о встрече – этим летом, где-нибудь в Европе. Для проверки гипотезы.

Другим пунктом была его недавно возникшая проблема с Яном, работавшим у Кома в институте, и я предложила свою помощь – осторожно порасспросить Кома о происходящем. Директор всё-таки. И получила в ответ: «Лапочка, со своими проблемами я справляюсь сам». С ума сойти можно! Так мне ещё никто не отвечал. А ведь это, пожалуй, единственный ответ, достойный настоящего мужчины, и теперь получалось, что настоящего мужчину я за всю свою жизнь встретила только одного. Куда они все от меня прячутся?!

На другой день приехала Галочка с дочкой и внуком, и Ника с дочкой, и было суматошно и весело. Ника, моя первая читательница и самый строгий критик, как раз прочла вторую книгу и высказывалась по её поводу, причём больше всего понравилось ей в книге именно то, что с моей точки зрения должно было бы её отпугнуть. Здорово! Галочка пыталась убедить меня в том, старая любовь всё-таки ржавеет, но кончила заявлением: «В таком состоянии ты мне больше нравишься!» А её дочь, специалист по public relations, живущая в Германии, дала мне несколько замечательных советов насчёт устройства дальнейшей судьбы моих книг. Я как раз начала писать третью и выдала ей страниц десять на пробу. Мой, по её выражению, приятно-развязный стиль ей понравился. От обсуждения книги мы перешли к обсуждению Пели, и рыжая борода его вдруг мелькнула в проёме ведущей в коридор двери, а потом и он сам – с полотенцем вокруг бёдер и каплями воды на рыжих волосах. Взмахнув крыльями, я вылетела в коридор. Ах, не было там никакого Пели, только моя оранжевая сумка висела на вешалке, ещё мокрая от дождя... Когда я вернулась в комнату, Галочка как раз высказывала своё удивление по поводу поведения некоторых отдельных профессоров в некоторых специальных ситуациях. Дочь её причин для удивления не видела.

А у меня перед глазами стояли два лица.

Рошель – смуглый, темноволосый, элегантный гедонист с орлиным профилем (носы с горбинкой всегда были моей тайной страстью). Равно как и элегантность. Человек высокой культуры, широкого образования, основой мироощущения которого является осознание себя частицей мировой истории. Человек, разговаривать с которым можно было бы сутками, и слушать вместе музыку, и просто вместе смотреть на море или вместе читать одну книгу... А настоящим делом для которого была бы попытка научить всему этому других людей, помочь им найти своё место и в культуре, и в истории. Что его потянуло в политику?! Помогал бы молодым композиторам, устраивал бы выставки неизвестных художников, обсуждал бы новые книги... Политика – это, как правило, просто стирка чужого грязного белья на людях. В искусстве оно, конечно, тоже встречается, но есть разница. В искусстве - это предмет для обсуждения, изучения, извлечения уроков. В политике же – просто средство борьбы с неугодным оппонентом. Тот самый argumentum ad hominem, который хоть и неверный, но действенный. Единственной ошибкой Рошеля было то, что занятие он себе выбрал неправильное.

Пели – ярко-рыжий сгусток пламени, шаровая молния, вихрь! Понятия не имею, какой у него формы нос. И какая разница, что на нём было надето, если всё на полу валяется?.. Занятие себе он выбрал идеальное – стихийные бедствия, и со всей имеющейся у него энергией описывал теперь математическими формулами своих близких родственников – тайфуны, цунами и извержения вулканов. Ни в какие околонаучные политические дела не ввязывался. Получая какое-нибудь место, титул или награду, радовался как ребёнок, получивший конфетку. А не получая – пожимал плечами и со смехом принимался за новую задачу. Книжек он практически не читал и в театры тоже не ходил, в чём с некоторым смущением и признавался. Его интуитивные оценки бывали иногда поразительно точными, но этих своих способностей он не развивал. Недосуг.

Одному 45, а выглядит он на все 55. Другому 58, а выглядит на 45. Один русский, другой немец. Оба евреи.

Кто из них лучше? Кто хуже? Кто прав? Кто виноват? И в чём?..

Великий Гоголь хорошо сказал: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязанности, какая у Балтазара Балтазаровича, да пожалуй прибавить к этому дородности Ивана Павловича, я бы тогда тотчас же решилась...» Только его героине легче было, поскольку мечта её была совсем простая – она мужа искала. Ясное, конкретное желание. А вот когда ощущения радости бытия ищешь – попробуй-ка это в земных терминах сформулировать!

Повесив себе на нос табличку с надписью: «Ушла в себя, просьба не беспокоить», я для разминки немного полетала по квартире, затем уселась поудобнее в большое кресло, укрыла ноги крыльями и задумалась.


Глава 3. О пользе посещения кладбища
А что тут думать? Элементарно, Ватсон.

Великий Мани и Пели должны начать работать вместе, чтобы получше описать общее устройство нашего мира. Его материальную часть. С его духовной частью пусть разбирается Рошель, в компании с каким-нибудь хорошим раввином и парочкой других священников. Сергей будет про всё это писать свои кантаты или что там он пишет, а Валентина – их петь. (Я что, про Сережку ещё не рассказывала? Это Татьянин сын. Он живет в Берлине и сочиняет музыку, а исполняют её, между прочим, в лучших залах Европы и Америки.) Я же в качестве летописца - вернее, летописицы - буду увековечивать в прозе их славные деяния. А Тор...

Телефон. Помечтать не дадут.

Звонил мой бывший муж... Нет, не могу больше. Нужно, наконец, выдать ему какое-нибудь имя. Да вот хоть ХХХ. Произносится: три-икс.

Итак, позвонил ХХХ. Опять проблемы. Начались они в понедельник, когда ХХХ решил встретиться с Петькой. Родительские чувства обуяли его в момент страшного похмелья после нескольких дней тяжёлого русского запоя, так что встреча с сыном была назначена в пивной, где папа поправлял здоровье. С третьей попытки – папочка не мог в точности объяснить, где именно он своё здоровье поправляет – они всё-таки встретились. Поговорив с ним минут пятнадцать, Петька решил, что с него хватит, и ушёл домой. ХХХ охватило глубокое раскаяние и он в очередной раз принял судьбоносное решение – бросить пить. В таком случае со страхами ему помогают бороться разноообразные успокаивающие или снотворные таблетки и немного - работа, так что до пятницы он продержался. А в пятницу принял повышенную дозу, от страха перед наступающей субботой. И на работу не идти, и не пить – а делать что?!

Теперь он проснулся и в ужасе не мог сообразить, день сейчас или ночь, и какое число, и не проспал ли он целую неделю, и не выгнали ли его уже с работы. Он протянул руку к лежащему у подушки телефону и набрал мой номер. Естественно.

Я объяснила ему, что сегодня суббота, десять вечера, и что с работы его никто не выгнал, и что вчера была пятница, а завтра будет воскресенье. Ещё я добавила, что ничего особенного в его состоянии нет, и что такое даже с нобелевскими лауреатами случалось. Вот, к примеру, Пастернак тоже однажды задавался вопросом, какое, милые, у нас тысячелетье на дворе. ХХХ очень развеселился, страхи его немедленно испарились, и он начал расспрашивать, о чём я сейчас пишу. Я прочла ему страницу из написанного недавно про Сеню Пинского, он от хохота уронил телефон, поднял его, заявил, что я - самая замечательная женщина на свете, после чего решил ещё поспать. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и попрощались.

Петька отправился на дискотеку, а я решила перед сном посмотреть почту.

Дело в том, что вот уже целую неделю я занималась поисками переводчика для моей второй книги. Диа, которая за эти годы успела завести себе собственных лошадей, теперь только ими и занималась. Ни одного литературного переводчика в Австрии я не нашла. Зато случайно выяснила, что в Германии их имеется целый союз. Есть в Германии нечто, очень аппелирующее имеющимся во мне каплям немецкой крови (остзейские бароны по материнской линии). Стабильность, основательность.

Около ста переводчиков могли, в частности, и с русского переводить. Я составила мысленно список критериев, которым мой идеальный переводчик должен удовлетворять. Осталась одна Рут. И ещё семеро, подходивших более или менее.

Главное в моей нынешней крылатой жизни – это осознание следующего интересного факта. Нет никакого смысла идти на компромиссы. Нужно просто представить себе мысленно, во всех деталях и подробностях, идеальное развитие событий. После чего они, события, так и разовьются. Поэтому написав короткое письмо о том, что я живу в Австрии, пишу романы по-русски и ищу переводчика, я отправила его только Рут. Но потом немного испугалась – нельзя же всё на одну карту ставить! – и отправила то же письмо ещё по двум адресам. Крылья у меня недавно. Ещё не освоилась.

Почему, собственно, на одну карту ставить нельзя? Можно. Если карта правильная. Ответила мне только Рут. Она написала, что в принципе такую работу делает, но прежде хотела бы больше узнать про мои книги. Я послала ей русский и немецкий текст первой книги и несколько глав из второй. Случилось это три дня назад.

А сегодня она написала мне, что книги её заинтересовали, и что за работу она возьмётся, и пришлёт мне на будущей неделе перевод нескольких страниц для примера. В конце письма она спросила, мои Саша и Валентина – не те ли самые, с которыми она познакомилась в 1995 году, в Швейцарии, у некой Бетти. И неужели же Саша правда умер.

Кто это говорил, что на одну карту ставить нельзя?!

Валентина и Саша были те самые, и получалось, что как и моя первая переводчица, Рут была знакома по крайней мере с некоторыми моими главными героями. С Диа меня тоже Саша познакомил. Посмотрев в календарь, я увидела, что завтра – день его рождения. Так это он мне подарок послал. Чтобы не забывала. Встану утром пораньше, решила я, и поеду на кладбище. С тем и заснула.

Ни на какое кладбище я назавтра не поехала.

Проснулась-то я действительно рано, часов в шесть. И обнаружила, что Петька с дискотеки ещё не вернулся. Семнадцать с половиной лет. Дискотека – первая в жизни. До этого он только бальные танцы танцевал. Я лично на дискотеках плясала регулярно лет с тринадцати. А в его возрасте уже полгода в университете училась и жила на расстоянии 1200 км от своих родителей, которых совершенно не интересовало, куда я хожу и когда возвращаюсь. Писем они мне тоже не писали, только звонили иногда, когда собирались в Москву в командировку приехать. Я поначалу писала. Помню, в конце первого курса я написала им о моих тогдашних представлениях о жизни как о спирали, превращающейся в прямую. И спираль в конце письма пририсовала. Ту самую, про которую только через 25 лет сама поняла. В «Кадише». Интересно было бы теперь все те глупости перечитать, которые я тогда писала.

В десять часов Петьки ещё не было.

Заставить себя волноваться, звонить в полицию и хвататься руками за голову мне не удалось. Вместо этого я приготовила себе чашечку кофе и уселась смотреть Love parade из Берлина – чтобы узнать, как нынешняя молодежь танцует и вообще. Танцуют обыкновенно. Как мы танцевали. Одеваются, конечно, по-другому. Дело вкуса. Кое-что мне понравилось. Не для улицы, конечно, а так, при случае... Очень даже можно. Кроме того, своё мнение насчёт немецких Венер я тоже изменила. Их в Берлин столько понаехало, что глаза разбегались! Впрочем, на чистоту немецкой крови их, слава Богу, больше некому проверять...

Потом парад кончился, и пошли репортажи о том, сколько мусора после него пришлось вывезти и как удивительно мало было сломано в этом году, хотя посетителей было более полумиллиона.

В три часа Петьки ещё не было.

Нужно кому-нибудь позвонить. Хорошо, что я Петьке мобильник не купила – телефоны его друзей были записаны тут же, на небольшом обрывке тетрадного листа. Телефоны телефонами, а с именами что делать? Как к ним, интересно, обращаться? Многоуважаемый господин Койот! Или госпожа Койотиха? Достопочтеннный мистер Mad Walker!.. Обойдётся. Набираю Койота и спрашиваю вежливо, не знает ли он, где находится Петька. Он не знает. Но может дать телефон Конни. Беру. Благодарю. Даже не спрашиваю, мальчик это или девочка. Звоню. Девочка. Хихикает. Передаёт Петьке трубку. Начинаю с места в карьер:

- Привет! У тебя всё в порядке?
- Да.
- Можешь ты мне раз в день звонить и говорить, что у тебя всё в порядке?
- Говорю: у меня всё в порядке.

От неожиданности я рассмеялась, Петька тоже, и мы повесили трубки.

Появился он дома часов в шесть вечера, с двумя приятелями, поскольку теперь пришло время осмотреть так же и его компьютер. Когда они ушли, Петька объяснил, что на дискотеку ходил со своими друзьями по клану. С которыми он по интернету в какие-то игры играет. Койоты всякие и тому подобные Mad Walker-ы. Закончилась дискотека в шесть утра, и они решили зайти к одному из них, жившему поблизости, поглазеть на его компьютер. Зашли. Потом ещё к одному. Чья-то мама их покормила. Теперь вот к нам приехали. Есть не хотели. По рюмочке вишнёвого ликёра выпили. Сна ни в одном глазу. Не качаются. Не блюют. Носы и рубахи целы. Детки вы мои хорошие!

На кладбище я поехала в понедельник. Купив в цветочном магазине у самого входа большую плошку с землей, цветами и каким-то красивыми ползучими растениями – всё вместе килограммов на пять потянет – я пошла по дорожке к Сашиной могиле. Могила исчезла. На её месте была какая-то чужая, вся заставленная горшками и вазами, так что даже надгробья было не видно. Наверное, не там свернула.

Примерно через полчаса я поняла, что заблудилась. Время от времени я оставляла весившую уже целую тонну миску просто на дорожке, и быстро осматривала соседние могилы. Сашиной не было. Спросить в дирекции, где она, я тоже не могла, так как номера не знала. В конце концов я вернулась к той первой, с которой всё началось – от неё я по крайней мере к выходу дорогу найду. Оставлю здесь бадью и пойду домой. Аккуратно поставив свою миску, я раздвинула многочисленные горшки и вазы с цветами, чтобы увидеть, чья это могила.

С надгробного памятника на меня смотрел выбитый в граните Сашка, играющий на рояле. А рыжий и весёлый смеялся во всё горло откуда-то сверху. Это всё его шуточки! Обиделся, что я к нему на день рождения опоздала. Сам-то тоже хорош. Забыл про тот мой день рождения, четыре года назад? Я тебя в «Кадише» пожалела, сказала просто, что после некоторых приключений ты всё-таки до нас добрался. А теперь пусть все знают, как оно на самом деле было. Нечего было меня по всему кладбищу с тяжеленной бадьёй в руках кругами водить! Было дело так.

К девяти вечера он ещё не приехал. Петьку я покормила и уложила спать, а ХХХ скрашивал ожидание распиванием спиртных напитков, закупленных им в рассчёте на двух русских мужиков. А не на одного. Ну и перебрал, конечно. Около полуночи мне позвонили из полиции. Молодой энергичный голос произнёс довольно длинный монолог на густом диалекте, из которого я поняла только утверждение о том, что мой муж пьян. Покосившись одним глазом на диван, на котором храпел этот самый муж, я мысленно с ним согласилась. И спросила его, откуда он знает. В ответ раздался ещё один монолог, из которого мне удалось разобрать только, что меня приглашают как можно скорее прийти в ближайший полицейский участок. Чтобы забрать домой моего мужа, который буянит. «Да спит он!» - сказала я испуганно – и услышала в ответ очередной монолог, из которого не поняла уже ни единого слова. Поэтому я ответила просто, что сейчас прийду, и повесила трубку.

Двойник объявился. Одного мне мало. Господи, за что караешь!

Начала я с того, что растолкала ХХХ и велела ему идти со мной. Во-первых, чтобы предъявить его полицейским. Мол, нам чужого не надо. У нас своего выше головы. А во-вторых, ХХХ мог в любом состоянии разговаривать на десятке разных языков без проблем и на другом десятке – с минимальными. Вот ведь дал Бог талант человеку! Поможет мне с диалектом.

В предбаннике полицейского участка сидел Саша и ругался на смеси всех известных ему языков. На скамье рядом с ним лежал букет великолепных роз. Отделённые от него стеклянной стеной трое полицейских смеялись. Через пару минут всё выяснилось. В тот день, расстроившись от потери любимого одеколона и паспорта, он немного выпил. А вечером, уже подъехав на такси к моему дому, вспомнил, что забыл купить цветы. И велел таксисту поворачивать. Когда им удалось найти цветы - время было позднее, и цветочные магазины были уже закрыты – и они опять подъехали к моему дому, оказалось, что расплатиться с таксистом он не мог. Денег не было. Вернее, они были, и в больших количествах, но только норвежскими кронами. В то время как таксист хотел австрийских шиллингов. Все имеющиеся у Саши шиллинги он потратил на букет. Банки были давно закрыты. Крон у него было примерно на 15.000 шиллингов, таксисту он был должен около 200. Саша попытался вручить таксисту пачку крон без счёта. Тот отказался и попробовал втолковать своему пассажиру, что находятся они в Австрии, а не в Норвегии. Пассажир не понял. Таксист пожал плечами и отвёз его в ближайший полицейский участок. Там Саша заявил, что ни с кем разговаривать не собирается, поскольку очень спешит домой. К Ленке. У которой сегодня день рождения. И выдал мой телефон. Полицейские решили, что Ленка – его жена, и позвонили.

ХХХ гордо заявил, что Ленка – это его жена, что день рождения у неё действительно сегодня и что в доказательство этого он готов быстренько сбегать за моим паспортом. А Сашу обижать не нужно, поскольку он очень хороший, увлёкся вдруг ХХХ и с диалекта перешёл почему-то на язык Гёте и Шиллера, который Петька презрительно называет «Buhnendeutsch».

Теперь господин доктор, раскачивающийся как молодая берёзка под порывами ураганного ветра, очень возвышенным немецким языком конца восемнадцатого века объяснял полицейским, что видят они перед собой не какого-то там пьянчужку с разбитым лбом и поцарапаным носом, а великого русского пианиста, дающего концерты по всему миру. Господи, лишь бы только на старо-английский не перешёл! Любит он в таком состоянии Шекспира декламировать, с интонациями сэра Лоренса Оливье, выученными в своё время в фонотеке Библиотеки иностранной литературы на Таганке. «Our last king, whose image even but now appear'd to us…» Сто раз слышала!

Полицейские покатывались со смеху. Один из них, самый молодой, вопросительно взглянул на меня, и я кивнула. Правда, великий пианист. «А тебя, херр доктор, вообще никто не спрашивал», - заорал вдруг великий пианист по-русски и ткнул херра доктора в живот букетом роз. Похоже, ему казалось, что у него в руках шпага. Теперь уже пожилой полицейский посмотрел на меня, и я опять кивнула. Правда, доктор. У одного из молодых полицейских от хохота уже слёзы на глазах выступили. А узнай они, что эта неухоженая, одетая в тряпьё дамочка – тоже доктор...

Пожилой подозвал меня к окошку и сказал, что я должна заплатить за такси и забрать пианиста. Я расплатилась, но пианиста забрать отказалась. Наотрез. «У меня дома ребёнок», - пояснила я, - «Вы лучше херра доктора тоже себе оставьте. Для компании. А я их обоих утром заберу.»

Оказалось, вытрезвителя у них нет, и парочку пришлось бы куда-то везти, и делалось это только в исключительных случаях, когда не удавалось найти родственников или знакомых подвыпившего страдальца. А тут я была. Сашка, услышав наш разговор, заорал по-немецки: «Предательница!» Стеклянные стены задрожали. Я сдалась. Полицейские открыли наружную дверь какой-то кнопкой, не выходя из-за своей загородки, и мы втроём вышли на улицу. К нашему дому нужно было идти налево, минут пять, а к его – направо, минут пятнадцать. Направление в обе стороны задавали трамвайные пути. Заявив Сашке, что видеть его больше не могу, я повернула налево и пошла домой. ХХХ остался качаться на месте, прямо напротив входа в полицию. Берёзка моя многострадальная! Великий пианист, нанося удары невидимым противникам букетом-шпагой и вопя изо всех сил «Предательница!», сделал несколько шагов по шпалам в направлении своего дома. Замолчал. Я оглянулась. Он стоял, глядя в мою сторону. Встретившись со мной взглядом, он вдруг сказал, тихо и каким-то детским голосом: «Ленка, я есть хочу...»

Так и вышло, что праздничный ужин по поводу моего дня рождения начался в третьем часу ночи следующего дня и закончился часам к семи утра, когда они, наконец, заснули. Розы, которые он мне подарил, оказались волшебными. Они стояли у меня в большой вазе на полу больше месяца, не увядая и наполняя комнату ароматом цветущего розового сада. До самого Йом-Кипура. Пока я свой «Кадиш» не закончила.

А теперь он смеялся и спрашивал, что у меня новенького. Я поблагодарила его за переводчицу и спросила вдруг, откуда я возьму на неё деньги. Об этом я пока не задумывалась.

Вообще-то, с деньгами у меня всё в порядке. Пособия по безработице нам с Петькой на жизнь хватает. И получать его я буду, как выяснилось, не три месяца, а целый год. А мне так долго и не нужно, поскольку уже в январе должны придти какие-то деньги от продажи первого романа. Который, конечно же, будет продаваться. Это тебе не Харри Поттер, но всё-таки... Кроме того, за патент я тоже в некоторый момент что-то получу. Тут подоспеет второй роман, потом третий и так оно всё дальше и покатится, как по маслу. Если же ты, уважаемый читатель, скажешь, что я свои замки на песке строю – ну да, на песке. А пирамида Хеопса на чём построена?

Итак, с деньгами у меня проблем не было. Но большие разовые траты бюджетом не предусматривались. По самым скромным подсчётам на перевод понадобится тысячи три, не меньше. Откуда они возьмутся? Саша посоветовал мне заглядывать иногда в почтовый ящик – настоящий, а не виртуальный. Я в него действительно нечасто заглядываю. Зачем? Практически всё моё общение с внешним миром происходит по электронной почте, рекламы я тоже не получаю. А мысль о том, что кто-то может по доброте душевной положить в мой почтовый ящих три тысячи евро показалась мне чересчур экзотической. Деньги должны в банке находиться. В банк тоже загляни, посоветовал Саша, подмигнул и исчез. Зачем в банк-то? Я и так знаю, сколько у меня на счету. Постояв ещё немного перед его могилой, я попрощалась с ним гранитным и поехала домой.

Увидев в окно свой банк, я вышла из трамвая. Зашла в банк. Распечатала Kontoauszug. Вот это да! ХХХ перевёл мне 1.500 евро.

Наши с ним денежные отношения были устроены следующим образом. Содержания себе я не требовала, хотя по условиям развода и имела на него право. Но алименты на Петьку он платил. Где-то в апреле оказалось, что платил он существенно меньше, чем было положено по закону, и за последние пару лет недоплатил несколько тысяч. Мы подсчитали правильную сумму и договорились, что долг он будет выплачивать по частям, как сможет. Он и выплачивал – по 100-120 евро в месяц. А теперь вдруг полторы тысячи перевёл. Наверное, в отпуск решил не ездить. Таким образом, на половину перевода деньги у меня появились.

Я расправила крылья, во мгновение ока пролетела от Ландштрассе до Туммельплатц, влетела через открытое окно своей кухни прямо в коридор и, открыв входную дверь, понеслась к почтовому ящику.

В нём лежали два письма. Одно от судьи, другое от Мани.

Первое письмо я открыла прямо в коридоре. Именем республики мне сообщалось решение суда. Я признавалась ни в чём не виноватой и платить сумасшедшему психиатру за понесённые им якобы страдания была не должна. Изложено это было на двадцати страницах, из которых я прочла только первую. К ним прилагалась маленькая записка от моего адвоката. Он писал, что по закону Наполеон имеет право обжаловать это решение до третьего сентября. Если не обжалует, то на том история и закончится.

Ага. Намёк понят. Скорее всего, дело я выиграю. А тогда мне вернётся гонорар, выплаченный моему адвокату, поскольку оплачивать его в таком случае придётся Наполеону. Вот и появятся деньги на вторую часть перевода. Манна небесная. Сколько нужно, столько и сыпется. Чтобы лишнего с собой не таскать.

Оставалось письмо от Мани.

Такие письма в коридорах не открывают.

Бережно держа обеими руками присланный мне великим Мани волшебный Грааль – чтобы свою вечную молодость не расплескать! - я вернулась домой. Поставила Грааль на стол. Открыла. И сделала глоток.

Из Грааля вылетел ангел.

В исполнении Пауля Клее.


Глава 4. Отличие музыки сфер от Harmonia praestabilita
Вообще-то, ангел был нарисованный. Но как живой!

Картина называлась «Ein Genius serviert ein kleines Fruhstuck, Engel bringt das Gewunschte». Wow! Она настолько хорошо описывала нынешнее состояние моей души, что я даже разбираться не стала с тем, кто я есть – ангел, гений или их завтрак, а просто поставила её на стол.

Теперь на столе рядом с компьютером стояли два моих портрета.

Один, купленный десять лет назад в Венеции, после той итальянской конференции. Это была художественная фотография венецианской карнавальной маски – мрак и пламя и трагические провалы пустых глазниц миндалевидной формы, так что непонятно было, есть ли там ещё живой человек или смерть сама стоит на пороге. В обрамлении тонкой траурной рамки.

И другой, в нежных пастельных тонах, нарисованный Клее.

Поставленные рядом, они ясно указывали на то, что время летело в правильном направлении, не забывая, впрочем, про свои шуточки: мой венецианский портрет был сделан неким Лино Боттаро в 1985 году, в то время как Клее нарисовал меня на 65 лет раньше.

На радостях я немедленно побежала на почту и отослала Мани невычитанный, с пропусками текст второй книги и несколько страниц из третьей, а ещё вложила в пакет одну свою старую научную статью страниц на тридцать пять – зачем-то же он упомянул математику в своей открытке?

Вернувшись домой, я решила позвонить переводчице. До сих пор мы общались только по электронной почте, а тут мне вдруг захотелось услышать её голос.

Разговаривали мы больше часа.

И в России она много лет жила. И с Анатолием Васильевым в театре вместе работала. И его книгу, к единственному читателю обращённую, зачем-то на немецкий язык перевела – похоже, второго найти надеялась. И стихи Волошина переводила. И Анастасию Цветаеву, сестру поэтессы, лично встречала. Ту самую, в воспоминаниях которой меня поразил в своё время один маленький эпизод. Даже не эпизод, так, пара фраз, сказанных между прочим.

Революция. Гражданская война. Пьяные солдатики из пушек палят. Трезвые генералы битвы планируют. Беспринципные политики места занимают. А она бежит ранним утром по улице с бидоном в руке, стараясь под обстрел не попасть, и думает только об одном – привезут сегодня на рынок молоко или нет. Ей детей кормить нужно. Даже не своих, сестринских. Слава Богу, что не все ещё женщины эмансипировались. Иначе человечество давно уже вымерло бы.

Потом, кажется, удалось этих детей на время в Коктебель переправить – там потише было. А теперь Рут сама собиралась в Коктебель. Отдохнуть от суматохи, на крымские звёзды посмотреть, в море искупаться. Книгу мою перевести. В Крыму. В Коктебеле.

Любой русский интеллигент знает, что такое Коктебель. А другим
читателям я поясню. Если попросту – это дикое маленькое местечко в Крыму, расположенное на берегу Чёрного моря, единственными украшениями которого являются древний потухший вулкан по имени Карадаг и заросли сухой полыни. А если возвышенно – то это колыбель русского искусства двадцатого века, место, где подолгу жили и творили Мандельштам, Булгаков, Цветаева и многие тысячи других - великих и не очень - русских писателей, поэтов, актёров, художников... Парижская богема на русский лад.

Создателем этого артистического рая явился некий Максимилиан Волошин, выгнанный в своё время из московской гимназии за неуспевание практически по всем предметам и переехавший со своей мамой жить в Крым. За несколько послемосковских лет, надышавшись живительного крымского воздуха, он превратился в известного поэта, критика и художника, побывал в Париже, где учился у самых знаменитых парижских мэтров, а вернувшись в Крым, создал в Коктебеле свой «Дом поэта».

От Парижа это сильно отличалось. Не было милых парижских кафе, не было официантов, приносивших бокалы с вином и чашечки с кофе, не было салфеток, чтобы немедленно записать на них пришедшие в голову стихи, не было Монмартра, и «Голуаз» никто не курил. А была русская коммуна, где еду готовили все сообща, и жили в маленьких, похожих на кельи комнатах, и туалет был на улице. Вместо Монмартра был Карадаг, и были увлечённые люди, обсуждавшие всю ночь напролёт искусство и красоту, и веру, и справедливость среди раскатов грома русской революции и ужасов гражданской войны. Они бродили босые по крымским камешкам, и любовались крымскими звёздами, и пытались запечатлеть на бумаге совершенность творения Божья. А потом уезжали бороться дальше с отдельными проявлениями временного несовершенства, и некоторых расстреливали, а других сажали в лагеря, а третьи кончали жизнь самоубийством. Кому-то удавалось даже умереть в собственной постели, за что Богу приносилась особая благодарность...

С тех пор прошло ровно сто лет, и в бывшем «Доме поэта» давно уже создан Музей Волошина, и нынешнее пост-коммунистическое правительство так же не имеет денег на мёртвых поэтов, как большевистское не имело их на живых, в силу чего ремонт и восстановление Дома будет оплачивать фонд Сороса. А Рут будет бродить по тем же камешкам, нюхать ту же полынь и переводить мою книгу.

Это вам не просто какая-то там harmonia praestabilita, тут уже музыка сфер слышна. Разница примерно следующая. Занялся Господь-Бог делом – свет от тьмы отделил, траву развёл, птичек там всяких сотворил, человеков. Шесть дней работал, эту самую гармонию насаждал. А на седьмой день поглядел на полученную красоту и от радости начал на гармошке наяривать. Это – музыка сфер.

Музыка звучала и звучала, и стало её так много, что я не была уже в состоянии воспринять её всю целиком, только отдельные темы.

Например, тема правильного раввина. Образ его, очень чёткий и конкретный, возник у меня в голове давно. Его следовало найти и дать ему мой «Кадиш». Здешний раввин был неправильный – настолько, что в синагогу и ходить не хотелось. Где искать правильного, я не знала. Можно было бы найти в интернете адреса и телефоны разных раввинов и договориться с кем-то из них о встрече, непонятно было только – что делать, если при встрече он окажется неправильным. Оставалось одно – разъезжать по всему миру и разглядывать из-за угла разных раввинов в надежде найти того самого. Утомительное занятие. И долгое. И дорогое. Чтобы с чего-то начать, я всё-таки отправилась в местную синагогу. В надежде хоть какой-нибудь совет получить. И получила.

На двери синагоги висело объявление. Главный раввин Австрии приезжал на следующей неделе в Линц, чтобы побеседовать о возвышенном с каким-то католическим религиозным философом. Все желающие поучаствовать в дисскуссии приглашались.

Конечно, я пришла. Конечно, он оказался тем самым. Правильным было всё – что он говорил, как он говорил, как он выглядел, как шутил, как жестикулировал руками с длинными тонкими пальцами, как улыбался. Интересно, любит ли он петь? Должен. И детей у него должно быть много, с пяток по крайней мере. Потому что правильный. Мы договорились, что когда книга выйдет, я пошлю ему экземпляр. А по прочтении её мы встретимся и поговорим. Я послала.

Ещё была тема правильного критика. Издательство моё находилось в Германии и имело свой стандартный список газет и критиков для рассылки новых книг. В Австрии я должна была искать их сама. Где искать, я не знала и позвонила Андреасу. Он дал мне телефон одной дамы, писательницы и критика, которая сама к тому же много лет занималась издательским делом, и вообще – замечательный человек. Андреас сказал, что она наверняка даст мне хороший совет.

Честно говоря, отнеслась я к его совету очень скептически. Есть у меня одна знакомая австрийская писательница. Вернее, была. Пока я занималась математикой, мы ходили друг к другу в гости и вели интеллектуальные разговоры. Когда же я сказала ей, что написала книгу, она перестала со мной здороваться, заявив на прощанье, что каждая австрийская домохозяйка занимается на досуге писанием книг и лепкой глиняных горшков. Интересная идея насчёт горшков. Обязательно попробую. На досуге.

Почувствовав мой скептицизм, Андреас очень рассердился и заявил, что я просто обязана ей позвонить. «Das ist ein Muss!» - сказал он твёрдо. Я позвонила. Разговаривали мы минут сорок, совет я получила. А так же просьбу – прислать книгу. Я послала. Через два дня Герда позвонила мне сама и долго выражала своё восхищение. В такой форме, что я просто молчала и слезы текли у меня из глаз – Господи, за что даёшь ты мне так много? Не заслужила я...

Про книгу сказала она почти дословно то же самое, что сказал мне Тор. Четыре года назад, когда прочёл «Кадиш». А ещё она много рассказывала о том, чем занимается сама, и чем мы будем заниматься с ней вместе, и что она собирается рекомендовать меня в PEN-Club, и что я обязательно должна буду поехать с ней в октябре на конференцию о роли религии в современном обществе, и какие из её книг мне следует прочесть... Получалось, что то самое чудо, про которое я писала в «Шавуоте», уже начало происходить. Как там было? «Бог лично сотворит чудо и каким-то неизвестным мне образом обеспечит нам с Петькой средства к существованию, и я буду писать книги по-русски, рисовать и много путешествовать по миру и встречаться с замечательными людьми, возвращаясь время от времени в свой чудесный старинный линцский дом.» Написано это было четыре месяца назад, а теперь и средства на жизнь приходят по мере надобности, и пишу я уже свою третью книгу, и замечательных людей встречаю, и путешествовать тоже скоро начну. А ещё говорят, что чудес не бывает. Бывают. Просто нужно сначала себя подготовить: душу очистить, мир во всём его величии научиться воспринимать, Божественному открыться – тут-то они и начнутся.

В порядке подготовки к дальнейшим чудесам я отправилась в библиотеку. За Гердиными книгами. Интересно, о чём они?

В библиотеке нашлась только одна. О механизмах действия пророчеств и предсказаний в человеческой истории. Всего тринадцать глав. Ещё одна thirteen petalled rose. Мурашки по коже. Мощные аккорды сверху. Читай. Прочла первую главу. Мурашки не проходят. Аккорды не умолкают. Интересно, как вообще можно закончить такую книгу?! Заглядываю в конец последней главы. Две страницы вопросов и заключительная фраза: «Man musste Prophet sein, um diese Fragen zu beantworten» {Перевод: «Нужно быть пророком, чтобы отвечать на такие вопросы»}.

Ответив мысленно на пару вопросов, я вернулась к началу книги.

Я читала, и крылья мои крепли. Иногда хотелось полетать – я и летала. В странные места меня заносило.

Как-то вечером я решила слетать в Зальцкаммергут, чтобы полюбоваться сверху красивейшими тамошними озерами. Зеленовато-коричневые горы отражались в тёмно-синей, местами почти фиолетовой водной глади и голубовато-серебряной – небесной. Небесные отражения отражались в водных, водные - в небесных, а потом всё повторялось снова и снова ad infinitum. Острые огненные лучи заходящего солнца пронизывали отражения, несколько расплываясь на переходах с одного отражённого слоя на другой. Пробегавшая время от времени по глади – то ли земной, то ли небесной – рябь порождала вдруг охряно-карминовые пятна там, где солнечные лучи вонзались в поверхность... Наблюдение за живой палитрой великого Творца совершенно заворожило меня и ввело в состояние транса, так что когда из одиноко стоящей среди густого леса хижины раздались звуки клавесина, я совсем не удивилась, а просто спустилась вниз и заглянула в окно.

Такие хижины только в Австрии бывают. Да и там только одна. Кому интересно – могу адрес дать.

Передо мною был большой круглый зал, в котором стояло с десяток различных музыкальных инструментов, в основном роялей, на стульях вдоль стен сидело человек двадцать пять гостей, а очень любезный хозяин лет восьмидесяти на вид, во фраке и в бабочке, рассказывал о различии звуковых оттенков при исполнении музыкальных произведений на инструментах, изготовленных в разные времена. Для пояснения своей точки зрения он исполнял Моцарта на клавесине восемнадцатого века, Шумана – на любимом рояле его жены, а Дебюсси – на современнейшем «Стейнвее». Основная идея гостеприимного хозяина заключалась в том, что музыку следовало играть только на инструментах того времени, в коем она была написана. Поскольку новые инструменты, с новыми возможностями, приписывают музыке то, чего в ней никогда не было.

Спорная точка зрения. Очень.

Помнится, Высоцкий на одном из своих концертов сказал: «Меня часто спрашивают – правда ли, что в своих произведениях Вы имели в виду то-то и то-то. Я всегда отвечаю – правда, хотя я имел в виду совсем другое, но раз люди увидели это – значит, там и это есть». Мне лично такая позиция гораздо ближе. На бумаге – неважно, в виде нот ли, формул, текстов или картин – остаётся только некий план дома Божия, а отнюдь не сам дом. Да и от плана только часть. К тому же, как правило, с точки зрения одного зрителя. Отчего же не дать и другим посмотреть?

А сам-то хозяин в каком доме живёт? Тоже между домом и планом разницы не видит? Я огляделась. Не поверила глазам. Пригляделась повнимательнее. Прислушалась к словам хозяина, который как раз перешёл от описания музыкальных инструментов к описанию различных частей дома и обстановки. Не поверила ушам. Вспомнила про шестирукую обезьянку, в которую иногда превращался мой отец. Впервые в жизни поняла, что бывают ситуации, в которых иначе не выживешь. Превратилась. Зажала лапами глаза, уши и рот. На всякий случай ещё крыльями укуталась. Посидела.

Трижды глубоко вдохнув и выдохнув чистейшей воды горный воздух – йоговская тренировка - я вновь открыла глаза. Крыша у хижины – как у китайской пагоды. Итальянский фонтанчик 16го века во дворе. Современный дверной молоток – лет сто, не больше. Резная деревянная дверь из какого-нибудь местного крестьянского дома позажиточнее, середина девятнадццатого века. Потолок, расписанный белыми облаками по голубому фону. Среди облаков – солнце, луна, ангелы и птицы. Любительская работа. По низу облаков – полоса расписной керамической плитки, из какой-то разрушенной мечети какой-то мусульманской страны. На окнах – занавеси, сшитые из средневековых итальянских гобеленов. У стены – деревянная модель одного камина, сделанная для австрийской императрицы Марии Терезии при её жизни и украшенная роскошной императрицыной фигурой, высотой чуть больше метра. Над камином – зеркало, чтобы императрицу со всех сторон разглядеть можно было, включая её и в молодости пышный зад (пояснение самого хозяина).

Всё. Хватит. Так не бывает. Я опять закрыла глаза, а вместо них открыла уши. Хозяин как раз рассказывал о своих сложных отношениях с давно покойным отцом-искусствоведом, в пику которому – а заодно и всем прочим искусствоведам вместе взятым – и был построен, по утверждению хозяина, этот сюрреалистический ад. Или рай? Хозяину там явно нравилось. Он как раз, закатывая глаза и причмокивая от удовольствия, мечтал о мировой катастрофе, которая уничтожила бы полностью всё живое на Земле. Вернее о том, как после неё жизнь начнётся снова, с амёбы, и дойдёт постепенно до искусствоведов, и раскопают они его дом, и начнут возвышенными словами найденные в доме произведения допотопного искусства описывать и в систему возводить...

Вообще-то, гениальная идея. Жаль только, что её без мировой катастрофы осуществить нельзя. Развеселившись, я сделала круг над альпийской горной пагодой начала двадцать первого века и полетела домой, ориентируясь по полярной звезде. Полная луна светила прямо в глаза, постоянно сбивая меня с правильного пути. Компас нужно будет завести.

В другой раз во время полёта внимание моё привлекли раскаты музыки земной, доносящиеся из какой-то церквушки километрах в восьмидесяти от Линца. Я спустилась послушать.

Пел хор.

Пустынен был град Давида, и свитки Торы сжигались на кострах, и Храм был осквернён, и смертью карались женщины, желающие обрезать своих новорожденных сыновей, и сыновья эти привязывались мёртвым уже матерям на шею, и месяц Кислев стоял на дворе...

Кровавая история. Кончилось всё, впрочем, хорошо. Иуда Маккавей всех победил, и Храм вновь освятили, и всё в очередной раз вернулось на время на круги своя. В изложении Генделя история звучала трогательно и величественно одновременно, подтверждая таким образом общее мнение музыковедов о том, что Гендель «является создателем нового типа вокально-инструментальных произведений, которые сочетают в себе масштабность (монументальные хоры) и строгую архитектоничность». Ещё что-то там говорилось о жизнеутверждающем начале, объединяющем в единое гармоническое целое героику, эпику, лирику, трагедийность и пасторальность. Ох, трудно мне. Эпика, героика, архитектоничность... Почему не сказать просто, что музыка хорошая?

(Не удержалась. Слетала на секундочку к компьютеру. Google. Архитектоничность. Очень интересно. Слово встречается только в текстах про разноообразные произведения искусства, всё равно какого – музыка, живопись, архитектура, кино... Определения никто не даёт. Окей. Посмотрим на слово «архитектоника». От греческого. Означает строительное искусство. Используется в смысле «художественное выражение закономерностей строения, соотношения нагрузки и опоры, присущих конструктивной системе сооружения или произведению скульптуры». Осталось перенести это с произведения скульптурного на музыкальное – и всё как на ладони. Складно построено. Крепко и красиво. Хорошая музыка, как уже было сказано.

Но если без шуток, то слово интересное. Полистала интернетские страницы, в которых оно встречается. Слово помогало рассуждать и про Фрейда, и про Сезанна, и про Пьеро делла Франческа, и про византийскую икону, и про современную архитектуру. Больше всего мне понравился текст одного немца. Сидит с моей Рут в одном городе, Кантовскую «Критику чистого разума» на архитектонику исследует и единственный из всех даёт ей хоть какое-то не чисто архитектурное определение: «Ich verstehe unter einer Architektonik die Kunst der Systeme». Хорошее определение. Поеду к Рут в гости – обязательно найду его. Не зря он с ней в одном университете работает. Есть в таких совпадениях своя архитектоничность. Я только по незнанию её музыкой сфер называла...)

Улыбнувшись Генделю в порядке благодарности и поклонившись одному давно усопшему герцогу за то, что уговорил-таки Геделя-папу разрешить сыну заниматься музыкой – сам папа мечтал о сыне-юристе – я уже совсем было решила улететь. Но не успела. Поскольку хор опять запел.

Тема, собственно, не изменилась. Но вот форма... Кому-то пришло в голову взять у Генделя один дуэт, исполнить его на манер рок-оперы, да ещё разбавить полученное музыкой своего собственного изготовления... М-да...

Я совсем не против современной музыки на библейские темы, а Веберовского Христа вообще очень люблю. Помнится, приехав в Европу, долго страдала из-за невозможности найти диск с записью оперы в её первоначальном виде. Здесь стандартной записью является sound track от соответствующего фильма. А там и аранжировки другие, и на части отдельные музыка иначе разбита... Страдания мои закончились во время пребывания в Пенсильвании. После обсуждения результатов своего незадачливого аспиранта Хамм пригласил меня к себе в гости. Во время ужина мы весело болтали с его женой про её впечатления от Европы и мои – от Америки. Её в Европе большего всего поразила мелкотравчатость тамошних автомобилей – они показались ей игрушечными. Меня же – привычка жителей Нового Света есть в общественных заведениях без ножа. И мне не давать. И даже по прямому требованию не сразу приносить, а сначала подозрительно оглядывать – не террористка ли?..

У Хаммов с ножами всё было в порядке. Как и со всем прочим. Так что я расслабилась и даже немного пожаловалась на одну свою личную европейскую проблему. Невозможность достать ту старую Веберовскую запись. Хаммы приложили некоторые усилия, и в Калифорнию я вернулась в наушниках, в которых Пилат вопрошал недовольно: «What do you mean by that?», причём делал это в оригинальной аранжировке.

Так что некоторая современная музыка мне нравилась, но эта конкретная – нет.

Не дослушав до конца, я полетела домой.

Про архитектонику поразмыслить.


Глава 5. «Милый друг»
До архитектоники ли тут?! Мне и с географией-то никак не разобраться. Помнится, в юные годы, разругавшись в пух и прах с учительницей географии и чуть было не вылетев из-за этого из школы, я не удержалась и процитировала ей фонвизинское: «Еоргафия – наука какая-то не дворянская. Извозчику скажешь – он и свезёт, куда надо». Шутка обходилась мне теперь довольно дорого, так как собственного извозчика я себе пока не завела.

Вот и заблудилась.

А вы бы сами попробовали – луна то выйдет из-за облака, то опять спрячется, звёзды фамильярно подмигивают и водят хороводы, да ещё какая-то ворона – или это мой собственный ворон пошутить решил? – подлетела прямо к моему лицу и громко каркнула, слегка оцарапав мне при этом кончик носа. От неожиданности я прикрыла лицо крыльями, отчего мои летательные способности сильно пострадали и, штопором ввинтившись в восходящий снизу поток тёплого воздуха, я въехала прямо в высокий стог сена, стоящего на опушке елового леса.

Неуёмная моя романтическая натура немедленно принялась восхищаться душистым теплым сеном, сияющими танцующими звёздами, тонким кисловатым запахом неведомых мне лесных цветов, хитроватой милой рожицей луны, которая немедленно перестала прятаться и теперь просто улыбалась мне сверху. Засну на мягкой шелестящей перине, взбитой для меня Матушкой-природой, проснусь под пенье ранних пташек, радостно приветствующих восход солнца, и новый день, и мою заспанную физиономию, умоюсь каплями росы, весело поблёскивающими на плотных и широких листьях цветущего рядом с моим стогом куста - и полечу дальше, нежась под живительными лучами утреннего солнышка...

Заснёшь тут, как же! Сено – оно колется. И в нос залезает. И в уши. А ещё в нём водятся какие-то насекомые. Если же к этому ещё добавить, что за соседней горой, находившейся в паре километров западнее леса, по другую сторону от моего стога, кто-то очень громко веселился, то станет понятно – заснуть мне не удалось. Поворочавшись в сене минут десять без всякого толку и удовольствия, я взлетела и приземлилась по другую стороны горы. Повеселюсь с деревенскими жителями, потом дорогу расспрошу и отправлюсь домой.

Да разве это деревня! Это настоящее столпотворение вавилонское! Столпотворение называлось «Милый друг» и судя по висящему у входа плану, простиралось оно далеко за границы Австрии, охватывая большую часть Европы, значительную часть Азии, а местами даже Австралию и Америку. Стоящий на входе вахтёр пояснил мне, что вход бесплатный, и поболтать можно с кем угодно, но сначала нужно выбрать себе псевдоним и маскарадный костюм или хотя бы маску. В качестве псевдонима я выбрала себе число «30», надела венецианскую маску, нарисованную для меня Лино, крылья уложила наподобие боа из перьев, длинную свою юбку укоротила сантиметров на сорок и вошла. И растерялась – меня окружила стая волков. Волки были самые разные – серые, морские, матёрые, седые, лесные, потрёпанные, новые и проч. Некоторые играючи порыкивали, некоторые молча сидели с высунутым языком, с которого на землю капала слюна, некоторые пытались подползти ко мне поближе, а один даже умудрился лизнуть мне щиколотку. Ощущения опасности при этом не было, и я некоторое время рассматривала их. Кое-что общее у них-таки нашлось. Средне-статистический волк имел глаза побитой собаки, росточком не дотягивал до 170 см и лет ему было под шестьдесят. Вызывали они только жалость. А никакого желания пообщаться не вызывали. И обойти их тоже не удавалось – тысячи и тысячи волков, от тоски и одиночества воющих на луну на всех языках и наречиях мира, занимали всё видимое пространство до самого горизонта. Оглядевшись по сторонам, я увидела на стене, рядом со входом, кнопку «Стереть» и нажала её.

Волки исчезли. Теперь стали видны менее многочисленные группы, затерявшиеся поначалу среди волчьей компании. Я бродила между ними, пытаясь хоть как-то всё это систематизировать. Например, Периклы, Архимеды и Платоны оказывались, как правило, школьными учителями из средней Европы. Викинги, шкиперы и Одины проживали, понятное дело, севернее, пили спирт, настоянный на сушёной рыбе, и приписывали к латинским буквам какие-то странные значки сверху. Колдовали, наверное. В Австралии образовалось очень милое медвежье сообщество – там были и гризли, и пещерные медведи, и белые, и бурые, и даже один малайский... Медведи все были огромные, под два метра ростом, добрые, необразованные и покрытые густой шерстью на всех видимых местах. Очень мило. Одному я даже улыбнулась – и немедлено убежала. Затащит такой переросший плюшевый мишка в свою берлогу – и не увижу я не только своего дома, но и Европы никогда в жизни. А у меня ещё дела есть. «Стереть». Хоть и жалко.

Александры Македонские, Прометеи и прочие Цезари оказывались при ближайшем рассмотрении продавцами в магазинах, банковскими кассирами и страховыми агентами. «Стереть».

Кто тут у нас остался? Теперь уже начали попадаться личности, не поддающиеся систематизации. Я улыбнулась Англичанину, и он немедленно заговорил. Но до выяснения того, как мне, собственно, попасть домой, дело у нас не дошло. Дошло оно только до «Саги о Форсайтах», одной из моих самых любимых книг. Обрадовавшись возможности пообщаться с образованным человеком, имеющим к тому же непосредственное отношение к Британской библиотеке, я немедленно забыла свои маловажные текущие проблемы и попыталась перейти к экзистенциальной – а именно, к выяснению чрезвычайно волнующего меня вопроса: какие шляпы носили профессора ботаники в Лондоне, в 1886 году, когда у Ирен был роман с Боссини? Она там в саду на лавочке сидит, милого друга поджидает, а мимо неё проходит «мужчина в шляпе профессора ботаники».

И нечего смеяться – никто не знает. Лет с пятнадцати – т.е. с тех самых пор, как я впервые прочла этот роман - пыталась я выяснить, что это за шляпа такая. Так и не выяснила. А с Англичаниным у нас до шляпы дело даже и не дошло – только до Голсуорси. Которого, как выяснилось, Англичанин не читал и собирался прочесть по выходе на пенсию. Желая ускорить этот процесс (чтения, а не выхода на пенсию), я выдала ему пару цитат, с тем, чтобы собеседник мой пришёл в восхищение, немедленно прочёл «Сагу» и объяснил бы мне всё про шляпу. Англичанин помолчал пару дней, а потом заявил, что вот за это за всё он Голсуорси и не любит. И предложил сменить тему. Я предпочла сменить собеседника.

Теперь мы болтали с Вертером из Вены. Ах, до чего же он был утончённый! «Фауста» цитировал по-немецки, «Кармину Бурану» декламировал на латыни, не путал Ницше с Платоном и, заказывая нам ужин, весело болтал с официантом по-итальянски. Служил он Понтием Пилатом и некоторое время я выслушивала надрывные рассуждения о том, какую душевную боль испытывает человек, умывающий руки – вода холодная, брызги летят во все стороны, полотенец не дают... А приходя с работы домой, бедный Пилат был принуждён к тому же ещё терпеть измывательства своей совершенно необразованной жены, запрещающей ему дома курить. Страдания этого давно уже немолодого Вертера мне быстро наскучили, и я потихоньку удалилась, оставив вместо себя на стуле рекламу какого-то нового средства от головной боли. Он ничего не заметил. Его я даже стирать не стала – пусть выговорится в пустоту, раз уж колодца нет поблизости...

За моей спиной кто-то заговорил по-русски, и я обернулась. Компания крепких бородатых русских мужиков обсуждала мои книги. Я даже не стала выяснять, как они меня узнали – народу русскому, как известно, пределы не поставлены. В смысле, хакеры всех стран – объединяйтесь! Поэтому я просто подошла и прислушалась. Компания разделилась на две основные группы – Группа борьбы за возвращение Лены Ребе на Родину (чтобы она Российскую нынешнюю жизнь описывала и в международный контекст её включала, поскольку лучше всё равно никто не сможет; в качестве места моего нового проживания предлагался широкий выбор спален участников дискуссии) и Общество оказания первой помощи Лене Ребе в её многострадальных зарубежных скитаниях (помощь заключалась в посылке за этот самый рубеж настоящего русского мужика – или нескольких - для оживления моей бессобытийной личной жизни). Первая сокращённо называлась БРР... , вторая – ООППС! Я уже собиралась идти дальше, как один из них оглянулся и увидел меня. Представившись Васей, он немедленно принялся излагать свои скорбные жизненные обстоятельства.

Родом Вася был из Поволжья, жил в небольшой деревушке, в которой всего-то было дворов тридцать, и являлся владельцем небольшого домика, козла, двух петухов, трёх кошек, одного хомяка и одного самогонного аппарата, которым, собственно, и зарабатывал себе и своей живности на хлеб насущный. За домом находился огород, а к нему примыкал участок Васиного соседа. Разделены участки были старым деревянным забором. С него-то всё и началось. Вернее, им оно закончилось, а началось - с коровы, которую сосед одним тёплым вечером в начале мая пригнал с выпаса домой.

Первая половина мая в России – время праздничное. Читай: запойное. Проснувшись поутру, Вася немедленно опохмелился. Профилактически. Чтобы голова не разболелась. Закусил солёным огурчиком. Опять выпил. Опять закусил. Потом выпил не закусывая. А потом уже стало смеркаться, и Вася вышел на крыльцо, подышать свежим воздухом. И увидел соседа, как раз загонявшего корову к себе во двор. Переполненный любовью ко всему человечеству, к своему лучшему другу, к его корове, к тёплому весеннему вечеру, Вася подошёл к забору - поприветствовать соседа. Вид добродушной коровьей морды внезапно наполнил Васю умилением и, перегнувшись через забор, он смачно поцеловал Милку в её шершавую щеку. Волна перегара ударила бедной Милке прямо в нос, и та от ужаса дёрнулась в сторону, въехав своей мощной задней частью прямо в забор. И сломав при этом две штакетины.

В этот трагический момент и закончилась многолетняя дружба Васи с хозяином коровы.

Через пару дней, протрезвившись, Вася потребовал, чтобы хозяин коровы починил забор. Тот заявил в ответ, что у коровы от пережитого на два дня пропало молоко и потерпевшим, таким образом, является он, а не Вася. А кроме того, посоветовал Васе пить поменьше. Наглое заявление.

К концу августа бывшие друзья так ни до чего и не договорились, история обсуждалась всеми жителями деревни во время регулярных вечерних потреблений продукции Васиного самогонного аппарата, достигнуть консенсуса не удавалось. Поскольку Вася со своим самогонным аппаратом и сосед с его коровой являлись производителями двух основных продуктов жизнеобеспечения в деревне, то ссориться ни с тем, ни с другим никому не хотелось. В первых числах сентября Вася, наконец, плюнул, починил забор и в расстроенных чувствах отправился в районный центр – за краской для забора и за сахаром для аппарата-кормильца. Заодно зашёл к своему бывшему однокласснику, работавшему на почте – пожаловаться на превратности судьбы. Тот, вспомнив, что в школе Вася считался большим интеллектуалом – всё читал какие-то книжки и даже дома имел их с десяток – посоветовал Васе не переживать, а лучше ознакомиться с последними достижениями прогресса. С интернетом. В котором находится огромное количество русских книжек, и все их можно читать. Впервые в жизни Вася уселся за компьютер. Бывший одноклассник привёл его в библиотеку Мошкова и пожелал всего наилучшего. Побродив между полками, Вася заметил какую-то странную книгу в отделе новых поступлений – вроде и по-русски написана, а название иностранное. Кроме того, животных он очень любит, а отдел мой у Мошкова называется «О кротах вообще и в частности» (тут следует пояснить, что аннотацию к своим русским текстам я писала в очень развесёлом настроении, так что она сильно отличалась от серьёзной немецкой). Вася начал читать. Когда пришло время закрывать почту, он уговорил приятеля оставить его у компьютера на ночь. К утру, прочтя всё мною написанное, Вася выложил 37 самогонно заработанных рублей за распечатку текстов и увеличил таким образом размер своей личной библиотеки на две книги с третью. Т.е. более, чем на 23%.

Вечерами он читал теперь немногочисленному населению деревни избранные места и развлекал публику. Гороскопы и рождественская история веселили всю честную компанию, теорему Ферма обсуждали только серьёзные мужчины, а в романтическом настроении публику тянуло на историю с Пели, которая комментировалась с привлечением собственного жизненного опыта... Рошель, впрочем, никому не нравился. Не наш человек. Одних галстуков сколько. Кокаин опять же. Пил бы себе, как все нормальные люди. Так нет, выделывается (честно говоря, Вася употребил более энергичное выражение). «Хотя если он твой брат, то уж извини», - опомнился вдруг мой собеседник и добавил назидательно - «Родственников не выбирают».

Подивившись народной мудрости – такой простой способ решения моей вечной проблемы с родной матушкой мне никогда в голову не приходил – я поблагодарила Васю и совсем было отправилась дальше, как он вдруг обратился ко мне с просьбой. Описать историю с коровой. Желание его было поддержано всеми жителями деревни. Которые могли, в случае необходимости, подписать соответствующее прошение и отправить мне его заказным письмом. При этом хозяин коровы исключением не являлся, а напротив того, заявлял, что если его Милка прославится, то молоко её будет продаваться ещё лучше, поскольку в наше время реклама – первое дело. А то могут ещё журналисты понаехать – непьющую Милку фотографировать – и на этом тоже можно будет заработать.

«Вот так и вырастает из простого русского крестьянина настоящий бизнесмен с европейским мышлением!» - добавил Вася с воодушевлением, и стало понятно, что с судьбой он пошёл на мировую. Теперь его интересовало совсем другое – он мечтал внести свою собственную частичку в безграничный и многогранный пазл мировой истории. И каким бы мелким этот его кусочек не оказался – но ведь и он добавляет к полноте общей картины...

Я мысленно перенесла историю с коровой на австрийскую землю и представила себе, как бы это могло выглядеть. Одних экспертов по коровам понадобился бы десяток. Эксперт-животновод (Австрийский крестьянский союз), эксперт-ветеринар (по специальности общая ветеринария, Задунайская ветеринарная академия), эсперт по психическим заболеваниям крупного рогатого скота (Венский университет, факультет животнолюбия) и пр. и пр. К ним добавились бы эксперты по строительству и окраске заборов, а также по амортизации старенькой «Лады», на которой Вася ездил в райцентр за краской. Технические эксперты выезжали бы на место происшествия с целью изучения забора и глубины колеи проселочной дороги, психологи от животноводства – с целью проведения с Милкой психологических тестов, позволяющих изучить изменения её поведения до, в процессе и после «окуривания» её самогонными парами. Потом затянулся бы длинный спор на тему о том, во что оценить психологические страдания бедной Милки. Года через три Васин адвокат сообразил бы, что поскольку забор был построен Васиным дедом, то и сам Вася понёс не только и даже не столько материальный, сколько психологический ущерб, поскольку забор на самом деле был не забор, а память о почившем в бозе дедушке... Ещё лет через пять началась бы дача свидетельских показаний. Что-нибудь в таком духе:

Судья, строго: «Каков, по Вашему мнению, был процент алкоголя у Васи в крови в момент происшествия?»

Свидетель, срыгнув в сторону и несколько раз громко икнув: «Поскольку дело происходило как раз после майских, и вся деревня пила без просыху, а вечер был ранний, и поужинать он наверняка ещё не успел, то разумно было бы предположить, что...»

После чего называлось бы «разумное» количество, которое я тут даже приводить не стану - в целях предохранения западного читателя от инфаркта на месте. Как известно, что немцу смерть – то русскому забава. Что же касается судебных издержек, то для их оплаты Васиному самогонному аппарату пришлось бы работать безостановочно как минимум 218 лет, прикинула я быстро в уме... Да-аа, из коровы мог бы выйти целый роман, только писать его мне не хотелось. По крайней мере, до полной и окончательной победы над Наполеоном.

Пообещав Васе подумать над его предложением, я попрощалась и отправилась на берег моря, обнаружившийся у меня за спиной, слева. На берег внезапно набежала огромная волна и я увидела Пели, стоящего на самом гребне. Он улыбнулся, приветственно помахал мне рукой и... и ничего не произошло. Лава обжигающая, извержение вулкана, взрыв сверхновой... – все они остались в той, другой жизни, и приближался другой Рош-ха-Шана, и другие яблоки вызревали на деревьях, и пчёлы заготавливали другой мёд... Задумчиво смотрела я, как волну отнесло от берега, и мой милый вечный Пели, оседлав её наподобие боевого скакуна, понёсся на ней то ли в Японию, то ли в Бразилию (с еоргафией у меня и вправду плоховато).

Из размышлений про молодое вино и старые мехи меня вывели звуки полузабытой, очень весёлой, ритмичной музыки, потом кто-то подхватил меня за талию и я с удивлением обнаружила, что ещё не совсем забыла, как танцуют. После всех этих лет! Под пальмами кружились смуглые леди сонетов в обнимку с горбоносыми красавцами, море куда-то исчезло и теперь видна была высокая крепостная стена, и источник неподалёку от неё, слева от выхода. На горизонте за стеной виднелась гора, на вершине которой было написано «40». Тоже псевдоним, наверное. Оставив своего партнёра, я подошла к источнику - напиться и немного отдышаться с непривычки. Давно не танцевала. Вода была солоноватая, немного газированная и замечательно холодная. Вкусно! Напоминала она воду из источника Боржоми, на Северном Кавказе - я пила её там однажды в детстве. Утолив жажду, я уселась на песок рядом с источником и закрыла глаза – музыку послушать. Она как раз начала меняться - к танцевальной мелодии примешался какой-то длинный тягучий звук, постепенно набирающий силу, заглушающий веселье и заполнивший, наконец, всё пространство. Шофар! Так это луна меня в Иерихон привела! Бежать, бежать, пока стены не рухнули! Накинув на себя сброшенный кем-то в танцевальном угаре черный шёлковый плащ – чтобы лишнего внимания не привлекать – я бросилась к выходу. Успела.

Стены рухнули. Осталась прекрасная плодородная долина с пальмами, розовыми кустами, множеством диких цветов и развалинами какой-то квадратной башни. Слава Богу, источник не засыпало! Вода его искрилась в лучах загорающейся уже зари, и цветы благоухали, и шофар не умолкал, и стало понятно, что идти следует просто на его звук – так и попадёшь домой. Наполнив найденную у источника бутылку из-под вишнёвого сока водой и положив её в неизвестно откуда взявшийся небольшой рюкзачок, висевший теперь у меня на плече, я пошла на звук шофара.

Солнце уже припекало во всю, но тонкий шёлк плаща приятно холодил, а вода вообще оказалась волшебной, так что с каждым шагом силы мои только прибывали, а потом ещё и дорога ожила и теперь сама несла меня вперёд, к горе. У самого подножья горы она вдруг приостановила свой бег и свернула направо, где из кроны бальзаминового дерева раздавалась музыка - кто-то играл блюз. В паре метров от дерева дорога остановилась. Я тоже. На мощной разлапистой нижней ветке дерева сидел музыкант и играл на гармошке. Он взглянул на меня и, улыбнувшись, заговорил. Слов я поначалу не разбирала, но это было и неважно. Я и так знала, кто он такой. Семейство пелирошей, род плюшевых, вымерли примерно в одно время с саблезубыми тиграми. По непроверенным данным последний живущий представитель рода был замечен недавно скитающимся в одиночестве в окрестностях то ли Турина, то ли Брюсселя.

В своём чёрном плаще, венецианской маске и с рюкзаком на плече, из которого торчало горлышко пластмассовой бутылки, я застыла, безмолвно и стараясь не дышать, чтобы не спугнуть видение.

Волосы тёмные, с проседью, как у Рошеля. Борода рыжая, тоже с проседью, как у Пели. Нос с горбинкой. Сам – большой, как Пели, и улыбка такая же солнечная. Говорит по-итальянски, как и положено Зевсу. А речь красивая, как у Рошеля. Ещё и музыкальная к тому же – или это он поёт? Энергия такая же, как у Пели когда-то – и лава, и излучение, и взрыв... Всё на месте. Ещё немного на плюшевого мишку похож – на очень большого плюшевого мишку, какие только в Австралии водятся. Из кармана расстёгнутой на груди рубашки торчит огромный свежий гриб и пахнет осенним лесом. Блюз играет тот самый, который Саша так любил когда-то. Не бывает. Это сон. Мечта. Видение.

Видение сорвало с ветки большое спелое яблоко и протянуло его мне. Плащ мой внезапно заалел. Бросив яблоко в рюкзак, я послала видению воздушный поцелуй, и вскочив на дорогу, которая опять пришла в движение, полетела вместе с ней на звук шофара, изменившего теперь тон с размеренного, предупреждающего на более строгий, призывный, больше похожий барабанную дробь. Спеши. Время пришло. Опаздывать не следует.

Я и не опоздала. Мёд ещё стоял на столе и, окунув в него очень кстати подаренное мне яблоко, я откусила кусочек. Рыба. Виноград. Красное вино. Свечи. Смех. Звуки шофара.

Рош ха-Шана!


Глава 6. Рош ха-Шана
Шана Това!

Рош ха-Шана – интересный праздник. Это, собственно, просто новый год в еврейской традиции. А поскольку в этой самой традиции ничего простого не бывает, то к нему в пару имеется Йом Киппур, наступающий на десять дней позже. В который и приходят к человеку заслуженные пряники. Или кнуты. Кто что заслужил. Вот так и выходит, что Рош ха-Шана знаменует собой не начало нового счастливого года, а начало десятидневного покаяния, оканчивающегося строгим 25часовым постом, во время которого уже даже и умываться-то не положено. По окончании же поста Господь-Бог и раздаёт заслуженное.

Впервые обо всём этом я узнала от Бена, в августе 1999 года, когда у меня возникли проблемы с «Кадишем». Но ведь самые важные события моей жизни происходили именно в этот период, сообразила я вдруг, вне всякой зависимости от моей образованности по части еврейской религии. Пробежим мысленно последние, скажем, лет пятнадцать моей жизни, задерживаясь на событиях, происходивших примерно в конце сентября. В список попали и киевская конференция, знаменующая начало моей международной научной карьеры, и итальянская, знаменующая её вершину и одновременно её конец, и завершение «Кадиша», и развод с ХХХ, и озарение, превратившее меня в изобретательницу... Вот это да!

А из памяти всплыл вдруг на поверхность сентябрь 1979, и моя первая в жизни тяжёлая операция, и тот многими уже описанный туннель, на одном конце которого находится свет, а на другом – твоя жизнь. Только у меня и тут всё было не как у людей. Я находилась не в самом туннеле, а сверху, на конце огромного маятника, другой конец которого уходил куда-то вверх. Крыши у туннеля не было, и видно было, как шумная пёстрая жизнь утекала потихоньку в какую-то тьму, которая постепенно серела, светлела и оканчивалась совсем уже нестерпимо ярким светом в конце, так что приходилось зажмуриваться. Волны боли раскачивали мятник и размахи его становились всё шире и шире, вместе с усиливающейся болью: право-лево, лево-право, жизнь-свет, свет-жизнь... Казалось, мне позволено было сделать свой собственный выбор – Право? Лево? Жизнь? Свет? С мыслью: «Да неужели же я так и умру на этом операционном столе?!» - я потеряла тогда сознание. Рош ха-Шана разный бывает.

Интересно, каким этот окажется.

Ладно, покаемся пока.

В чём бы вот только? Не знаю я, Господи. Чисты мои помыслы, и прозрачны воды души моей, и ведомы тебе до самой последней капельки! Помоги. Подскажи.

Если Он и подсказал, то я не поняла. И решила поспать. Идеально было бы просто заснуть на десять дней, а проснувшись – услышать приговор.

Поспать мне не удалось.

Разверзлись хляби небесные и окатили меня шквалом разнообразнейших событий. Для начала позвонила журналистка из местной газеты и сказала, что собирается писать статью про меня и мою книгу, для чего хотела бы взять у меня интервью. Мы назначили встречу.

Потом министерство труда забеспокоилось вдруг о моём тяжелом психическом состоянии – одинокая дама, с ребёнком, без работы – и послало меня на какие-то курсы, где психологи, педагоги и социальные работники должны были учить меня писать резюме и правильно вести разговоры при устройстве на работу. Было нас в группе человек пятнадцать милых одиноких женщин и один генеральный директор in spe (расскажу при случае). Вставать теперь приходилось в половине седьмого утра, чтобы не опоздать к началу занятий. Первые пару дней я заполняла бесконечные анкеты и играла в дурацкие игры, что, по мнению психологов, должно было научить меня коммуницировать с незнакомыми людьми. Да умею я, право слово! Но потом дело пошло веселее, и было много полезного, а во время медитации на тему «Какой я вижу себя через пять лет?» произошло нечто очень интересное. Перед мысленным моим взором возникла неожиданно очень реалистическая картина.

Я сидела в саду, в белом кресле, откинувшись на спинку, правая рука моя свободно свисала почти до самой земли, а левая лежала на подлокотнике кресла. Передо мной вдали виднелось море или большое озеро, справа от кресла располагался небольшой столик, на котором стояла высокая изящная цилиндрическая ваза толстого прозрачного стекла с тремя жёлто-оранжевыми осенними хризантемами и лежали две стопки моих книг. Одну, повыше, составляли книги с бледной бежевой обложкой, а во второй, небольшой – всего три или четыре экземпляра – лежали книги с обложкой потемнее, кажется, зеленой. Из дома у меня за спиной доносились звуки рояля. Потом музыка прекратилась, я услышала звук распахнутой двери и оглянулась. Из дома вышел мой плюшевый Пелирош, подошёл сзади к моему креслу, наклонился, и, положив руки мне на плечи, поцеловал меня в шею...

В этот момент преподавательница, Александра, велела всем возвращаться в класс, и видение пропало. Не могла она подождать ещё немножко!

Занятия проходили неподалеку от Сашиного кладбища, и я проезжала теперь мимо него дважды в день – утром и вечером. Решив, что это – какой-то знак – я зашла к нему и всё ему рассказала. Он засмеялся и посоветовал мне обратить внимание на имя преподавательницы. Ах, ну да – по-русски она была бы Саша!

Потом пришло письмо от Пелироша – по-итальянски. Валентина помогла мне его прочесть. Он писал о себе, и том, чем он занимается, и о чём мечтает... Всё было так правильно и так невозможно, что я не решалась ответить, а просто читала и перечитывала письмо. Через день он написал снова – уже по-английски. Я как раз собралась ему ответить, но оказалось, что завтра состоится чтение из моей книги, и нужно было выбрать подходящий отрывок, и рассказать немного о том и о сём, а потом были апплодисменты, и кто-то смеялся до слёз, и кто-то покупал книгу, и я давала автографы. Стол был украшен зелёными листьями, грецкими орехами и горящими свечами, из-за которых чуть было ни случился пожар – но не случился, пламя быстро потушили. А на следующий день пламени уже никто не тушил – фейерверк! Грохотала каконада ракет, и разноцветные огни освещали Рёмерберг, и мост через Дунай, и падали в воду, превращая её в ожившую радугу, и было шумно и весело. Мне так и не удалось установить причину разыгравшегося веселья, и я решила, что мой родной Линц просто радовался со мной вместе. Хотя с другой стороны, всё-таки новый год... Посмотрев в висевший на стене каледарь, я обнаружила, что первые шесть дней из десяти покаянных уже прошли.

На следующий день я написала Пелирошу и отправилась в фитнесс-центр, чтобы дать выход переполнявшей меня энергии. А оттуда помчалась давать своё первое в жизни интервью.

На самом-то деле оно не первое – по крайней мере, ещё два немедленно пришли мне в голову. Одно, пару лет назад, в Линце, в парке около Нового собора, на тему о том, что для школьников важнее – музыка или физика. Я была за музыку и минут десять объясняла, почему именно. Другое интервью происходило в Лиссабоне, весной 1991 года, на проспекте Либертада, посреди его пышной зелени и в окружении огромного количества памятников - в Лиссабоне их так много, что места не хватает, и поэтому иногда их ставят по два к ряду. Тема интервью была следующая: Что вы думаете про футбол? Поскольку про футбол я вообще не думаю, то при обычных условиях интервью заняло бы секунд пять. Но условия были необычные.

Это была моя первая поездка за границу в послеперестроечные времена, прилетела я в Лиссабон на какую-то конференцию, вышла из самолёта со своим рюкзаком – и немедленно заблудилась в переходах большого незнакомого аэропорта. Подойдя в полицейскому, я спросила его, где тут выход. Он поинтересовался, есть ли у меня ещё багаж и узнав, что нет, сделал широкий жест рукой в сторону какой-то двери и сказал: «Portugal is waiting for you!» Что и определило мое прекрасное настроение на все две недели пребывания в Португалии.

А кроме того, внешность моего интересующегося футболом собеседника заслуживала совершенно особенного внимания. Это был юноша лет двадцати, почти мальчик ещё, с густыми иссиня-чёрными волосами и такими яркими изумрудно-зелёными глазами, каких я ни до, ни после того в жизни больше не видела. Профиль и загар, понятное дело, тоже присутствовали.

По-видимому, и моя внешность очень аппелировала к каким-то его внутренним запросам, поскольку увидев меня (я прогуливалась по бульвару в перерыве между докладами), он что-то крикнул и, озаряя Либертаду фейерверком своих фантастически зелёных глаз, бросился ко мне со всех ног, с вытянутой вперёд правой рукой, в которой держал довольно большой длинный микрофон. Не разглядев поначалу, что именно он держит в руке, я остановилась и, с интересом поджидая его, предалась игривым мыслям. Неужели прямо так, в центре большого европейского города, при ярком солнечном свете... Так что вопрос про футбол меня даже несколько разочаровал. Когда же выяснилось, что с футболом у нас ничего не выходит, мы заговорили про Россию, и про перестройку, и про меня, и про него, и так и говорили без умолку, пока мне не пришло время возвращаться в университет. Он проводил меня до аудитории, пожелал мне всего-всего-всего-всего-всего самого лучшего и ушёл. Вышло ли что-нибудь из того интервью, я так никогда и не узнала.

Сегодня же я отправлялась на своё первое в жизни настоящее интервью – темой его являлась моя собственная персона.

Для начала я, конечно, заблудилась. Эй, в зале, попрошу не смеяться! Я и сама знаю, что от моего дома до редакции всего метров пятьсот - сначала по прямой до Променаде, а затем – по Променаде налево, тоже по прямой. А направо свернуть не пробовали? То-то же. Там банк стоит – величественное такое здание, и что-то на нём крупными буквами написано. Если не приглядываться – от редакции не отличить. А я и не приглядывалась. Я волновалась.

В банк я заходить не стала, а зашла в находящееся тут же Бюро путешествий – естественное место для заплутавшего в пути путешественника. Получив точные разъяснения (из двери налево, метров сто, никуда не сворачивая), я подошла к зданию редакции и обратилась к портье. Ещё раз получив точные указания – на сей раз путешествие происходило по зданию – я попыталась максимально точно их исполнить и оказалась в какой-то странной комнате, разделённой на отсеки, в которых находился огромный пустой стол с одиноко стоявшей на нём пепельницей, несколько стульев, две пустые полки и дверь в туалет, почему-то мужской. Ни одной живой души там не было. Обещанной мне лестницы, по которой можно было бы подняться на второй этаж к ожидающей меня журналистке, - тоже. Я снова вышла на улицу.

К чему нам лишние подробности? Журналистку я нашла, с посторонней помощью. Ну и что? Я тоже кое-что умею, что другим не под силу.

Журналистку звали Барбара и была она совершенно замечательная – огромные прекрасные глаза, длинные волосы и чуть что –смеётся. Так мы с ней вместе и просмеялись минут сорок. По-моему, под конец она уже полностью прониклась моей идеей ничего не планировать, но тем не менее пожелала мне доехать до Франкфурта. Я её поблагодарила и ответила, что если я до него и не доеду, то со мной наверняка случится что-нибудь ещё более интересное. Опять рассмеявшись, она проводила меня до лестницы – с тем, чтобы по крайней мере из здания я всё-таки вышла без лишних приключений.

Интересно, что она про меня напишет?

По дороге домой я зашла в магазин – холодильник уже два дня как опустел – и что-то купила. Мне, положим, не до еды, но ребёнку-то расти нужно!

Проходя по Хофгассе, я встретила Герхарда, с которым познакомилась несколько месяцев назад, решив поучаствовать в деятельности инициативной группы по улучшению качества жизни в самой прекрасной части Линца – Альтштадте. Группа называлась «Новый Альтштадт», и Герхард был членом правления. А тот самый Зиги, который очень правильно заснул в одну декабрьскую субботу и таким образом дал мне возможность по-настоящему понять великую мудрость – человек предполагает, а Бог располагает – был председателем. Так что с ним я тогда тоже познакомилась.

Герхард спросил, как мои дела, я радостно заявила, что дела мои прекрасны и обрисовала их во всех деталях и подробностях. Оказалось, что у него имеется какой-то зал, в котором регулярно устраиваются литературные чтения. И почему бы нам там не устроить чтение из моей новой книги? Я обещала позвонить ему на будущей неделе.

Дома меня ожидало несколько писем – настоящих и электронных.

В двух настоящих сообщалось, что ценные бумаги, в которые превратилась лет пять назад моя московская квартира, наконец-то опять пошли вверх. Впервые за последние два года. Но поскольку где-то с середины лета у меня начались проблемы с таблицей умножения, то перевести в цифры слова про дивиденды, доли и прочее мне не удалось. Неважно. Главное – всё в порядке.

В третьем мой адвокат писал мне, что подготовил очередное письмо в суд, и прислал мне его для ознакомления. Show must go. А адвокат мой – настоящее сокровище. Пусть себе зарабатывает.

Электронная почта была гораздо интереснее. Один венский журнал хотел мою первую первую книгу, что-нибудь из второй и почему-то моих фотографий. Диа писала про своих новых лошадей и советовала заглянуть на веб-страницу их конного полка, где безусловно найдётся много интересного. Ещё она она жаловалась на одного молодого и очень нетерпеливого прапорщика, который никак не мог найти контакт с юным горячим скакуном – тоже не отличавшимся терпеливостью, надо полагать. А в свободное время перечитывала Шекспира по-английски, собираясь на будущей неделе на представление «Ромео и Джульеты» в венском английском театре. В промежутках же между Шекспиром и лошадями приходилось ещё выбивать деньги из магистрата на починку тротуара перед домом. А в промежутках между промежутками – ещё и работать. Весёлая Вена!

Ещё пришло письмо от Пелироша. Он писал, что хочет приехать в Линц и спрашивал, не против ли я... И читатели мои тоже не умолкали – ну почему они шлют мне письма, вместо того, чтобы просто у Мошкова комментарии оставлять! Не могу я на них на все ответить, честное пионерское!

Сунув большой пакет с продуктами в холодильник, я принялась отвечать на самые интересные письма. Потом пришёл домой Петька, вытащил из холодильника неизвестно как оказавшиеся там зубную пасту и пакетик с новыми колготками, и начал учить меня жизни. Т.е. составил список моих преступлений против материнского долга и нормального человеческого существования. В список попали и забытая уже почти таблица умножения, и зубная паста с колготками, и ставшие привычными поиски постоянно теряющегося теперь ключа от квартиры, и новые жёлтые мешки для мусора. «Ну чем тебе старые не нравились, чёрные?» - вопрошал Петька сердито. Чем, чем... Тем и не нравились, что чёрные. А эти жёлтенькие, весёленькие. Ну и что, что выбрасывать? А пока не выбросили – они глаз радуют. Кто ж знал, что они так легко рвутся...

Заключил он словами о том, что если события будут развиваться такими темпами, то к концу года меня без поводыря и на улицу-то выпускать нельзя будет.

Он прав, конечно. Только лучше летать под присмотром, чем ползать самостоятельно. Кроме того, если уж мне крылья выдали, то без ведущего я тоже не останусь, решила я и вернулась к компьютеру.

Писать спокойно не удавалось. Телефон звонил безумолчно. Основную тему перезвона составляло решение вопроса о том, должна ли я ехать вместе Гердой и Андреасом на австрийскую конференцию о роли религии в современном обществе или вместе с Рут на международную книжную ярмарку во Франкфурте. Оба события происходили одновременно. И оба меня очень интересовали.

Ещё звонили друзья, желали мне всего самого наилучшего и советовали разное. Без ХХХ тоже не обошлось – ну, это как всегда.

А под конец позвонила секретарша с моей бывшей работы и принялась расспрашивать про какую-то книгу о холодной прокатке стали, которую я будто бы когда-то у кого-то брала. Я честно ответила, что не имею ни малейшего представления о том, что такое холодная прокатка. Секретарша испуганно охнула. Поразмыслив секунду-другую, я добавила, что если какая-то книга была, то осталась она в шкафу, моём бывшем офисе. Поскольку ничего из той, старой жизни я с собой в эту, новую не взяла. Секретарша растерянно попрощалась и повесила трубку.

Кто это ей разрешил меня среди ночи дурацкими вопросами беспокоить? Я взглянула на часы. Ночь давно кончилась, да и утро тоже. К полудню дело шло.

Оставалось только быстро перекусить, ещё быстрее принять душ и отправляться в Германию.

Холодильник опять зиял пустотой. Ну и ладно, больше времени на душ останется. В душе не было воды. Если в душе нет воды – значит... нужно-таки прочесть магистратское объявление, висящее уже с неделю на доске объявлений в подъезде. Ага, ремонтные работы до 17:00.

Пора.

Труба зовёт.

В домашних тапочках, голодная и неумытая, я схватила рюкзак и выбежала на зов трубы. Трубач сидел на передней лошади, четвёрка лошадей была запряжена в небольшую повозку, в которую я немедленно вскочила, ещё дюжина всадников нетерпеливо гарцевала у меня за спиной. Сильно пахло навозом. Ох, выгонят меня когда-нибудь соседи отсюда! Пара верблюдов – ещё куда не шло, но лошадей многовато... Поскакали, пока не поздно! Мои одетые в плетёные сандалии и какие-то кожаные юбчонки сопровождающие взревели стройным хором «O sole mio...» в ритме военного марша, копыта застучали по мостовой, лёгкие металлические доспехи звякали в такт пению, и вот неслась уже наша кавалькада галопом по Зандгассе...

Во Франкфурт.

Йом Киппур встречать.


Глава 7. Йом Киппур
Это были, конечно, древние римляне. Наверное, из Рёмерберга вылезли. Есть в ней внизу такая таинственная дверь, с почти насквозь проржавевшими засовами и огромным висящим замком, тоже ржавым. Давно хотела выяснить, что там такое за этим замком происходит. Даже бутылочку с уксусной кислотой однажды взяла и на замок покапала – вдруг проест его, и он свалится? Не свалился. Азотная нужна. Да не достать.

Итак, римляне. Тележка неудобная – рессор ещё не изобрели и даже изобретатель их ещё не родился. Не поспишь. Так что мы просто пели всю дорогу по-итальянски и по-русски, и солнце светило, и Пелирош улыбался мне с фотографии, держа в руках свой огромный гриб – 680 граммов! - найденный им неподалеку от его туринской берлоги. Путь был неблизким, и к ночи мы добрались только до Ульма, где в римском подворье нас ожидала Рут. Там и заночевали.

Позавтракав почему-то римским кебабом, мы отправились дальше – мы с Рут в автомобиле, а воины сопровождения – на лошадях. Лошади уже подустали. Похолодало. Римские носы посинели, и петь они тоже перестали. Север. Далеко забрались. Была уже ночь, когда мы въехали во Франкфурт. Остановились у форума. Отметились. Получили какие-то карточки с написанными на них нашими именами и стопу бумаг с информацией о ярмарке. Рут попрощалась и уехала ночевать к друзьям. Я осталась стоять у входа в форум, дрожа от холода в своих домашних тапочках. Римляне мои тоже спешились и тоже дрожали. Все молчали. Будто ждали чего-то.

Откуда-то слева раздался мощный топот копыт и на площадь перед форумом влетел конный отряд рыцарей в полном вооружении, рогатых железных шлемах и меховых плащах. Римляне ожили, хором крикнули «Ciao, belissima!» и вскочили на коней, у которых вдруг выросли крылья. Конная стая поднялась в небо и полетела на юг. Да и пора уже. Октябрь на дворе.

Рыцари подъехали ко мне, и я с любопытством разглядывала их. Нибелунги, конечно. К примеру, тот, в серебряном шлеме – это Зигфрид, ещё драконья кровь не высохла и узда конская драгоценными каменьями сверкает. А тот маленький, сзади – это Альбрихт, и сундук с сокровищами к седлу приторочен. Сидящий на чёрном коне, в чёрном вооружении без единого украшения, с огромным мечом у пояса и двухметровым копьём в руке – это, конечно же, мрачный Хаген. Наблюдает. Присматривается. Я тоже присматриваюсь.

Пока я присматривалась, один из нибелунгов набросил мне на плечи лёгкий плащ с меховой подпушкой. Металлические застёжки его застегнулись сами собой на груди и на рукавах, и я сразу согрелась. Не церемонясь, он схватил плащ за капюшон, поднял его со мной вместе в воздух, и бросил меня на круп своего огромного коня, поперёк, так что теперь руки мои и голова шлёпали по левому боку коня, а ноги – по правому.

Нибелунг издал громкий гортанный звук, резко дёрнул поводья, и конь его перешёл на рысь. И все другие тоже перешли. Утоптанная лесная аллея, покрытая плотным слоем опавших листьев, немного пружинила, равномерная конская рысь и мягкий топот копыт напоминали несколько приглушённый стук колёс в поезде, и я заснула. Проснулась я от тряски – отряд свернул налево, на узкую каменистую тропинку, и трясло теперь немыслимо. Пошевелив в воздухе пальцами ног, я обнаружила, что потеряла свои тапочки. Ну и ладно, всё равно они здесь неуместны. «А что тут вообще уместно?» - подумала я и попыталась было приподнять голову, чтобы оглядеться. За что немедленно получила очень даже ощутимый шлепок по мягкому месту – рукой, одетой в желёзную перчатку. Ладно, будем тихо лежать.

Отряд выехал, по-видимому, на небольшую полянку (каменистая тропинка сменилась на пожухлую траву и деревья немного отступили) и остановился. Кто-то стащил меня с коня за ноги и поставил на деревянные ступеньки. Ну теперь-то уж наверняка можно оглядеться! Я огляделась.

Я стояла на крыльце небольшого домика, на котором было написано «Хижина дедушки Зиги», а две юные валькирии как раз заводили свои мотоциклы в находящийся слева от дома гараж. Нибелунги отсалютовали и растаяли в воздухе. «Почему «дедушка»? Ведь его же молодым убили!» - размышляла я, пока хозяйки закрывали гараж и открывали входную дверь. Мы вошли в дом.

Ага. Понятно, почему дедушка – потому что это не тот Зиги. Стоило из Австрии уезжать... Впрочем, не моё дело. Моё дело теперь - спать. Немедленно. Часов десять как минимум. Одна из хозяек проводила меня в спальню, находившуюся на втором этаже.

Я застыла как вкопанная посреди комнаты, усталость моя куда-то исчезла, сна - ни в одном глазу. Комната была просторная, почти без мебели – только кровать, лампа и небольшой комод с висящим над ним элегантным зеркалом. Кажется, ещё шкаф был. Два окна с опущенными уже жалюзями. А на пустой белой стене передо мной висела картина. Абстрактная. Поэтому описать, что именно было на ней нарисовано, я даже и не берусь. Был холст (или шёлк?), были краски, были пятна, были линии... – и было ощущение движения, счастья, нового прекрасного мира и озарённого горячим радостным солнечным светом окна в ту, другую, мою собственную, настоящую жизнь...

Онемев от восхищения, обернулась я к моей валькирии и вопросительно взглянула на неё. Та засмеялась и пояснила, что картина нарисована её мамой и что есть ещё другие, и что каталог тоже можно посмотреть. Вытащив из упавшего на пол рюкзака фотографию Пелироша, завёрнутую в алый шёлк моего плаща – чтобы ни на секунду с ним не расставаться – я спустилась вниз. Каталог смотреть.

Так я её и нашла, свою художницу. Вот кто будет мой «Шавуот» рисовать. Сначала-то я сама хотела, и знала уже точно, как он должен выглядеть – бумага или шёлк, акварель и тушь и несколько лёгких мазков маслом или акрилом, дать намёк на объёмность поверхности. А линии и контуры – абстрактные, но вызывающие при этом очень точное и живое ощущение реального события или предмета... Картины стояли у меня перед глазами, но все попытки перенести образы на бумагу оказались совершенно неудовлетворительными. Знакомый художник тоже не смог помочь. А теперь оказывалось, что где-то в Бонне живет некая Хайди, которая именно так и рисует. Валькирия позвонила маме, и та сказала, что идея ей нравится и что я должна просто прислать ей немецкий текст «Шавуота». Получит к рождеству. Не зря я во Франкфурт приехала. И в Бонн тоже поеду – правда не к Мани, а к Хайди. Но и к нему зайду. Просто поклониться.

А потом было уже утро, я села в метро и поехала на ярмарку. Нибелунгова аллея – прямая как стрела, и заблудиться там негде, но дорогу спросить никогда не помешает. Милый такой мужчина, с трубкой. У него и спросим. Моисей. Из Берлина. Издатель. Улыбки. Визитные карточки. План текущих публикаций. Приглашение. Улыбки. Прощание. До встречи в Берлине. Мне выходить.

Центр переводчиков. Второй этаж. Рут ещё нет. Вы не знаете кого-нибудь, кто говорит по-русски? Я говорю. Улыбка. Как вас зовут? Разглядываю собеседника. Седой крепкий старик лет восьмидесяти. Европеец. Хламида. Цепочки на груди. Босой. Визитки. Что-то пишет на моей. Читаю его. Нумеролог. Из Индии. Улыбается. Спрашивает девичью фамилию. Я пишу. Он вычисляет. Смеётся. Рассказывает мне про меня.

Девичья моя фамилия сообщает всему просвещённому в нумерологии человечеству, что у меня включены одновременно и газ, и тормоз. А псевдоним, являющийся просто переводом её на немецкий язык – что теперь все тормоза сняты и остался только газ. Заявляет, что жизнь моя проходит под знаком Будды, который лично руководит всей моей жизнью вообще и любыми самыми малыми её событиями и движениями в частности. За ниточки дёргает. А я это и так знаю. Хохочем. Ещё говорит, что машину мне водить ни в коем случае нельзя – или потеряюсь, или в кого-нибудь въеду. (Тоже знаю. Потому и не вожу.) А я ему живая нужна. Поскольку должна буду переводить его вторую книгу с английского на русский. Конечно, буду. Как же тут откажешься, если Будда лично ниточками забавляется! Сопровождающий моего собеседника – издатель, необычайно корректный молодой индус в элегантном костюме-тройке, показывает первую книгу в плоской резной деревянной коробке. Это не книга. Это – мечта. Бумага, шрифт, обложка, иллюстрации, дерево, резьба... – произведение искусства! Поцелуй в щёку. Фотография на память. Ещё поцелуй. Разлетелись.

Рут. Чтение из «Шавуота». Хохот в публике. Комментарии. Блицы камер. Разговоры. Книжный магазин в Страсбурге. Заказ. Визитные карточки. Улыбки. Планы. Центр авторов и переводчиков в Швеции. Стипендии. Анкеты. Информация. Визитные карточки. Улыбки. Планы. Рукопожатия. До скорой встречи – где-нибудь там, на перекрёстках Европы...

А почему только Европы? Америка – тоже неплохое место. И народу много. И по-русски читают. И даже публикуют. А почему по-русски? Я сам в России родился. Зачем же мы по-немецки разговариваем? Смех. Далее – по-русски. Нью-Йорк. Издатель. Пришлите ваших текстов. Пришлю, конечно. Берёт интервью для какой-то газеты про европейскую еврейскую литературу. Он берёт, я даю. Очень милый. Дарит изданную им книгу. Стихи двенадцатилетней девочки. Flight! The feeling of freedom finally taking off the cuffs, that limits your mind from seeing the truth behind it all… Сестра моя младшая! Дарственная надпись. «На память о случайности, которой как таковой не бывает»... Визитка. Планы. Прощание. До встречи на будущей неделе. В интернете. В мире. Во вселенной. У Яхве за пазухой.

Теперь Битов. Похож на памятник самому себе. Говорят, тяжело болен. Чтение. Гений. Ещё больше стал. Что-то о Грузии. Покупаю книгу. Бархатная музыка языка ласкает слух, кожу, тело, душу... Даже про Пелироша на минутку забыла. Приём. Звон бокалов. Разговоры. Бутерброды. Журналисты. Улыбки. Визитки. Планы. Рецензии. И русские тексты тоже пришлите. А как у Вас с личной жизнью? Она у меня есть. Жаль. Если она у Вас кончится – только свистните. Обещаю свистнуть. Смех. Прощание. Поцелуй. Настоящий. «Ах, мой милый Пелирош, Пелирош, Пелирош...», - запел вдруг по-немецки андерсоновский музыкальный горшочек. Где ты?! Не оставляй меня одну так надолго!

Бежать!!

Убежала. Отдышалась. Огляделась.

Издатель. Из Австрии. Почему бы и нет. Волк. Предпочитает интенсивную работу с автором. Чтения организует. С ног до головы оглядывает. Потом с головы до ног. Волк. Как бы это повежливее?.. Зыкина помогла. Она начала так яростно вопрошать золотую рожь, про что именно та поёт, что все разговоры в окрестности метров пятидесяти сделались невозможными. Улыбки. Визитки. Планы. До встречи в Австрии.

Кто следующий?

Следующим оказался Попов. Валерий. Появившийся на моём пути в окружении собственного гарема и маленькой толпы марсиан. До чего же милый дядька! Поцеловались. Обнялись. Сфотографировались. Адресами обменялись. Договорились в Вене выпить вместе. Обнялись. Поцеловались. Попрощались. Куда меня теперь метнёт – ох, и широка же страна моя родная!

Широка страна моя родная... взвыл было с детства знакомый бас и был немедленно прихлопнут тяжёлой дверью – Король Критиков немецкой литературы (далее - КаКа) мог позволить себе даже здесь отдельное помещение. Зал был полон. Человек триста сидели в креслах в предвкушении КаКи, оставшиеся без кресла подпирали стены, а те, кому и у стены места не досталось– расположились прямо на полу, в проходе между рядами. И я среди них. КаКа должен был давать интервью.

Час пробил, но журналист не появился. КаКа предложил не ждать журналиста и принялся интервьюировать себя сам. Основной темой интервью была личность КаКи, которая ему лично очень нравилась. Другой, гораздо менее важной темой, являлась изданная недавно КаКой антология немецкой литературы, содержащая любимые им произведения любимых им авторов. Когда журналист, наконец, появился и стал было объяснять, что сидевшая на входе русская дама не понимала по-немецки и не хотела его пропустить, его никто не слушал. Гениальный КаКа делал с аудиторией, что хотел. Когда он что-то рассказывал – все замирали в безмолвном напряжённом внимании; когда он шутил – зал взрывался хохотом и звуковая волна, казалось, вот-вот выбьет дверь и разнесётся ураганом по всей ярмарке; когда он спорил с невидимым собеседником (журналист, понятное дело, не в счёт) – присутствующие бессознательно съёживались. Просто так. На всякий случай.

О чём он собственно говорил? О том, что о вкусах не спорят – и спорил о них, естественно. Ещё о существующей будто бы русской пословице, гласящей, что нельзя переспать со всеми красивыми женщинами, но стремиться к этому надо. Да-аа, с его внешностью даже одна немедленно превращалась в проблему. Разве что глаза закрыть. С закрытыми глазами он соблазнил бы любую и всех сразу – просто своим волшебным голосом, как кто-то когда-то кого-то дудочкой. Интересно, попала ли эта история в антологию?..

Дудочка умолкла, и я открыла глаза. И оказалась стоящей прямо перед КаКой, с моим прижатым к груди «Кадишем». От ужаса глаза закрылись сами собой, а дрожащий голос продолжал ещё по инерции спрашивать КаКу, не хочет ли он прочитать мою книгу. КаКа ответил, что книг он давно не читает. Слава тебе Господи! Спасибо тебе, КаКа! Прижимая к груди своего спасённого от страшной смерти первенца, я вылетела из зала.

И немедленно попала в объятия Витечки. Перепрыгнув на ходу из электрички Москва-Петушки в поезд Москва-Франкфурт, он подзаправился горячительным на местном вокзале и энергично рассуждал теперь о новом явлении в русской литературе – так называемой женской литературе. Не признающие существования таковой её главные представительницы – Толстая, Улицкая и Петрушевская - дискуссию игнорировали, поэтому распинался он в одиночестве. Перед единственным слушателем. Тот задумчиво наблюдал за попытками Витечки удержать микрофон в стоячем состоянии, а когда тот всё-таки упал – поднял его и отставил подальше. Переводчица успела за это время хлебнуть горячего кофе и пару раз глубоко вздохнуть.

Основной Витечкин тезис заключался в том, что женщина всю жизнь была предметом литературы, и им-то ей и надлежит оставаться. А то что же получается? Мужчины, понимаешь, её воспевали, ей посвящали, её любили – ну и спились незаметно за это время. Теперь же женщина, воспетая и любимая и свеженькая, как огурчик, отнимает у них, бедных мужчин, исконное их занятие. Непорядок!

Спорить с Витечкой бесполезно. Поэтому я его просто сфотографировала. Повешу на стене его фотографию и будет он служить у меня мишенью для дартца. Не потому, что мне его литературные взгляды не нравятся – плевала я на них – а потому, что из-за него я несравненную Улицкую не увидела. А ведь очень хотела!

Откуда ни возьмись – Пригов. Они вдруг возникают на пути как деревья какие... В лице своего полномочного посла и представителя в Германии – переводчика. Да как же этого безобразника переведёшь?! Стою. Слушаю. Перевёл. Да ещё как! Куплю обязательно. Спасибо, милый...

Хватит. Сесть. Передохнуть. Кресло. Пётр Лещенко. Скажите, почему, нас с Вами разлучили, зачем зачем ушли Вы от меня... Вы понимаете по-русски? Да. О чём эта песня? О любви. А ещё о чём? О любви, о любви, о любви!! Внимательный взгляд. Вы влюблены? Да. Давно? Уже тринадцать дней. У себя дома? Нет, в Италии. Schei?e. Вы что-то сказали? Сказал, что Вам не повезло. Почему? О-оо, Вы ТАК влюблены! Хотите послушать песню ещё раз? Скажите, почему...

Передохнули. Полетели.

издатели книги читатели книги покупатели книги критики книги нумерологи книги цыганки книги матрёшки книги ерофеевы книги валькирии книги сарафаны книги студенты книги зыкина книги священники книги пластинки книги журналы книги радио книги бокалы книги сигареты книги фаст-фуд книгикнигикниги книгикнигикнигикнигикниги книгикнигикнигикнигикнигикнигикниги русская опера немецкий шансон австрийский рок большое объявление

MESSE MACHT KRANK oder DU BIST ES SCHON

Ich bin es schon. Не могу больше. Попрощавшись с валькириями и поцеловав на прощание Рут, я взмахнула крылами и оказалась в Линце, на Ландштрассе. Промахнулась немного. По раннему времени пустынна была главная улица, и только под слабыми порывами утреннего ветерка вальсировала какая-то газета, в компании с огненными осенними листьями и пустой смятой банкой из-под кока-колы. Увидев в газете большую фотографию нескольких длинноногих юных красоток в сведённых до абсолютного минимума мини-юбках, я газету подняла. Внимательно рассмотрела фотографию. Прочла статью. Выяснила, что женственность снова в моде. По крайней мере, в Милане. Рассеянно перевернула страницу.

С обратной стороны листа на меня смотрела чья-то невероятно смешная физиономия, похожая скорее на небрежно расписаный воздушный шарик, с надетыми на него для смеху очками. Секунд через двадцать я сообразила, что физиономия – моя.

Статья занимала половину газетного листа и давала читателю много возможностей посмеяться. Хорошо. Ошибок было удивительно мало, а замечание журналистки о моих «verblasene Lieben» меня особенно позабавило. Она меня про мои любови не расспрашивала, а ей про них ничего не рассказывала. Но быть-то они, конечно были. А у кого их не было? Пока я пыталась представить себе человека, у которого бы их не было, газета превратилась вдруг в огромный парус и перенесла меня почему-то на Европаплатц, прямо в телестудию ОРФ. Улыбки-руки-визитки-встречи-руки-улыбки-аааааааааааа... Не могу больше.....

ДОМОООООООООООООООЙ ХОЧУУУУУУУУУУУУУУУ!!!!!!!!!!!!!

На последнем издыхании я взлетела - и приземлилась на Туммельплац. Нашарив в карманчике своего сильно отяжелевшего от визиток рюкзака ключ от дома, я открыла входную дверь и вошла в подъезд. В подъезде, на подоконнике окна, выходившего во внутренний дворик и раположенного прямо напротив моей двери, сидел Пелирош и курил.

Тут время, наконец, остановилось....


Глава 8. Пелирош!











...а потом он уехал...













Глава 9. Архитектоника всего сущего и тщета всего архитектонического
Тут я, наконец, задумалась.

О том, почему происходит с нами то, а не другое, и бывают ли на свете случайности, и исповедимы ли пути Господни, и есть ли во всём этом какой-то смысл, и если да, то какой именно. А говоря возвышенном слогом – то об архитектоничности жизни человеческой.

Но сначала один пример, для пояснения темы.

Был у меня когда-то один знакомый, Штр. Тот самый, который в юные годы учил нас всех танка писать. Лет двадцать не виделись. Пару месяцев назад, в своей день рождения захотелось мне вдруг его найти. Почему – сама не знаю. Просто так. Решила себе такой подарок ко дню рождения сделать. Нашла. По нынешним временам это дело не трудное. Побродив по интернету, я обнаружила его следы в Японии, потом почему-то в Канаде, оттуда он забежал во Францию и исчез. Через некоторое время след обнаружился в Израиле и там пропал уже окончательно. Пара е-мейлов незнакомым адресатам – и некий адрес в Америке получен. Пишу: если ты тот самый – отзовись. Отзывается. Тот самый. На всё мероприятие часа два ушло.

На радостях решила я про него шараду составить.

Вообще-то, имя «Штр» – настоящее. Только зашифрованное. А поскольку человек он интересный, и много уже в жизни своей сделал, и ещё больше ему предстоит – дадим любознательному читателю подсказку. Шарады для этого – самый подходящий инструмент. Мой первый слог, мой второй слог... Сотни лет народ развлекается. Но Штр достоин чего-нибудь специального. Личность. Искра Божья.

Чтобы такое придумать?

Вот, к примеру, на иврите совсем другие шарады можно было бы составлять – не по слогам, а при фиксированных согласных гласные меняя. Пришлось мне однажды такую шараду решать - кодеш-кидуш-кадиш... (Штр немедленно заметил, что есть и другие варианты – конечно есть, кто ж спорит? Это-то самое интересное – чтобы у читателя возникло желание другие варианты поискать...)

Итак, строим шараду на новый лад. И одним языком не ограничиваемся – с Штр этого делать нельзя. Обидится.

Иные считают, что у него ключи от рая.
Иные - что очень уж упрям.
Иные – что он звезда.

А если на языке великого Гёте и не забыть в конце мужской род подчеркнуть – всё-таки с иврита начинали – то вот вам весь Штр, как на ладони. Забавно, что ключи от рая у него имеются только при наличии некой дамы, а без неё – исключительно упрямство и звёздность остаются... Нужно будет зарифмовать при случае. Или не нужно? Лучше просто вот так переписать:

Иные счита-
ют, что у него ключи
от рая. Ины-
е - что очень уж упрям.
Иные – что он звезда.

Тогда ещё и про его любимое занятие всё сразу ясно станет. Если же ещё первые буквы каждой строчки правильно пропеть...

М-да, а кто-то ещё вопрошал, мол, что в имени тебе моём. Например, Петрушка-Пинский, он же дельфин, в своё время часто заплывал из еврейских анекдотов в наши московские танка, только никакой многослойности не порождал. Так, смех один.

К примеру, звонил он часто не вовремя. В самом начале нашей с ХХХ семейной жизни, пока тот не превратился ещё в моего больного ребёнка, а супружеские отношения – в инцест, занимали эти супружеские отношения довольно-таки большую часть нашего времени. А он звонит однажды часа в три ночи с вопросом: «Есть ли вообще на свете хоть что-нибудь?» Отреагировала я тогда довольно циничным прозаическим комментарием по поводу особенностей его семейной жизни и средне-вежливым стихотворными:

Грубый Пинский, ты
Который уж раз с ложа
Нас поднимаешь.
Перенести ль не можешь
Сосен из Сумиёси?

Ну и что? Где ничего не положено, там и взять нечего.

Посмотрим-ка, что получится, если про Штр – да по-немецки? Фамилия-то не русская... Смотрим.

Первое прочтение.

Laut Homer, gab ihm Schlussel von Paradies eine Dame,
Laut Schiller ist er ein Dickkopf,
Laut Shakespeare – eine Stern.

Теперь - второе.

Laut Homer, gab
ihm Schlussel von Paradies
eine Dame, la?t
Schiller ist er ein Dickkopf,
La?t Shakespeare – eine Stern.

Хорошо получается, компактнее и чётче. А правильное пение сразу показывает, что в нём – вся полнота Всевышнего. В русском тексте на это только намёк. Нерусскость фамилии сказывается.

Архитектоничность налицо. Никуда не денешься. Когда к тому же оказалось, что мой день рождения совпадает с днём рождения его сына, а его – с днём рождения моего, то сразу стало понятно, что замысел какой-то за всем этим наверняка имеется. У раввина спросить.

Где же тогда тщета?

А тут же, совсем рядом. Фамилия моего последнего начальника, человека грубого и очень малообразованного – тоже Штр. Но никакой шарады или хотя бы просто шутки сделать из неё не удаётся. Звук пустой. Кимвал звенящий. А ведь даже инициалы совпадают. Правда, только по-немецки.

Удивительно, как разные языки помогают один и тот же элемент с разных сторон разглядеть. В своё время я пыталась понять, почему мне пришлось «Кадиш» по-немецки писать. А ответ-то очевиден. Если хочешь окружающий тебя мир с научной точки зрения описывать – то лучше немецкого не найдёшь. Тут тебе и Кант, и Фрейд, и Энштейн дорогу проложили. Если душу и сердце открыл и славу этому миру поёшь – то лучше всего это на родном языке получается. Когда же дело до Всевышнего лично дойдёт... – но когда дойдёт, тогда и посмотрим. Пока же отметим просто тот факт, что языки нужны разные, хотя мир один и тот же.

Сколько вреда эта вавилонская башня понаделала – уму не постижимо! Пели бы себе славу Господню хором – так нет, решили до самой сути добраться. Вот и смотрим теперь с разных сторон, знаки ищем, подсказки всякие. Да ещё работу переводчиков не ценим. Помнится, во Франкфурте, получив приз Поля Селана за свой великолепный перевод Леопарди на немецкий язык, переводчица много говорила о проблемах перевода и о том, как переводчикам мало платят, и о том, как это неправильно – не платить переводчику за пустые строки. Конечно, неправильно! Пустая строка как минимум подчёркивает смысл предыдущей, не пустой. А то и вовсе является средством наполнить её, непустую, смыслом. Ну как бы я свою восьмую главу без пустых строчек написать смогла?! Не описывать же, как мы...

Вернёмся, однако, к Штр.

Чтобы понять, что всё это означает, попробуем на минутку абстрагироваться от конкретных людей и перейти, так сказать, на уровень метафизический. При этом «Штр» превращается просто в символ, в элемент архитектонической(?) конструкции. Наблюдатель же только наполняет его – или не наполняет –некоторым содержанием. Стоит ли тогда вообще рассуждать о смысле символа?

Правое полушарие хихикнуло что-то неразборчивое про Лосева. Над левым полушарием всплыло, не торопясь, мутное кучевое облако полузабытого, из физики, кажется. Квантовая механика?.. Факт проведения эксперимента влияет на его результаты. Чуть ли не Энштейн. Почему бы нам с ним и не согласиться? Интересный получается тогда вывод из нашего первого примера:

ПОСТУЛАТ 1 (о факте проявления архитектоничности). Факт проявления архитектоничности элемента зависит от личности самого наблюдателя.

Теперь возьмём пример посложнее. Звезда Давида. Она же – его щит. Два треугольника, переплетённые на манер картинок Эшера. Сколько толкователей – столько и толкований.

Одна из самых общих интерпретаций: треугольник с направленной вверх вершиной символизирует стремление человека к возвышенному, а с направленной вниз – к земному. Симметричность стремлений обеспечивает полный порядок.

Что это за порядок такой и в какой именно области – это каждый по своему понимает. Бен, к примеру, упомянул однажды, что некоторые к каждой вершине имя одного из пророков приписывают. А ещё одного в середину вписывают. У меня до пророков пока не дошло, а вот список №1 в «Кадише» - это, конечно же, мой тогдашний щит. Верхний треугольник его составляли люди, обеспечивающие психологически сам процесс написания, а нижний – его материальную базу. Что же до Тора с Евой – тоже понятно. Эшер Эшером, а идеальный гвоздик в середину вбить никогда не помешает. Для стабильности.

Когда же дело до разговоров с Марией дошло, был мне выдан совсем другой щит. И к вершинам приписаны были совсем не люди, а вода, молоко, соль, ещё кое-что. Здесь пока и остановимся – всё равно об этом придётся когда-нибудь отдельную книгу писать. С рецептами и прочим. Тут система нужна. Пока же я эту систему на себе, на Петьке да на певицах из нашего театра испытываю. В качестве подопытных кроликов.

А вот ещё одна интересная интерпретация. Психотерапевтическая. Вернее, биоэнергетическая. Биоэнергетики изучают проявления психических заболеваний в осанке, мимике, голосе, дыхании человека. Основная идея состоит в том, что у здорового человека тело и душа находятся в гармоническом взаимодействии и влияют друг на друга, так что болезни души можно вылечить некоторыми специальными упражнениями, направленными извне на изменение состояния души. Если сильно утрировать, то выглядит это примерно так: если человек испытывает страх, то он автоматически (читай: бессознательно) горбится, плечи его опускаются, мышцы около рта напрягаются и т.д. и т.п. Так научим его выпрямляться, расправлять плечи, расслаблять мышцы – страх и пройдёт.

Для начала рисует такой биоэнергетик Звезду Давида и приписывает к разным её вершинам различные части человеческого тела, а в середину ставит слово «ядро», которое, собственно, этими частями и управляет. Потом оказывается, что внутренний шестиугольник – штука сама по себе очень важная, и что его вершинам можно тоже некоторые значения приписать. После чего становится уже возможным различые типы личности описывать, например, если звезда в вертикальном направлении сплющена – получим мазохиста. Если в горизонтальном – человека, застрявшего в своём развитии где-то в раннем детстве (так называемая оральная структура личности). Если направленный вниз треугольник сильно разросся, а верхняя и нижняя части направленного вверх треугольника оказались к нижнему жёстко привязанными – то вот вам готовый психопат (в этом случае верхний треугольник вообще теряет свою треугольную структуру и превращается совсем в другую фигуру, похожую скорее на ракету или конфетку). Бывают и ещё более сильные деформации.

Рассуждать о том, какое всё это имеет отношение к действительности – если таковая вообще существует – не наше дело. Если подобная интерпретация помогает людей лечить – слава Богу! Чего ещё желать-то?! И вообще, как уже было сказано - если люди увидели это, значит, там и это есть.

Теперь можно и какой-нибудь вывод сделать. К примеру, такой.

ПОСТУЛАТ 2 (о многослойности наполнения элемента). Один и тот же элемент может участвовать одновременно в нескольких различных конструкциях, каждой из которых соответствует свой собственный слой (или несколько слоёв) наполнения.

Это что же у нас получилось? Бери любой символ, наполняй его по собственному усмотрению и играй с ним себе на здоровье?! Да если бы дело так обстояло, люди вообще бы никогда ни до чего договориться бы не смогли! Есть тут какая-то закавыка. Чтобы её получше прочувствовать, рассмотрим ещё один пример.

Наука и религия. Две противоположные картины мира – по крайней мере, таково общепринятое мнение последних нескольких сот лет. Наука гордо заявляет, что в гипотезе Бога не нуждается, а религия, напротив того, с неё как раз и начинает. И спорят до хрипоты, и головы друг другу сносят – причём не только фигурально... А о чём спорить-то? Почитали бы лучше Капра, «Дао физики». Там всё, как на ладони – нет между ними никакой разницы, совпадают с точностью до переименования переменных.

Что это за звон?! А-аа, опять письмо – на сей раз от одного очень разгневанного читателя, некоего Семёна Евгеньевича. Пишет, что стиль мой меняется в очень неправильную сторону, становится туманным, теряет свою чёткость, что я даже стала лениться разбивать диалоги на строчки и что всё это делаю я, по всей видимости, на потребу каким-то интеллектуалам, которые по сути своей никогда словечка в простоте не скажут. В конце письма он серьёзно предостерегал меня: «Если Вы будете продолжать в том же духе, то растеряете всех своих читателей!» Интересно, что Штр – чистейшего интеллектуала чистейший образец – заявил, что писательскую мою деятельность он лично литературой вообще не считает, но что стиль мой начал меняться в лучшую сторону.

Ох. Не меняю я свой стиль, честное слово. Я вообще не пишу, я – записываю. Как чукча – что вижу, то пою. Больше всего я напоминаю сама себе того деревенского деда, который всю свою жизнь вырезал деревянных коней и про которого, когда его кони вдруг вошли в моду, искусствоведы начали писать диссертации с названиями типа «Основные периоды развития темы гривы в произведениях мастера». А он запил с горя и, потрясая полупустой уже бутылкой самогонки, орал на всю деревню: «Какая тема? Какое развитие?! Да я всю жизнь вырезал одного и того же коня!!» Он коня вырезал, я крота отмываю. Одного и того же.

Что же до туманности и нечёткости моих нынешних текстов – попробуйте, уважаемый Семён Евгеньевич, отнестись к ним как к кроссвордам или ребусам. Уверяю Вас, что вдумчивый читатель узнает, к примеру, из седьмой главы не только адреса моего проживания в Ульме и во Франкфурте, или линию метро, по которой я ездила на ярмарку, или какое отношение к моему путешествию имеют древние римляне, но даже причём тут домашние тапочки. И ещё много чего другого. Да и из других глав тоже.

С тем, чтобы понять, как это функционирует, проще всего было бы отослать читателя к одному забавному рассказу Карела Чапека, да я название забыла. Речь там шла о дорожном происшествии – местная пьянчужка, госпожа такая-то, переходила улицу и была сбита машиной, машина уехала, а полицейский опрашивает теперь свидетелей, которые, как им и положено, все говорят разное относительно цвета и марки машины, а также направления, в котором она исчезла. Одним из свидетелей происшествия оказался поэт, опрос которого был отложен напоследок – по понятным причинам. Когда дело дошло, наконец, до поэта, оказалось, что он вообще ничего не помнит, но готов предъявить стихотворение, написанное прямо на месте происшествия, по горячим его следам.

В стихотворении присутствовали и поверженный в пыль надломленный цветок, и умчавшаяся в далёкий Сингапур машина, и какие-то уж совсем непонятные шея лебедя, грудь и барабан с палочками. Полицейский потребовал объяснений. Надломленным цветком оказалась пьяная старушка, Сингапур служил указанием на ярко-синий цвет преступной машины, а когда дело дошло до лебедя с барабаном, поэт несколько призадумался. Забыл уже. Потом сказал мечтательно, что это больше всего похоже на какую-то надпись на машине... Сообразительный читатель может уже и номер машины вычислить, правда? А я оставлю его за этим занятием и сделаю наш последний на сегодня вывод:

ПОСТУЛАТ 3 (о единообразии многосл...

Детка моя, ну где горит? Не видишь разве, что мама важным делом занята - пути Господни описывать пытается! Какой бал? Почему выпускной?! Ведь тебе же ещё в школе год целый учиться?! А-аа. А-ааааааааа... Хорошо. Собираюсь.

Удивительная страна Австрия.

Выпускной бал – в октябре, а выпускные экзамены – в мае будущего года. Поскольку с экзаменами ещё неизвестно, как выйдет, а для танцев – настроение нужно. Был такой старинный анекдот: как отличить австрийца от немца? Да очень просто. Немец в затруднительной ситуации скажет: «Положение серьёзное, но не безнадёжное», а австриец только посмеётся: «Положение безнадёжное... но не серьёзное!» И пойдет на бал.

Мы теперь австрийцы.

У нас бал.


Глава 10. Бал
Гардероб. Цветы. Свечи. Розовый мрамор...

Всё это со мной уже было. В «Шавуоте». В той же самой главе. Вот здесь я брата своего встретила. И столик тот же самый, только теперь без номера. И собеседники мои те же. Только тема беседы переменилась. Все читали про меня в газете, я теперь – местная знаменитость. Женщины расспрашивали о том, как мне пришла в голову мысль книги писать, мужчины – о том, куда я собираюсь вложить полученные за патент деньги.

Я что-то отвечала, но мысли мои улетели далеко в горы, в нашу с Пелирошем берлогу, где джаз играл лучший оркестр в мире – шорох лесных деревьев, пенье ночных птиц, клокотанье маленького водопада, треск огня в камине... Мы лежали на пушистом ковре, и пламя дрожало, и голова моя покоилась у него на груди, и волосы мои запутались в его бороде, а руки его... Ах, руки его!...

Тут неожиданно пробило полночь, и все сидящие за столиком решили, что родительский долг уже выполнен, и можно спокойно отправляться домой, предоставив деткам радоваться жизни в своё удовольствие. Все были очень веселы, благодарили меня за интересную беседу и собирались купить мою книгу – но только при обещании получить мой автограф. Я обещала.

Что я им такого смешного рассказывала? Ничего не помню. Домой. К компьютеру. Пелирошу «спасибо» послать - за чудесный бал.

Когда я покончила со своими «спасибами», было уже утро. А ещё было совершенно очевидно, что в моём гардеробе явно не хватает светлой одежды. Которая только и подходит к моему нынешнему настроению. Собственно, не просто светлой. Белой.

Я отправилась за покупками.

По прошествии нескольких часов содержимое моего шкафа увеличилось на один белоснежный итальянский шерстяной костюм и удивительной красоты зимнюю куртку – тоже белую, но с лёгким голубоватым отливом, напоминающим чистейший горный снег, сверкающий под несмелыми ещё, утренними солнечными лучами. На книжной полке тоже кое-что изменилось. Там стоял теперь учебник итальянского языка – и не потому, что Вы подумали, а чтобы прочесть, наконец, сатиры Эко в их первозданной красоте. Давно собиралась.

Позанимавшись пару часов итальянским языком и попев вслед за приложенным к учебнику диском все эти incantevole, gli alberghi stupendi, meraviglioso и проч., я опять задумалась.

И зря.

Ведь говорили же умные люди, предупреждали - и раввин говорил, и епископ – не увлекайся, мол, легче забирай, не лезь в детали... А какие тут особенные детали? План мой совсем простой был – попытаться понять, как занесло меня в мой нынешний рай, и как случилось, что нужные люди оказывались в правильное время в правильном месте, чтобы мне этот самый рай обеспечить, и почему именно они, а не другие, и что в них, этих замечательных людях, есть общего. Начала я с последнего пункта – задумала серию интервью с целью выяснения, какие у кого музыкальные вкусы, и есть ли что-то общее в происхождении, и все ли они любят грибы собирать, и кто сколько детей нарожал...

Про музыкальные вкусы честной компании я, впрочем, и так знала – все страстно любили джаз. А встретиться я успела только с Хамом. Больше ни до кого дело не дошло. Поскольку райская моя жизнь растаяла лёгким утренним туманом в морозном уже воздухе зимнего Линца, не оставив после себя ни малейшего видимого следа, ни самого легчайшего запаха, ни хотя бы приятных воспоминаний – на них просто времени не было.

Первым исчез Пелирош. Его мать попала в больницу, и теперь стало непонятно, когда он сможет опять приехать. От расстройства мы затеяли какую-то туманную переписку о вере, религии и священниках. Когда он второй раз перепутал «атеиста» с «антиклерикалом», я не выдержала и ответила ему очень сердитым письмом на двух страницах и трёх живых языках, приправленным для остроты цитатами из одного мёртвого, каковой он, по его уверению, со школьных лет недолюбливал. В конце концов, сам он по крайней мере шесть языков знает. Разберётся. Он и разобрался. От обиды ли, от возмущения ли, а только спрятался он в свою берлогу и носа из неё больше не показывал. Как если бы его никогда и не было. Да был ли он на самом деле? Выдумала я всё.

Затем потерялись мои любимые духи. «J´ai Osé». Маленький флакончик, который я постоянно носила в сумке, иногда открывала и просто нюхала. Теперь он вдруг исчез. Наверное, выпал где-нибудь. Ничего не поделаешь – чудом пришёл, глупостью ушёл. Или он мне просто приснился? Духов-то этих уж лет пятнадцать как не выпускают.

Потом пропали внезапно все мои друзья. Как бы ничего особенного не происходило. Просто у Галочки заболела дочка, и ей пришлось срочно уехать в Германию. А к Валентине приехала кузина, и занимала теперь всё её время. А кто-то переехал и телефона пока не имел. А тем, кто никуда не уезжал, я сама позвонить не могла, поскольку облила свою телефонную книжку горячим чаем. Пиши я, как положено современному человеку, шариковой ручкой – дело обошлось бы лёгким испугом. Подвела меня моя любовь к старомодным чернилам... Теперь только и оставалось, что ждать, пока кто-нибудь позвонит мне сам, только почему-то никто не звонил.

А напоследок исчезли деньги. Все. Никаких специальных чудес для этого тоже не понадобилось, просто так уж всё совпало. Например, договор с издательством я в своё время невнимательно прочла. В результате чего оказалось, что в силу некоей хитрой формулировки – финансовый год, календарный год, ещё какой-то год - гонорары свои получать я начну не в январе 2004 года, как предполагалось, а только в январе 2005-го. До которого ещё дожить нужно. Пособие по безработице платить мне тоже перестали – какие-то новые правила появились. Положенные мне по закону миллионы за патент на моём счету тоже так и не появились - моя бывшая фирма тянула резину и в принципе могла продлить это удовольствие на пару лет. А ХХХ-у вдруг надоело платить алименты. Он и перестал. Благо на этот счёт никакой официальной договорённости у нас с ним никогда не было, только полюбовное соглашение. Я бросилась в суд, с твёрдым решением немедленно затеять против него два судебных процесса. Один по поводу алиментов Петьке, другой – по поводу содержания мне. Которого я до сих пор не требовала, но раз уж он такой...

Теперь на фоне одного вяло-текущего судебного процесса с доктором Наполеоном замаячили три очень реальных новых, причём за два из них – с ХХХ-ом – мне нужно было бы платить самой. Для завершения картины, в компьютерной системе моего банка произошёл какой-то сбой, и те деньги, которые должны были бы быть у меня на счету, тоже пропали. Или во всяком случае, не были видны ни на экране, ни на распечатках. На счету немедленно образовался огромный «минус», и счёт могли закрыть в любую минуту.

Нагими пришли мы в этот мир.

В полном отчаянии бросилась я к компьютеру – в интернете работу искать. И нашла. Университет. Научно-исследовательский проект. Пока на четыре года, а дальше видно будет. Математика. Символические вычисления. Милый профессор. Внешне – родной брат Пелироша, только ростом сильно пониже. Образованный. Хочет чистую математику компьютеризировать и физических приложений поискать. Рай.

Да какой же это рай, к чёртовой бабушке?! Ад это, ад! Раем он был бы лет пять назад, когда я именно такую работу и искала, когда была она и страстью моей, и любовью и, казалось, неотъемлемой частью души моей... А часть-то оказалась отъемлемой. Была – и сплыла. Нету её больше. Так после страстей, и любовей, и страданий, и радостей двадцатилетнего брака остаётся иногда в душе просто пустое место. И ничего больше. Ни обиды, ни желания отомстить, ни желания вспомнить. Пустота.

Пустота. Там как в Аду, но более хреново.

Ну, пустота. Начаться она должна была через два месяца, а два месяца я как-нибудь продержусь. Карликовому моему Пелирошу, однако, не терпелось, и он решил, что хорошо было бы мне походить на некоторые доклады, а потом и свой сделать. Так что сидела я теперь в университетской аудитории и слушала мудрёные рассуждения разных профессоров о том, что если мы возьмём такое вот красииииииивое математическое уравнение, то для его решения можно построить такой вот красииииииииивый метод (или улучшить какой-нибудь уже существующий). После чего основной – и по больше части неразрешимой – проблемой становилось найти кого-нибудь, кто бы за это всё платил. Т.е. найти область практического приложения для полученных оооооочень красивых теоретических результатов.

Не сказать, чтобы человечество не любило красоты. Или не готово было выдавать на неё деньги. Очень даже готово. Просто таких людей, которые способны оценить красоту уравнения, гораздо меньше, чем тех, что вполне могут оценить красоту какой-нибудь голливудской дивы. Соответственно и денег меньше.

Вот про это и будет мой доклад. Назову его, положим, так: «От метода к проблеме или от проблемы к методу?» Расскажу, какие красивые методы можно придумать, если от приложений топать. Примеры приведу. А на последней «прозрачке» историю про Альбрехта Великого напишу. Может, хоть она заставит моих слушателей задуматся?

Заставит. Да ещё как! На работу меня после этого точно не возьмут. Это же не доклад, а публичное хара-кири получится. Лучше что-нибудь другое придумать, а сейчас просто послушать. Я опять прислушалась – докладчик как раз закончил рассказывать о том, каких вычислительных чудес удаётся добиться, если некое уравнение имеет квадратичные симметрии, и размечтался вслух - как чудесно было бы это всё к чему-нибудь применить! Насколько я могла судить, тут без чуда было и вправду не обойтись. Хотя чудеса, конечно же, иногда случаются. Мне вот в своё время великую теорему Ферма для описания взаимодействий капиллярных волн на воде использовать удалось... От скуки я принялась рисовать крота, который оказался больше похожим на кошку, с несуразно длинной, кривой мордой и печальными, укоризненно глядящими на меня глазами.

С трудом досидев до конца четвёртого доклада, я вышла из здания университета, решив прогуляться до пруда. Сигарету выкурить, свежим воздухом подышать. Закурить мне не удалось - руки дрожали. Ухватив обеими руками спинку лавочки, я стояла и смотрела на уток в пруду. «Утки плавали в пруду. Утки искали корм.» Откуда это? Ах да, из моей старой жизни, они у меня там в одной клетке с кротом жили. А куда же моя новая подевалась? Или не было никакой новой, а была всегда только одна и та же заезженная пластинка, которая играет одну и ту же навязшую уже в зубах мелодию, доигрывая её до какого-то места и перескакивая назад к началу...

«Господи, ну что я опять неправильно сделала?!» - взвыла я белугой, вознесла руки к небу и почему-то бухнулась на колени, чуть не свалившись при этом в пруд и распугав уток, которые со страху сгрудились теперь все вместе у маленького островка в центре пруда и встревоженно гоготали. «Ведь уже в раю жила! За что?»

И сказал Бог: «Да будет тьма».

И стала тьма.

Тьма была живая. Она дышала и двигалась, она стонала, причмокивала и пришепётывала, она поскрипывала и потрескивала, она пахла. Пахла горелым. Густая, полупрозрачная желеобразная темень не имела границ и заполняла всё пространство, и всю вселенную, и весь мир, и всё. Она пробиралась в нос, сочилась в уши, затекала под веки. Из глубины толщи её слетались ко мне сверкающие искры пламени, которых становилось всё больше и больше, и вот кружил уже надо мной огненный комариный рой, и обжигал кожу пылающими укусами, и поджог уже прядь моих волос... В ужасе я сунула тлеющую прядь в рот и замахала руками в безнадёжной попытке отогнать огненных комаров. Странным образом, это подействовало. Тьма немного отступила и как бы сгустилась, так что я оказалась в сероватом пространстве, окружённом плотным, почти уже непрозрачным шаром тьмы, причём искры концентрировались теперь на его поверхности, плавно превращаясь в золотисто-алые струйки и образуя подвижную, непрерывно меняющуюся картину на внутренней поверхности шара, в центре которого я, собственно, и находилась.

Картина эта так заворожила меня, что я не сразу заметила, что абстрактные переливающиеся змейки превратились в огненные буквы какого-то полузабытого алфавита. Буквы то уменьшались, то увеличивались в размерах, силуэты их трепетали, дрожали, двигались, почти перетекали один в другой – но только почти, так что всякий раз оставалось нечто общее во всех разнообразных формах конкретной буквы, некоторое количество пустоты, наполняющее силуэт, позволяющее осмыслить его как ту или иную букву и уравнивающее тем самым смысл пустоты со смыслом обрамляющей её формы.

Буквы тем временем затеяли игры. Они то кружились парами, то тройками, то затевали сразу несколько длинных хороводов, струившихся по сферической тьме наподобие гирлянды новогодних лампочек, то внезапным каскадом осыпались вниз как осенние листья под резким порывом леденящего ветра – с тем, чтобы мгновенным феерверком взлететь вверх и опять рассыпаться по всей сфере. При этом поверхности сферы они не покидали, как если бы она сама тоже была частью предназначенного мне сообщения.

Постепенно образовались довольно устойчивые маленькие группки, состоящие, как правило, из трёх-четырёх букв, но иногда и из одной. Слова? Каждая группка передвигалась по поверхности как единое целое и общий контур её мало менялся, что не мешало буквам внутри группы веселиться во всю, змеиться, извиваться и изменять собственную форму почти до неузнаваемости. При этом оказывалось, что смысловое наполнение группки от этого меняется. Как в детских картинках - смотришь на нарисованное черным и видишь сидящую на ветке дерева обезьяну; смотришь на нарисованное белым и видишь погонщика ослов. А картинка-то - одна. Поскольку белым по белому ничего не нарисуешь. Другое дело, пустые места оставить. Кто-то где-то о этом уже говорил. Лао дзы? Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао. Оно и понятно – раз пустые места и их форма такие важные. Оттого и не пишут некоторые слов целиком, опуская в них гласные – просто, чтобы привлечь внимание к важности формы пустоты. Интересно, а если так музыку писать - что получится? Джаз, наверное...

Как бы убедившись, что первое сообщение мною получено, слова-группки снова рассыпались на отдельные буквы, а те затеяли новую игру. Групп теперь было всего три – из трёх, семи и двенадцати букв. При этом на месте каждой буквы появился невесть откуда взявшийся плоский пляшущий человечек, державший в руке длинную палочку с прикреплённой на конце буквой. Иногда такой человечек подносил свою букву к лицу на манер старинного лорнета – и тут же превращался в неё. А потом в её пустоту. А потом опять в неё. Когда игра ему наскучивала, он просто отнимал лорнет от лица и поднимал палочку с буквой вверх, становясь странным образом похожим на примерного ученика в школе, тянущего руку вверх и обуреваемого страстным желанием немедленно выпалить всё, что он успел выучить. Только сигнала ждал.

Три человечка из первой группы смотрели на меня выжидательно, и неожиданно для самой себя я громко хлопнула в ладоши. Лорнеты мгновенно прилипли к лицам, человечки исчезли и началась фантасмагория. Wow! Вернее, Waw. Контакт пошёл. Земля и небо и разделяющий их вихрь Божественной воли сменились игрой стихий – языки пламени сплетались теперь с потоками воды, обтекаемыми струями воздуха, и переплетение их образовывало текстовую ткань сообщения, на фоне – или, скорее, из фона - которой появился вдруг человек: голова, плечи, часть туловища... И исчез, растворившись мгновенно в ураганных порывах ветра, превратившись в живой вихрь между землей и небом, объединяющий их, разделяющий их, наполняющий их смыслом, а пустоту между ними – значением. Каким, интересно? Положим, Алеф – это ветер, вихрь. А Шин – это голова. И небо. А вода что такое?.. Бена бы спросить, да не женат он ещё.

Штр, чистейший мой образец, пытался мне однажды про текст объяснить, писал тогда, что «текст» – это textus: «сплетение», «тканье». Что у китайцев «вэнь» (литература) – это этимологически «узор», «паттерн», «декор». Знаю я, радость моя, знаю. Теперь. Не всем же дано приближённым к императору родиться! Некоторым до него – топать и топать, хорошо, хоть по дороге тоже интересные штуки встречаются, так что ещё не известно, кому больше повезло.

Как-будто почувствовав, что вместо восхищения Божественными картинами я занялась размышлением над их смыслом, человечки обиделись, уселись в кружок в позах лотоса и замерли. Отброшенные в сторону буквы на палочках напоминали теперь кучку первомайских плакатов с портретами вождей, отправленных после демонстрации в пыльный чулан, в компанию к старым швабрам, ржавым вёдрам и поломанным стульям. Кто - до следующего праздника, а кто – и навсегда.

Я перевела взгляд на вторую группу, из семи букв. Уловив мой взгляд, они мгновенно натянули лорнеты-маски, и представление началось. Горохом из пакета посыпались дни недели – понедельник, вторник, среда,... – перетекшие незаметно в семь планет, кружившихся теперь в медленном вальсе по небесной сфере и превращающих фигуру танца в огромное лицо, занявшее постепенно всю поверхность сферы: глаза, уши, нос, рот. Рот становился всё больше и больше, и поглотил уже всё лицо, и остался один на целом свете, и было это хорошо, а потом он вдруг выплюнул из свой пылающей безмерности горох, и всё началось сначала. Ну, это-то как раз понятно. Taw. Шабат.

Тут-то всё и исчезло. Группка просто испарилась с поверхности сферы, оставив после себя только лёгкий запах мирта. Не нравится им, когда я задумываться начинаю. Ну и Бог с ними. А дальше что?

Человечки из последней группы смотрели на меня изучающе, с каким-то безличным, скорее научным интересом, будто задачу решали – стоит ли со мной дальше общаться или нет. Придя к какому-то выводу, они выстроились в ряд и подняли руки с буквами вверх. В ладоши хлопнуть? Было уже. А хлопнем-ка в одну. Если уж они такие умные – услышат. Я хлопнула.

Wow – Waw – Taw – Law

Услышали!

Заплясали!!

Стрелок прицеливался во льва, и качались рыбы на весах, и рак пятился в страхе от приближающегося к нему скорпиона, и баран бодался с козерогом, и неслись, неслись по кругу карнавальные маски, подгоняемыми то порывами безграничного гнева, то громовыми раскатами хохота, среди которых показывались и тут же исчезали части человеческого тела – руки, ноги, ещё что-то... Почки? В темноте всем телом твои черты как безумное зеркало повторяя. Ничего не понимаю. А букв становилось всё больше, и были они уже все тут, 3+7+12=22, и Божественное смешалось с человеческим, и стали они едины, и земля и небо были теперь одно, и огонь не отличался больше от воды, и я закрыла глаза. Что всё это должно означать?!

Ураган подхватил меня, и понёс куда-то, и глаза открылись сами собой, и я увидела, что нахожусь уже не внутри сферы, а снаружи, и нет больше никакой тьмы, а есть только алые, розовые, золотистые огненные всполохи, расцвеченные там и сям почему-то зелёными пятнами. Всполохи эти завихрились в один огромный бешено крутящийся шар, каковой, собственно, и являлся тем последним сообщением, которое мне ещё предстояло сегодня получить. Неопалимая купина?

Шар скривил возмущённую рожицу и завертелся ещё быстрее, зеленых пятен становилось всё больше, и сливались они в один трепещущий фон, подсвеченный нежно-голубыми прожилками и тёмно-коричневыми штрихами, и шар пылал неугасимо и не сгорал, и листья тоже не сгорали, и ветви были целы, и я увидела яблоко.

Ну причём тут яблоко?!


Глава 11. По ком звонят колокола...
И сказал Бог: «Да будет свет».

И стал свет.

И стал Линц.

И стала я.

Я сидела у себя в гостиной, в кресле и, по-видимому, должна была начать размышлять про яблоко.

Размышлять не хотелось. Доразмышлялась уже до чёртиков. Лучше так посижу. Я уставилась на разбросанные по дивану подушки. Взгляд лениво скользнул по висящей на стене над диваном картине одного современного бразильского художника, положившей в своё время начало моей маленькой коллекции.

Сидел себе в своей Бразилии, на берегу океана, в шортах, рядом с утопленной в мокрый песок бутылкой вина и ткал для меня ковёр из собственных снов, пропитанных солоноватым закатом. Кисть летала утком, вплетая в математически строгую основу холста пышную разноцветную пряжу - размытую бесконтурность акварели, цветовую нежность пастели и почти барельефную структуру масляного мазка. Результат этой странной деятельности, натянутый на деревянный прямоугольник и никак не обрамлённый, и висел теперь у меня над диваном.

Что там, собственно, было нарисовано? А кому что. Один сказал, что ничего на ней не нарисовано, что у них в Мюльфиртле такая мазня живописью вообще не считается и что за неё никто гроша ломаного не даст, а того, кто даст, запишут в деревенские дурачки на веки вечные. Другой, недоумённо пожав плечами, заявил, что абстрактной живописью не интересуется. Третий, с таким же недоумённым выражением лица и пожатием плечами, ответил не задумываясь – женщина нарисована. Потом взглянул на меня повнимательнее и добавил с любопытством: «А что, ты ещё что-нибудь видишь?...»

Смеркалось.

Шероховатые границы светло-серого холста растворились незаметно в неровной поверхности стены, размытое розоватое изображение вздрогнуло, поплыло по стене вниз, контуры его деформировались, раздувались, выпячивались из стены, оживали сочными красками последних лучей почти уже спрятавшегося за гору солнца, тяжелели весом, приобретали объёмность, а потом вздохнули шорохом морского прибоя и розового сада – да и обратились в молодую женщину, вальяжно устроившуюся на моих подушках. Пышные волосы небрежно заколоты вверх. Блондинка. Натуральная! Левая рука закинута за голову, правая свисает с дивана и прикрыта разделяющим нас столиком, так что мне видна только часть плеча. Косметики нет. Одежды тоже - так, кусок перламутрового шёлка, драпирующий только самое необходимое. Красивая. Очень. Кто такая? И что она тут делает?

Блондинка улыбнулась и приподняла немного правую руку, тонкие пальцы которой с трудом удерживали тяжёлое золотое яблоко. Венера. От Париса получила. Ему и власть предлагали, и славу воинскую, а он - красотку выбрал. Ну и что? Я вспомнила услышанный недавно анекдот про нового русского, выбиравшего себе жену из трёх кандидаток. Обратившись, как положено, к своему учёному консультанту, он получил совет выдать каждой кандидатке по 10.000 долларов и посмотреть, во что они превратятся через месяц. Тогда и решить. Через месяц оказалось, что первая кандидатка потратила всё на наряды, бельё и косметику, вторая – на мебель и благоустройства дома, а третья удачно играла на бирже и удвоила сумму. Новый русский подумал-подумал, да и выбрал ту, у которой бюст побольше. Не сказать, чтобы он от Париса сильно отличался.

А мне Пелирош тоже яблоко подарил. Подарить-то подарил, а теперь не звонит даже. Я подошла к своему погруженному в кому телефону и подняла трубку. Хоть гудок послушать. Пока не отключили. Кто его знает, переводит ли мой банк всё ещё плату за телефон?

Я стояла с прижатой к уху трубкой, пока в голове не зазвенело. Трубку я на место положила, но звон не прекратился. Головой потрясти? Потрясла. Не помогает. Под душем постоять? Повеситься? Яду мне, яду...

[ПРОПУЩЕН БОЛЬШОЙ КУСОК ТЕКСТА, В КОТОРОМ ВЫЯСНЯЕТСЯ, ЧТО КОЛОКОЛ=ТАЛЛИФ И КАКОЕ ОТНОШЕНИЕ ОНИ ИМЕЮТ КО ВРЕМЕНИ]

Бесконечные тягучие часы стекали в безмерность времени и превращались в музыку и обретала она слова и слова эти были

Die Zeit im Grund, Quinquin,
Die Zeit, die andert doch nichts an die Sachen.
Die Zeit, die ist ein sonderbar Ding.
Wenn man so hinlebt, ist sie rein gar nichts.
Aber dann auf einmal, da spurt man nichts als sie.
Sie ist um uns herum, sie ist auch in uns drinnen...

Рези пела и пела, и дрожало зеркало у неё в руке, и была она вне времени, и вне музыки, и больше музыки, поскольку теперь на всём белом свете живым оставался только её волшебный голос, и звенел он в телефонной трубке, повторяя вновь и вновь моё имя...

Я очнулась.

Звонила Рези. Она убегала на свидание, и ей срочно понадобилась нянька для её семилетней дочки.

Здорово! Нянькой я ещё не работала, тем более у девочки. Реквизиты. Длинный, до пят тёмно-синий плащ из такой тонкой замши, что он казался бархатным. Никаких украшений, даже пуговиц нет, только ажурные рукава некоторой изысканности добавляют – ткань на них пробита насквозь силуэтами каких-то цветов (или это звёзды?) и вьющихся стеблей с листьями. Забавная идея – пустотой картинки рисовать. Зелёная фетровая охотничья шляпа, украшенная небольшим пучком травы и двумя дольками чеснока, свисающими на ниточках наподобие классических вишенок. Прыгалка. Новое кольцо. Библия. Всё. Можно отправляться. Только сначала я про кольцо расскажу.

Моё новое кольцо – интересная штука. Есть в нём какое-то волшебство. Нашла я его в университетском туалете, на полу, куда зашла в перерыве между докладами. Было оно очень пыльное, с глубокими царапинами на внешнем ободке, камни из-за грязи практически не блестели. Сделано не слишком аккуратно, очевидно вручную, без особых технических приспособлений. Металл настолько мягкий, что поднатужившись кольцо можно было деформировать просто пальцами. Похоже на серебро или платину высокой пробы. Проба там, собственно, стояла, только разобрать её было невозможно. Все три камня – белые, прозрачные, разных размеров. Огранка – странная: необычайно удлинённый (или сжатый по бокам?) кабашон, напоминающий расположенный вертикально глаз. Оправы у камней нет, только прорези в ободке кольца, удерживающие камни своими краями: средняя, идущая снизу вверх, с большим камнем, и две по бокам от неё, направленные сверху вниз и удерживающие камни поменьше. Камни я тут же промыла водой из-под крана. Маленькие просто засверкали, как и положено огранённым камням. А в большом камне оказался какой-то секрет – если поднести его прямо к глазу, то можно увидеть составленную его гранями восьмёрку, или, вернее, символ бесконечности. Я немедленно решила, что камень снизу огранён на две вершины и перевернула его, чтобы убедиться в собственной правоте. Вершина была одна. Интересно, как это выходит?... Если кольцо растянуть посильнее, то прорези раскроются так, что камни могут вывалиться. Необычный дезайн.

Растягивать кольцо я не стала, а вместо этого решила его надеть. На мизинец – велико, на безымянный палец – маловато. Жаль. Оставить, где лежало? Рука не поднимается. Положив его в сумку, я подошла к доске объявлений и повесила там своё, с телефоном – вдруг хозяин кольца объявится? Или хозяйка? Нашла я кольцо в женском туалете, но судя по его состоянию носил его скорее мужчина, занимающийся тяжёлым и разноообразным ручным трудом. На крестьянина похоже. Как оно вообще в университет попало?..

Никто не объявился, и кольцо осталось у меня. Первым делом я его, конечно, почистила и камни отмыла по-настоящему, зубной пастой. Многочисленные глубокие царапины и несколько вмятин – как будто его кто-то на зуб пробовал – от этого не исчезли. Отдать отполировать? Нет, расставаться с ним как-то не хотелось. По крайней мере два его очень интересных свойства обнаружились сразу. Во-первых, оно всегда было тёплым – и это при моих всю зиму открытых окнах! А во-вторых, оно никогда не терялось, только находилось – носила я его на мизинце, с которого оно регулярно соскальзывало, что я сама замечала лишь увидев его в очередной раз на полу, в сапоге или под подушкой.

Надев плащ и шляпу, я подпоясалась прыгалкой, пристроила кое-как кольцо на безымянный палец, сунула Библию подмышку и отправилась на свою новую работу.


Глава 12. Человек предполагает, а Бог располагает
Выйдя из дома не на Туммельплац, а в сторону старого рынка, и повернув налево, я направилась к Херренштрассе. Ветер дул мне навстречу, снежинки кружились и падали на лицо, на шляпу, на руки через прорези плаща. Я пела и размышляла о красоте.

Достоевский, конечно же, прав. Она спасёт мир. Вот только как? Тут есть над чем подумать.

С одной стороны, человек создан по образу и подобию Божию и посему забота о человеческом теле, восхищение его красотой, попытки сохранить её как можно дольше – дело святое. С другой стороны, современное увлечение пластической хирургией напоминало мне скорее индульгенции, столь охотно продаваемые католической церковью в средние века. Нагрешил, заплатил – и снова чист перед Богом. Можно по новой начинать. Так и тут – отрастил живот, заплатил – его и отрежут, можно дальше жрать в три горла. Фу. Всё-таки образ, подобие... Немножко пиетета не помешало бы. Особенно если учесть, что у церкви хотя бы некоторые ориентиры для оценки того, что плохо и что хорошо, были - заветы Мозесу не зря выдали. А уж когда все, как одна, начинают губы наращивать или носы спрямлять, следуя примеру очередной голливудской дивы, то остаётся только святых выносить (или хотя бы тряпками занавесить).

В размышлениях о том, как бы приспособить голливудских красоток для пропагады чего-нибудь хорошего, я незаметно для себя ускорила шаг. Улица шла под откос – никогда не замечала, что Херренштрассе такая крутая, я уже почти бежала, даже снежинки не поспевали за мной, и неизвестно, чем бы это всё кончилось, если бы я не уткнулась носом во что-то большое, меховое и довольно-таки грязное. Сделав шаг назад, я осмотрелась. Господи, спаси и помилуй! Передо мной стояла странная группа - двоё мужчин, три женщины и один белый медведь. Высокая элегантная блондинка в джинсах и пушистом свитере держала в руке конец алой атласной ленточки, а другой её конец охватывал медвежью шею. На ленточке было написано какое-то слово, но она так трепетала и извивалась в порывах налетающего с Дуная ветра, что рассмотреть я смогла только две последние буквы – «ау». Для медведя был мой новый знакомый совсем небольшого роста – уж точно меньше двух метров. Подросток, наверное. Шкура его была местами белоснежная и сверкающая, а местами – в каких-то грязных бурых пятнах, в одно из которых я и въехала носом на двойной крейсерской. К плащу моему ничего не пристало, и теперь я оттирала грязь с ладоней и со щеки горстью снежинок. Любопытная Мишкина морда внимательно наблюдала за процессом.

Его и самого отмыть не мешало бы, подумала я сердито. Кинуть в Дунай, благо неподалёку, поплавал бы, заодно и помылся. Ишь, как угваздался! И куда только эти его сопровождающие смотрят? Я поглядела на сопровождающих. Смотрели они на меня. Поймав мой взгляд, один из мужчин вежливо поздоровался и представился. Фамилию его я не разобрала, но ассоциации она вызывала с каким-то русским писателем, покинувшим российские просторы ещё в застойные времена. Поэтому на вопрос, кто я такая, я представилась внучкой своей бабушки-писательницы. На том разговор, собственно, и закончился. Мы мило распрощались. Мишкина подружка помахала мне красной ленточкой и пообещала при случае заглянуть в гости, а Мишка, уже потерявший ко мне интерес, потянул её вперёд, и вся компания потрусила за ним вдоль Дуная, к Нибелунгову мосту.

Самое время разобраться, куда меня опять занесло. Разобралась. Стою прямо в том месте, где Хофберггассе упирается в набережную Дуная. Опять не туда свернула. Выйдя из дома, направо нужно было сворачивать, а не налево.

Поднявшись по Хофберггассе, я вернулась к старому рынку и пошла, наконец, в правильном направлении. Теперь главное – концентрация! Ни на что не отвлекаться, только на названия улиц!

А здорово, что на многих домах ещё старые таблички, с готическими буквами. Красивые они. И читать вполне можно, главное - научиться «с» от «ф» отличать. Вот тут, к примеру, что написано? Фтайнгассе? Не звучит. Я подошла почти вплотную к стене дома и подпрыгнула, чтобы получше разглядеть табличку. Штайнгассе, конечно же. Каменный переулок. Всё понятно. Дойдя до просвета между домами, открывавшего чудесный вид на собор, я остановилась поглазеть на него.

Собор со своими многочисленными нео-готическими башенками, каменными кружевами фасада, цветными витражами фигурных окон немного напоминал Парижский Нотрдам, только без страшных рож на крыше. Это же нужно было такое удумать – в святом месте страшилищ насажать! Вот у нас в Линце всё в порядке – никаких чудовищ, красота несусветная и на всё это благолепие сверкающий снег падает. Сказка. Сон в зимнюю ночь. Только фей с крылышками не хватает.

Первый удар колокола застал меня врасплох, и я вздрогнула. Снежинки кружились теперь в медленном вальсе в такт мягким величественным переливам колокольного звона, осыпались серебрянной пылью на растущие перед входом в собор разлапистые ели, на крышу, на башенки, на моё волшебное кольцо, так что уже и большой камень его стал невидим, покрывшись тонкой ледяной корочкой. Я потёрла камень кусочком рукава – и опять вздрогнула, поскольку справа от меня кто-то заорал как резаный, грубым хриплым голосом: «Бабе! Моё кольцо – безмозглой бабе досталось! Все дураки! Все неучи!!..»

Я обернулась. Рядом со мной стоял невесть откуда взявшийся вонючий мужичонка совершенно отвратительного вида. Росточком – метр с кепкой. Кепки, впрочем, не было. Лысый яйцеобразный череп покрыт розоватыми веснушками, остатки волос свисают слипшимися прядями прямо на уши. Одет в тряпьё. На ногах – какие-то кожаные опорки на завязках. В руке палка, с какими в горы ходят, только ручка у неё необычной формы – больше на рукоять меча похожа. Воняет. Орёт. Что в точности он орёт – уже почти непонятно, слова большей частью незнакомые. Но если судить по знакомым и по тону – ругается. При этом ещё подпрыгивает, потрясая в воздухе руками. А иногда делает своей палкой выпады куда-то в бок, как если бы это была не палка, а шпага. Псих ненормальный. Грубиян. Юродивый.

Чтобы я этому замухрышке немытому своё кольцо отдала?! Да никогда в жизни! Пусть докажет ещё!!

Додумать, что именно он должен будет доказывать, я не успела. Как будто услышав мои мысли, замухрышка замер на месте, умолк на мгновение и уставился прямо на меня своими глубоко посаженными и чрезвычайно блестящими глазищами. Уголья пылающие. Сейчас дым пойдёт.

«Говорю же, бабы – дуры!» - заорал он с новой силой. «Как же я его заберу, если оно тебе дадено! Да и умер я давно. Хоть год какой нынче, можешь сказать? Грамотная?» Я сказала. Пляска святого Витта повторилась. Были прыжки, были потрясания палкой, были проклятия – всему роду человеческому вообще и женскому в частности. На общем ругательном фоне проскакивали время от времени некоторые осмысленные – или казавшиеся таковыми - слова, из которых постепенно складывалась интереснейшая картина.

В своё время – так примерно с полтысячи лет назад - юродивый мой сделал какое-то очень важное открытие, не оцененное, впрочем, по достоинству современным ему человечеством (дураки, злодеи, неучи и проч.) и полностью отрицаемое специалистами (завистники, злопыхатели, преступники и тому подобное псевдонаучное дерьмо). Был убит то ли неучами, то ли завистниками. Согласно какому-то предсказанию (какому – я так и не поняла), получит возможность убедиться в том, что дураки и злопыхатели осознают в некоторый момент его величие и даже попытаются претворить в жизнь его идеи, в чём он лично сможет поучаствовать. А начнётся всё с того, что кто-то найдёт спрятанное им кольцо мудрости, с помощью которого и при наличии некоторых специальных условий ему позволено будет месяц прожить в том времени и проследить, чтобы его наследники по возможности ошибок не наделали.

В список условий входили: католический собор, колокольный звон, улица, одноимённая с той, на которой убили то ли его самого, то ли его веру в разумное человечество, ещё какие-то растения – ни немецких, ни латинских названий я не распознала, чем разъярила его ещё больше. Как и тот факт, что я лично про такое предсказание слыхом не слыхивала. Да и про него самого – тоже.

Дело в том, что в некоторый момент он представился. Вернее, не представился, а просто выкрикнул среди общей ругани своё имя, не веря в то, что оно могло оказаться полностью забытым. Баварский диалект я немного понимаю – нежно мною любимая серия «Bulle von Tolz» помогает. Но одно дело – знакомые слова научиться узнавать и совсем другое – незнакомые имена собственные. Короче говоря, имя его прозвучало для меня как «Тра-ля-ля фон тра-ля-ля».

В конце концов я разозлилась. Не люблю, когда меня дурой называют. Особенно в таких количествах. С другой стороны, любопытство – страшная сила, и уйти, так и не узнав, что же он такого великого придумал, я тоже не могла. Поэтому и заявила довольно невежливо, что если у него не найдётся имени покороче, то называть его я стану просто Вонючкой и пусть господин Вонючка, вместо ругани, расскажет, наконец, про свои грандиозные свершения. «Покороче, покороче...» - забормотал Вонючка себе под нос. «Лентяи! Неучи! Память не тренированная! Концентрации никакой!! А ещё чеснок на шляпе! Бабы дуры!» - заголосил он опять старую песню.

Решив, что с меня хватит, я повернулась к нему спиной и успела даже сделать один шаг. А больше ничего не успела, поскольку он крикнул мне вслед, что, мол, если покороче, то Парацельс получится.

Имя это вылетело у него изо рта как выпущенный из пращи тяжёлый камень, ударило меня в левое плечо и придало мне центростремительное ускорение, в результате которого я завертелась то ли волчком, то ли дервишем вокруг собственной оси, постепенно оседая вниз, пока не оказалась сидящей в сугробе, лицом к Вонючке – пардон, к Парацельсу. Рот мой бесмыссленно открывался и закрывался, не издавая при этом ни единого звука. Кровь запульсировала в голове мощной волной, меняя температуру и охватывая мозг попеременно то ледяной стужей, то обжигающим паром. Мозгу это явно пошло на пользу, и он вдруг выдал без всяких усилий с моей стороны:

Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгайм.

Ничего себе «тра-ля-ля фон тра-ля-ля»! Парацельс!! От восторга я вскочила и, взмахнув собственной шляпой на манер мушкетера, приветствующего королеву, отвесила ему самый почтительный поклон, на который только оказалась способна. «Знаешь меня, женщина!» - расплылся он в довольной ухмылке.

Женщина – это, конечно, уже прогресс по сравнению с бабой, но всё-таки... Я нерешительно поинтересовалась, не хочет ли он узнать и моё имя. «Какое твоё имя?! Да ты его и сама ещё не знаешь!» - взревел он было опять. Потом помолчал и добавил: «А вот знак зодиака скажи.» Я сказала. Пожав плечами с видом человека, на время примирившегося с обстоятельствами – по-видимому, зодиак оказался правильным – он сказал довольно хмуро:

- Пошли.
- Куда?
- К тебе домой.
- Зачем?
- Как зачем?! Учиться.
- Не хочу я учиться. Надоело уже. Да и не могу я – мне работать нужно, деньги зарабатывать.
- Дура и дуреешь с каждым часом! – прошипел он неожиданно сквозь зубы любимое Сашкино ругательство, мною больше никогда и ни от кого другого не слышанное.

Господи, он и Сашку знает! Мысли заскакали сумасшедшими кузнечиками сразу во всех направлениях. А отца моего он тоже знает? А Петра Первого? А моего любимого кота Рыжика?... Собеседник мой только окинул меня взглядом, полным презрения, и смачно сплюнул в сторону. Грубиян! Хоть и умеет мысли читать. «Конечно, умею. А ты что думала?» - зашипел он опять, и я заметила, что у него не хватает нескольких передних зубов. Наверное, оттого и кричит всё время, что пришепётывания стесняется. Бедный. С другой стороны, это я такая добрая. Накричит на кого-нибудь не того – и последних зубов лишится. Тут осторожность нужна.

Говорить я, впрочем, ничего не стала – сам всё знает. Вон как хмуро глядит. Ладно, пошли домой. Я повернулась и обречённо побрела по Херренштрассе в сторону старого рынка, а великий целитель зашагал за мной, время от времени изо всех сил стукая своей дурацкой палкой по мостовой и издавая при этом лёгкий звон её железным наконечником. Вот бешеный! Удивительно, как он и до 47 лет дожить-то умудрился – могли бы и раньше прибить. Народ тогда простой был, про психогенную тренировку слыхом не слыхивал.

Что я Петьке скажу – один Бог ведает. В Парацельса он, конечно, не поверит. Решит, очередного несчастненького привела, бездомного, у которого к тому же ещё мания величия. Для начала загоню его в ванну часа на два, а тряпьё – на помойку. Нечего в доме вшей разводить. «Нет у меня никаких вшей, идиотка набитая!» - зашипело где-то сзади. Есть или нету, а только на помойку. И условие поставлю – каждый день мыться. «Сам знаю, что мыться нужно каждый день, баба вредная! Кто воду носить будет?» - заколотили слова шрапнелью мне в спину. Правильно, и ещё одно условие – не ругаться. «Не ругаться?!» - взревело было чудовище, но во время опомнилось и оборвало крик на самой высокой ноте. Выдам ему успокоительных капель в чае.

Так мы и шли – я впереди, он сзади, отступив на пару шагов. Дойдя до перехода на Променаде, мне пришлось взять его за руку, чтобы под машину не попал. От вида движущегося автомобиля он остолбенел. В прямом смысле слова. Превратился в каменную статую самого себя, только уголья глаз разгорелись ещё пуще и было видно, что он с бешеной скоростью пытается что-то сообразить. И молчит при этом. Просто подарок судьбы. На любопытство его брать нужно – тогда он даже ругаться забывает.

- Карета? – заговорил он снова.
- Да.
- Без лошадей?
- Лошади механические, маленькие, внутри сидят.

Он молча кивнул. На радостях, что он такой тихий, я решила показать ему мой дом со стороны Рёмерберга и, перейдя Променаде, свернула налево в парк. На памятник он даже не взглянул, окружающие дома его тоже не заинтересовали, автостоянку окинул довольно безразличным взглядом – по-видимому, механические лошади его вполне удовлетворили, и остановился у лестницы, ведущей к замку.

- Замок на горе чей?
- Фридриха Третьего. Только он давно умер.
- В замке живешь?
- Не-ее, в домике у подножья.
- Как и я. А кто в домике раньше жил, знаешь?
- Сам Фридрих и жил, когда заболел – рана на ноге у него загноилась и вонь в замке стояла нестерпимая, вот он и пожалел домашних, переехал. Тут и умер. Дом достался монахам, а лет через четыреста городу отошёл. Теперь вот я живу.
- И я. Всё правильно.

Честно говоря, мысль о том, что он у меня жить собирается, мне совсем не понравилась. Гостить он здесь будет, а не жить. «А ты-то сама чем от меня отличаешься?» - заявил он немедленно очень ехидным голосом. «Все мы тут гости.» Ох. Полезно иногда с умным человеком пообщаться. Чтобы каша в горшке не застаивалась.

- И вообще, - добавил он неожиданно, - я в этом доме ещё раньше тебя бывал.
- Когда это?!
- Из Эффердинга наезжал, с монахами рецептами обменивался, иногда и лечил кого-нибудь. Орден-то мой, бенедиктинцы, я своё время у них учиться начинал, правда, не здесь, а в Лавентале. Один из моих тамошних учителей потом здесь жил.

А ведь он прав! Дом действительно принадлежал монахам Кремсмюнстерского монастыря, а они сами – ордену Бенедиктинцев. Монастырь этот – одно из моих самых любимых мест в Австрии. Окрестности изумительной красоты, библиотека такая, что в ней просто жить хочется, пруды с карпами и молодой стерлядью! В своё время, увидев там стерлядь и осётров, я решила, что сошла с ума на месте. То ли от окружающей меня немыслимой красоты, то ли от полной беспросветности тогдашней моей жизни. Беспросветность эту белорыбица – к примеру, копчёная или там просто жареная - очень бы скрасила, да только вне России она почти неизвестна. Здесь народ красной рыбкой балуется, а я белую больше люблю...

- Про душу нужно больше думать, а не про желудок! – прервал Филя мои мысли. - Скажи лучше, гимназии у них всё ещё есть?
- А как же, есть конечно. В Кремсмюнстерском монастыре, к примеру, и гимназия, и интернат, и музеи, и даже математическая башня – всё есть!
- В моё время башни не было.
- Ну да, её лет на двести позже построили.

И я затараторила про наблюдения за звёздами, про метеорологические данные, про палеологические, ботанические, геологические и ещё Бог знает какие имеющиеся в башне коллекции, надеясь за ворохом слов спрятать собственную фамильярность. Великого Парацельса – Филей назвала! А он только хмыкнул в том смысле, что Филя так Филя, ему всё равно.

Вообще-то, общение с человеком, читающим твои мысли, сильно добавляет неуверенности в себе. Меня лично это сердит. Поэтому пройдя два шага вдоль крепостной стены, я просто остановилась и нагло заявила:

- Если уж ты здесь раньше меня бывал, то и веди меня домой.
- Тоже мне, бином Ньютона, - процитировал Филя создателя образа печального Мастера, заслужившего только покой, а света так и не удостоившегося. - Здесь тупик, и дверей никаких нет, одни окна. В дом только со стороны старого рынка зайти можно.

Выйдя из тупика, он обошёл дом, подошёл к зелёным воротам на рыночной площади, осмотрел фасад дома и заявил, что совершенно не стоило пристраивать к нему эти дурацкие эркеры, после чего уверенно открыл ворота и зашёл в арку. Был он в доме, точно был. Не врёт. Наверное, вход с Туммельплатц позже сделали. Про эркеры я сама знаю – их через сто с лишним лет после его смерти пристроили. Интересно, а деревянная Мария в нише при нём уже стояла? Проходя мимо Марии, он остановился и перекрестился. Я мысленно помолилась о том, чтобы Петьки не было дома. Если уж ему Филю предъявлять, то хотя бы уже отмытого. Всё-таки первое впечатление...

Один коридор, две холла, три лесенки, моя дверь. На двери - записка: «Мама, я ушел. Когда вернусь – не знаю. Петя.» Воспитывает меня. В прошлом году я как-то сказала ему, что волнуюсь, когда его нет. И что хорошо бы было оставлять мне записку, если уходишь. Чтобы я не думала, что моего маленького украли. «Маленький» немедленно произвёл на свет процитированное выше произведение эпистолярного жанра и время от времени вывешивал его на дверь. Ещё один воспитатель нашёлся. Но сегодня это оказалось очень кстати.

С облегчением выкинув из головы заготовленные для Петьки доводы в пользу присутствия в доме непрошенного гостя, я достала ключ и открыла дверь.

Мы вошли в прихожую.


Глава 13. О точных науках
Строго наказавши Филе не двигаться с места, я бросилась к телефону - Рези звонить. Что бы ей такое сказать? Навру чего-нибудь. Скажу, ногу сломала. Нет, это как-то сильно. Накликаю ещё. Пусть уж лучше будет каблук. Когда я в «Шавуоте» каблук сломала, тоже много интересного произошло. Я позвонила. Оказалось, что свидание у неё отменилось, и нянька больше не требуется. Вот и хорошо.

Быстрый осмотр Петькиной комнаты показал, что тот отправился вальсировать – отсутствовали чёрный пиджак и чёрные туфли на тонкой подошве. Галстук и бабочка, однако, присутствовали, что указывало скорее на обычное занятие в танцевальной школе, чем на очередной бал. Так или иначе, по крайней мере пара часов на отмывание Фили и внедрение его в наш с Петькой тихий и размереный обывательский образ жизни у меня имеются.

Пока я звонила и осматривала Петькину берлогу, Филя молча стоял в прихожей и с частотой примерно раз в 10-15 секунд колотил своей палкой по каменым плиткам пола. «Так он мне всю квартиру разнесёт!» - возмутилась я и строго приказала ему засунуть свой фаллический символ куда подальше. К примеру, в корзинку для забытых зонтиков. «Что такое фаллический символ?» - спросил Филя. Ты мой маленький, дедушку Зиги не знаешь! Я начала было излагать основные пункты соответствующей теории, но во время опомнилась, сообразивши, что такими темпами мы и до утра не управимся. Тогда простыми словами: всё, что длинное – это понятно, что; всё, что круглое – тоже понятно, только у женщины. Все оговорки – по Фрейду. Сны бывают и по Юнгу, но не такие интересные. А закончила я анекдотом про мужчину и верблюдицу в пустыне, поскольку лучшей иллюстрации тезиса «перенос мотива на цель» я лично не встречала.

Объяснения мои заняли минут десять, и всё это время он был каменным, как и тогда, на Променаде. Только глаза живые. По-видимому, у него так высокая степень концентрации проявляется. Вот и ладненько, полы целее будут.

Филя тем временем опять ожил и заявил угрюмо, что с особой женского рода он такие вопросы обсуждать не собирается, а вот работы самого мастера непременно должен прочесть. Я ответила только, что с вонючкой любого рода ни таких и никаких других вопросов обсуждать не собираюсь и подтолкнула его в коридорчик, ведущий к ванной. Толку из этого не вышло. Вознеся руку с палкой вверх и потрясая ею для усиления эффекта, Филя разразился речью. Палка есть не палка, а меч. Что ножны заржавели и меч не вытаскивается – всё в своё время. Что ножны такой круглой формы не бывают – бывают. А вот что за слово на рукояти написано – загадка для меня. Пока не разгадаю, что оно означает – учиться не готова. А через месяц Филя в любом случае исчезнет. Так что разгадывать лучше побыстрее, чтобы больше времени на учёбу осталось.

Есть у нас с Филей что-то общее – обоих на любопытство легко поймать. Во всяком случае, я забыла про всё – про вонь, про Петьку, который в любой момент мог вернуться домой, про ванну, в которую Филю следовало отправить немедленно – и принялась разглядывать проржавевшие и покрытые грязью буквы. Ясно были видны только А и О, да ещё нечто похожее на Е. Что-то такое знакомое, австрийское... Ах, ну конечно. Загадка называется. Любой австрийский ребёнок знает, что это за слово такое. Да оно и не слово вовсе, а просто сокращение:

A E I O U.

Придумал его, кстати сказать, тот же самый Фридрих Третий и велел выбивать на всех вновь построенных зданиях, вырезать на изготовленной для него лично мебели и печатать на первой странице всех принадлежащих ему книг. Что-то типа личной печати. Но поскольку печать – императорская, а объяснений он не оставил, то народ и толкует в своё удовольствие вот уже пять с лишним веков подряд. Самое простое и циничное толкование – что император просто пошутил и никакого значения буквам сам лично не приписывал, а просто взял по порядку все гласные латинского алфавита. Я бы на его месте так и сделала. Если уж ты император, то толкователи всегда найдутся.

Они и нашлись. Alles Erdreich ist Oesterreich untertan. Austria est imperio optime unita. Austria est imperare orbi universo. Aller Ehren ist Oesterreich voll. Да мало ли. Любил Фридрих с буквами поиграть. Говорят, когда он уже с больной ногой в моём доме лежал, был у него лекарем один учёный еврей. Так когда боль отступала, развлекался Фридрих тем, что брал у него уроки иврита. Наигрался уже со своими гласными, решил перед смертью одними согласными ограничиться. Только причём здесь Парацельс? «Ни причём!» – заорал тот в ответ немедленно. «Читать нужно внимательнее!!»

Я снова наклонилась к мечу, так что нос мой уже почти уткнулся в рукоять, и пригляделась повнимательнее. Сначала идёт А или русское Д, потом вовсе не Е, а Z или L, после неё - точно О. А дальше что? I? Скорее, Н. Нет, между О и Н расстояние слишком большое. Там точно ещё какая-то буква была. Я принялась ногтем отскабливать грязь с этого места, острый кусочек ржавчины занозой впился в подушечку моего указательного пальца, и я завопила. Филя тоже завопил. Стандартный рефрен по поводу специфических особенностей строения мозга у особ женского пола разбавлялся теперь комментариями о том, что слово это детишки должны выучивать раньше, чем слово «мама», а если уж я его в своё время не выучила, то должна посмотреть в книжке.

В книжке посмотреть! Легко сказать. С тех пор как живу в этой квартире – т.е. уже почти четыре года – собираюсь я навести порядок в своих книжках. Безнадёжное занятие. К тому моменту, как у меня в голове возникнет очередная замечательная система, по которой следует расставить имеющиеся в наличии книги, оказывается, что новых книг собралось на полу там и сям уже с полсотни и в систему они не вписываются. А из старых большую часть следует снести на блошиный рынок, поскольку у меня им больше делать нечего. Короче, найти в моих книгах что-нибудь конкретное совсем нелегко. И везение нужно. С компьютером проще. Google. Парацельс. Меч. Enter. Конечно же. Его с этим мечом ещё Дюрер рисовал, и надпись на гравюре хорошо видна:

A Z O T H.

Начисто забыла, что оно означает. Кажется, к алхимиии отношение имеет. Или к астрологии? То ли какой-то наиважнейший химический элемент, то ли его бессмертная душа, то ли таинственный огонь жизненной силы – красиво народ в те времена предмет своих научных изысканий описывал, эпитетов не жалел. Однако же, что касается AZOTH, то на этом все мои знания о нём и кончаются. Тут думать нужно, книжки правильные читать. С кондачка не разобраться. «Вот теперь и думай», - довольно хихикнул Филя. «А я мыться пойду.»

Бесцеремонно сунув его меч в корзину – честно говоря, у меня в ней искусственные цветы стоят, зонтики выглядели как-то неаккуратно и были убраны с глаз долой – я отвела его в ванную. Объяснила, как пользуются кранами и душем. Выслушала восхищение по поводу наличия проточной воды в доме. Показала, какие шампуни для чего. На немецкие надписи на шампунях он посмотрел с интересом и сказал, что в его время буквы по-другому писали. С итальянским мылом тоже быстро разобрался, хмыкнув презрительно что-то насчёт кухонной латыни. Я выдала ему полотенца, банный халат, тапочки для гостей, маникюрный набор, разные щётки, мочалки и велела провести в ванной не менее часа, сверяясь с висящими на стене часами. Он молчал и только оглядывал всё с таким нескрываемым интересом, что напомнил мне вдруг Петьку в возрасте нескольких месяцев. Он тогда ещё ни ходить, ни ползать не умел, только-только научился голову держать. Этой самой головой и крутил он во все стороны, с такой силой впиваясь сверкающими карими глазами во все окружающие его предметы, что казалось, они сами поворачиваются и придвигаются к нему поближе, давая ему возможность всё получше разглядеть. Помню, подружки тогда предупреждали меня: начнёт ползать - придётся всё с нижних книжных полок убирать, чтобы на пол не стаскивал. Идею я высмеяла. Чтобы ребёнок изучал мир, рассматривая пустые полки и голые стены?! После этого нечего удивляться, что молодежь по наркотикам ударяет – что ей ещё в таком пустом и неинтересном мире делать? Лучше уж я книжки на место поставлю и черепки от разбитой вазы вымету...

Оставив Филю в ванной стаскивать книжки на пол и разбивать вазы и надеясь, что он заодно помоется, я отправилась к компьютеру. Про AZOTH почитать. Поглядеть, что умные люди про него надумали. Зайдя в интернет, я автоматически открыла свой почтовый ящик. Вот чёрт, из университета письмо. Открывать или нет? Придётся открыть.

Дело в том, что работа мне всё-таки нужна. С деньгами дела мои постепенно уладились - и с ХХХ мы по-мирному договорились, но уже с официально подписанной бумагой, и мои собственные деньги в банк вернулись (компьютерную ошибку кто-то поправил). Даже пособие по безработице опять начали платить – правда, сильно урезанную сумму и только при условии, что я возьму первую же работу, предложенную мне биржей труда. А если откажусь – значит, деньги мне не нужны, и пособие прекратится. К письму был приложен телефон местного Пелироша и требование немедленно с ним связаться. Если учесть, что в принципе меня имели право загнать на работу в любую страну европейского сообщества, то выходило, что никакой другой работы для меня во всей Европе не нашлось. А может и во всём мире? С другой стороны, оно и правильно – мой ад. Собственный. Никому другому он всё равно не подойдёт.

Я придумала хитрый ход – по крайней мере, так мне тогда казалось. Несколько месяцев буду тянуть бадягу с университетом и получать пособие. Доклад для университета придумаю такой, что они от меня сами откажутся. А там пойду работать продавщицей в недавно открытый русский магазин рядом с театром, на полставки. Буду продавать русские пельмени и гречку, а в оставшееся от этого занимательного занятия время - писать свои книги. Вот и всё. Друзья и знакомые немедленно решили, что я окончательно свихнулась и пытались меня переубедить. Естественно, это никому не удалось, поскольку логика моя была непробиваемая:

1. В этом отделении университета занимаются только чистой математикой и программированием, а меня от них тошнит.
2. Находится оно в каком-то старом замке, в двадцати пяти километрах от Линца, посередь чистого поля, и без машины означает это два часа в день на дорогу.
3. При этих условиях к концу пятницы я буду скорее полумёртвая, чем полуживая, и писать больше не смогу.

Ergo, продавщица.

Даже Тор, который, в отличии от всех прочих, не называл меня сумасшедшей, а просто сказал, как на самом деле всё получится с работой в университете, тоже ничего не добился. Ещё бы, он мне такого наговорил! Будто бы заниматься я буду не чистой математикой, а той своей давнишней физической теорией; и программировать мне самой не придётся, поскольку для программирования мне дадут помощника; что возить на работу меня будут на машине, а кроме того возникнет сама собой возможность иногда ночевать прямо там, в деревне, неподалёку от замка. Бесплатно. Он и ещё много чего другого наговорил, да только повторять не хочется. Бред, бред, бред. Я начала претворять в жизнь свой план насчёт бадяги.

Первым шагом явилось моё письмо господину профессору (из семейства пелирошей миниатюрных) с названием моего доклада «От метода к проблеме или от проблемы к методу?» и кратким его содержанием, из которого следовало, что весь его институт до сих пор занимался разной ерундой, в то время как на самом деле заниматься нужно совсем другим. Чем именно им всем следовало заниматься, я тоже вкратце обозначила. Очень вежливо и очень по-английски. При этом английское название звучало ещё сильнее, чем русское – я там с артиклями поиграла.

Письмо было отослано две недели назад, наступившее гробовое молчание я расценивала как собственный успех на ниве тянутия бадяги и занималась более важными делами – песни пела, с белыми медведями встречалась, книжки про каббалу с места на место перекладывала (читать-то их так и так бессмысленно, пока духом не пропитаешься).

А теперь он вдруг ответил.

Что же мне, и вправду к нему работать идти? Пелирош Разумный (сокращённо - Перл) писал, что предпочёл бы сменить название доклада на более нейтральное, предложенную тему не прокомментировал ни единым словом и только сказал, что в тексте доклада я должна попытаться связать её с тематикой проекта, на который он планирует меня взять. К письму прилагалось описание проекта и приглашение приехать в институт, с его группой познакомиться.

В полной прострации отослала я Перлу более нейтральное название, и он назначил дату доклада. Ну это уж дудки! Доклад я делать не буду, решила я твёрдо. Скажусь больной, а сам текст по почте отошлю – из чего следовало, что писать его всё-таки придётся.

Как же я его напишу?! Я же всё забыла! Включая таблицу умножения!! И это не преувеличение. Началось это почти год назад, когда я за «Шавуот» принялась. Странное состояние. Казалось, у меня в голове находится два ящика - один с научным мышлением, другой – с артистическим. Или лучше сказать – с логическим и с интуитивным? Не знаю. Так или иначе, ящика было два, а крышка – одна, скользящая. То один открыт, то другой. Я тогда ещё на своей фирме работала, прокаткой стали занималась. И заметила – если нужно работать, то писать не получается; все правильные слова пропадают, а то, что уже написано, представляется какой-то никому не нужной ерундой. Бессмысленный детский лепет, без структуры и цели. Как абстрактная картина в глазах моего мюльфиртльского гостя.

Когда это случилось в первый раз, я страшно испугалась – крышку двигать я в тот момент ещё не умела. Потом научилась. Но требовало это каждый раз больших целенаправленных усилий и определённого промежутка времени, втечение которого я ни писать, ни работать не могла. Поэтому немедленно после увольнения задвинула я всю науку и логику посильнее под крышку, а для верности ещё прибила её гвоздями.

Конечно, бывают титаны, которые всё умеют. Леонардо да Винчи, к примеру. По молодости развлекается тем, что машину для шлифовки швейных иголок создаёт – и чертёж начертил, и опытный экземпляр изготовил, и даже будущие доходы подсчитал. Машина шлифовала за один заход по 400 иголок и при работе 10 часов в день, 20 дней в месяц давала бы, по расчётам юного Леонардо, годовой доход в 60.000 дукатов. Огромное состояние по тем временам. Молодо-зелено. Кое-чего он не доучёл – производство, реклама, накладные расходы, налоги и проч. Одному не справиться. Он и не справился. И плюнул на всю затею. А вместо этого взял глыбу мрамора, отсёк все лишнее и выпустил Давида на свет Божий. Потом разработал на скорую руку для своего герцога какие-то военно-технические сооружения, пушку новую придумал. После чего уселся поудобнее на треугольный кожаный стул и Джоконду нарисовал. На то он и титан. Я лично так не умею.

Поэтому что делать с докладом было совершенно непонятно. Тем более при наличии Парацельса в доме и необходимости про AZOTH размышлять. Время-то идёт, а у меня за всё про всё один только месяц имеется. С чего начать?

Начала я с того, что распечала присланное Перлом описание проекта и попыталась его прочесть. Символические вычисления. Алгебры Ли. Точечные симметрии. Дифференциальная теория Галуа. Тёмный лес! Тогда достанём мои старые статьи. Принеся из подвала огромный картонный ящик, послушно хранивший все эти годы занесённые песком времён следы моей научной деятельности, я принялась за разборку бумаг. Чего там только не было! Оттиски опубликованных статей; черновики неизвестно про что написанных текстов, так никогда и не превратившиеся ни в какую статью; «прозрачки» с кусками какого-то старинного доклада, прочитанного лет сто назад то ли в Португалии, то ли в Пенсильвании. Ах нет, в Италии дело было – жареные креветки, бельканто, Ионическое море и нелинейные волны по кругу, по кругу... – запела я вдруг на мотив Никитинских карнавальных масок. Бал начинается, дайте ж, сударыня, руку и раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три...

Сосредоточиться. Не отвлекаться. Чеснока пожевать – очень для концентрации помогает. Уж на что Петька всегда скептически против моих домашних методов лечения настроен, а и то прочувствовал. Даже на «контрольные» в школу с собой дольку чеснока берёт, хотя вообще-то его не любит.

Чеснок помог, и теперь я сидела на полу в своей комнате и раскладывала тексты по тематике в разные кучки. Атмосферные волны – справа, водяные - слева, плазму засунем подальше, к самому креслу – про неё всего-ничего было написано. Общие результаты – прямо перед собой положу, только их тоже на две кучи делить придётся – одна для физиков, другая для математиков. Расчёты для экспериментаторов – отдельная кучка, около книжной полки. Полученное от Перла описание проекта разложим отдельными листочками поверх всего. Пусть идеи навевают. А картинки куда? Тоже отдельно, к батарее.

Из потёртой картонной папки с надписью «Дело» выпали несколько листков рыхлой пожелтевшей бумаги, скреплённых ржавой металлической скрепкой. Бумага явно ещё советских времён, скрепка – тоже. Все листки покрыты сверху донизу какими-то напечатанными формулами, без единого просвета. Как это может быть? В те времена мы формулы от руки писали. Рассеянно перевернула я листки другой стороной и обнаружила на одном из них полустёртую карандашную надпись: «МюМат. Четырёхволновые взаимодействия. Вода.»

Сколько лет, сколько зим... Пятнадцать как минимум. Если не больше. Мы тогда с ХХХ-ом из-за этих листочков чуть не развелись. Дело в том, что на той самой киевской конференции познакомилась я с одним московским математиком по имени Тов. Честно говоря, кроме имени ничего в нём интересного не было. Но имя – было. Посему знакомство это продолжилось и в Москве, были даже некоторые попытки совместной работы (с его стороны), а однажды он заманил меня к себе в гости сообщением о том, что его прилетевший из Кембриджа приятель, по прозвищу Сокол симметрический, принёс оттуда в клювике пиратскую копию «МюМат-а», компьютер и принтер.

Программа «МюМат» была, кажется, первой в мире, умеющей делать символические вычисления. Что-то вроде волшебной палочки для математиков. Веками исписывали они тонны бумаги рукописными формулами, а потом ещё проверяли и перепроверяли их многократно. При этом даже если ошибка и не находилась, то уверенности в правильности результата тоже часто не появлялось. Лучше всего ситуацию описал А.Б., в то время школьник, а теперь тоже большой математик, самому Мани под стать: две любые достаточно длинные математические формулы эквивалентны. С «МюМат»-ом жизнь превращалась в волшебный сон – набираешь формулу и велишь компьютеру её преобразовывать. Он и преобразовывает, быстро и без ошибок. А принтер печатает. И вот она уже у тебя в руках, прекрасная и правильная! Отправив Петьку к няньке с ночёвкой, оставив ХХХ-у записку и прихватив с собой пятилитровую кастрюлю борща, я полетела на поиски истины и красоты. В результате этих поисков и образовались лежащие теперь у меня на коленях четыре листочка бумаги.

Скажу только, что чуда не произошло, по техническим причинам. К которым примерно в четыре часа утра добавился человеческий фактор в лице ХХХ-а, ворвавшегося с криком «Ки-я!» в открытую дверь квартиры - курили на лестнице, и дверь всю ночь была настежь - с намерением защищать свою супружескую честь. И выяснил, что на неё никто не покушался. Обнаружив на кухне двух подвыпивших мужиков с полупустой уже кастрюлей борща и парой полных ещё бутылок водки (пустых никто не считал), он немедленно присоединился к хорошей компании, и только через час вспомнил, зачем пришёл. Меня он нашёл сидящей за компьютером, в комнате, все полы которой были покрыты страницами с распечатанными на них формулами. Самая короткая из них была длиной в 17 страниц. Я плакала. Ситуацию он оценил мгновенно, бесцеремонно отодвинул меня от компьютера и застучал по клавишам. Минут через сорок появилась на свет самая короткая формула – всего на четыре страницы – и мы отправились домой. Так она с тех пор и следовала за мной по градам и весям и странам и континентам, как старый верный слуга – волосы поседели, башмаки стоптались, одежда запылилась... Я чихнула. И пришла в себя.

Добрые люди уже домой вернулись, за накрытые столы сели, свечи зажгли. А я тут на полу сижу, старые бумажки разбираю, от пыли чихаю, первую звезду пропустила. Принеся из другой комнаты подсвечник, я поставила его на пол рядом с собой и зажгла свечи.

Так Филя меня и застал. Не знаю, сколько времени он простоял в дверном проёме, наблюдая за тем, как я рассматриваю отдельные листки, что-то бурчу себе под нос, перекладываю их с места на место и совершаю ещё массу других столь же осмысленных действий, освещаемая мягким матовым светом свисающей с потолка трёхрожковой люстры, резким неоновым свечением прикреплённой к компьютеру настольной лампы и дрожащим пламенем зелёных свечей меноры.

- Загадку разгадываешь? – спросил он уважительно.
- Да, - ответила автоматически, не поднимая головы.
- Ну и разгадывай, а я пока осмотрюсь.

Тут я вскочила, как ошпаренная. Если он у меня осматриваться начнёт, то потом генеральный ремонт во всей квартире делать придётся. Денег нет. Я взглянула на Филю и от неожиданности расхохоталась. Он стоял уже не в дверях, а рядом со мной и с явным любопытством рассматривал мои формулы. Вид у него при этом был самый уморительный! Сам - бело-розовый, пахнет всеми шампунями сразу, одет в мой синий банный халат, за пояс халата засунут ржавый меч. Халат сантиметров на двадцать длиннее, чем следовало бы, лежит складками на полу и создаётся полное впечатление, что Филя стоит посреди синей мохровой лужи. Конец меча лежит находится в той же самой луже, которая смягчает его стук по полу. Оттого я и не услышала, как они ко мне подошли.

- Давай-ка я тебя сперва покормлю, - сказала я строго. - А там можно будет и осмотреться.

Филя пожал плечами, и мы отправились на кухню.


Глава 14. О теле
Читала я где-то, что Филя часто про еду забывал и по три-четыре дня ничего не ел, приводя таким образом своё собственное здоровье в ужасающее состояние. Врач называется! Если бы не его ученики, часто насильно кормившие его, он бы ещё лет на десять раньше умер. Я пока хоть и не его ученица, но гостя голодным никогда не оставлю.

Свежие фрукты на блюдо. Сушеные, вперемешку с орехами – в небольшую мисочку. Теперь бутерброды – жареная индейка, ржаной хлеб, майонез, листок салата. Яблочный сок в графине. Минеральная вода в бутылке.

Филя сидел тут же, на кухне, на жёлтом стуле и насмешливо посматривал на меня.

- Ты бы переоделась, - сказал он неожиданно. – Не по чину вырядилась.

Не вдаваясь в расспросы, я послушно сняла с себя прыгалку, плащ и шляпу и осталась в джинсах и своей любимой университетской майке, в которых я в «Шавуоте» в Шерлока Холмса играла. В конце концов, если уж мне предстоит загадки разгадывать, то одежда эта самая подходящая.

Филя тем временем с интересом разглядывал надпись на бутылке с минеральной водой, сообщаюшую состав содержащихся в ней микроэлементов. Потом ткнул пальцем в то место, где было написано и потребовал объяснений. Вот ещё химию я не преподавала! Велев ему отнести еду в гостиную и расставить тарелки, я слетала к компьютеру и распечатала из интернета таблицу Менделеева и картинку со строением атома водорода. Менделеева прислонила к графину, водород – к стоявшей у меня на столе костяной фигурке милой китайской дамы в окружении фениксов, после чего мы уселись ужинать и заниматься химией. Ела я одна. Ела и говорила, в то время как каменный Филя впился в меня своими угольями и не моргая слушал про общую классификацию всех химических элементов, про атомы и молекулы, про электроны, ионы и анионы. Примерно четверть часа мне на это понадобилось. Про прошествии которых Филя очень довольно рассмеялся и сказал: «А ведь я дело начал! Хорошо, что вы тут хоть это ещё помните». И укусил, наконец, бутерброд, который во всё время моей лекции держал в руке.

Это правда. До него никому и в голову не приходило выяснить, почему вода бывает разного вкуса. Сама идея определить различия в химическом составе воды из различных источников принадлежит Филе. Он и определил. На этом, впрочем, не остановился, а решил ещё выяснить, каким образом различные микроэлементы влияют на человеческое здоровье. Выяснил. В результате чего включил микроэлементы в список лечебных средств наравне с растениями, чем заложил основы современной нам гомеопатии и химико-фармацевтики и одновременно вызвал страшную немилость своих коллег по ремеслу. Ещё бы! Это что же получается: полижешь недельку-другую кусок извёстки – и ногти перестанут ломаться?! Это мы сейчас знаем, что перестанут. А пятьсот лет назад такой совет выглядел или бредом сумасшедшего, или колдовством. Make your choice, ladys and gentelmen.

Как тут не вспомнить анекдот про маленькую обезьянку, которая вместо того, чтобы лезть на дерево за бананами, принялась сбивать их камнями. Увидев сиё преступление против здравого смысла, папа-обезьян спрыгнул с пальмы и начал хлестать сына пучком лиан, приговаривая при этом: «Папа когда-нибудь швырялся камнями?! Мама когда-нибудь швырялась камнями?! Немедленно полезай на пальму, как все нормальные обезьяны делают!»

Бедного Филю лианами не хлестали, его палками били. Причём все – немцы и шотландцы, евреи и русские, греки и поляки, католики и мусульмане. Все. И отовсюду выгоняли, и в тюрьму сажали, и к смертной казни несколько раз приговаривали. Слава Богу, всегда вовремя подворачивался какой-нибудь лежащий при смерти князь или там епископ, вытаскивавший его из очередной тюрьмы как свою последнюю надежду и велевший вылечить себя немедленно. Филя и вылечивал. Только денег это, как правило, не приносило, одни побои. Помнится однажды в Базеле Филя мило проводил время, подзадоривая своих студентов, сжигавших в близлежащей канаве труды Галена и Гиппократа и провозглашавших тем самым торжество новой, Филиной медицины. А в это время неподалёку от канавы, на Херренштрассе, умирал от желудочных колик базельский епископ.

Вокруг кровати больного сгрудились три врача. Все в мантиях, все в шапочках, все по-латыни. Один велел закрыть окна – чтобы больной не простыл, другой пустил ему кровь – чтобы легче было дышать, третий измазал его ртутной мазью – на всякий случай. Колики не прекратились. К концу третьего дня обессиливший от постоянной боли и бессоннницы епископ понял, что дело швах и велел позвать Филю. Врачи всполошились - кисточки на шапочках трясутся, гонорары в карманах звенят, возвышенная латынь забыта. Кричат уже по-немецки, ругаются, говорят, что Филя шарлатан, современную науку презирает, матерится постоянно, дьяволу продался. Ничего дьявол не помог. Епископ заладил, как попугай – Филю ему подавай. Делать нечего, послали слугу к канаве, нашли Филю, привели.

Он только в комнату вошёл и по своему обыкновению за ругань принялся. Окна, говорит, немедленно откройте, а это в этой вони и свинья подохнет. Открыли. Филя больного осмотрел и заявил, что жрать нужно меньше, а двигаться больше. И что сколько часов за столом в обжорстве провёл, столько же потом ходить должен. Чтобы еда переварилась. А епископ стонет, от боли с места сдвинуться не может.

Филя приказал накипятить воды, намочить в ней полотенца, обернуть епископа горячим полотном потуже и позвать двух слуг. Слугам велено было подхватить больного под белые рученьки и водить его по комнате туда и сюда, не останавливаясь и не обращая внимания на его стоны, просьбы и угрозы. Так они ходили. Пот литрами стекал с тучного епископа на пол и к концу четвёртого часа тот так утомился, что заснул у слуг на руках. Филя велел уложить его в постель, заявил, что проснётся епископ здоровым, и ушёл домой, намереваясь назавтра прийти за честно заработанным гонораром, составлявшим немалую по тем временам сумму – 70 гульденов.

За гонораром-то он пришёл, но выздоровший и очень озлобленный от перенесённых страданий епископ платить ему отказался, а в качестве платы послал слуг побить Филю палками и прогнать. Мотивировал господин епископ своё поведение тем, что Филя сам ничего не сделал – кровь не пускал, ртутью не мазал, ничего не отрезал. За что платить-то? За то, что епископ сам по своей спальне пешком ходил и при этом немыслимые боли испытывал?.. Филя подал в суд. Судьи совещались часов семь. С одной стороны, Филя и вправду ничего не сделал. С другой стороны, больной всё-таки выздоровел. В конце концов, присудили Филе шерсти клок - 10 гульденов. Чем его только ещё больше разозлили.

Бедолага ты мой разнесчастный, рано ты родился! Теперь у нас и сауны, и фитнесс-центры, и домашние тренажёры. А кто побогаче – у того и личные тренеры, вся работа которых как раз в том и заключается, чтобы заставить человека пешком по своей спальне ходить. И при этом очень неплохо оплачивается. Филю же только гороскопы и спасали. Его астрологические ежегодники расхватывались как горячие пирожки, а медицинских трудов и печатать никто не хотел. Разве что за свой счёт или если какого-нибудь издателя вылечит.

Предмет моих размышлений прервал их вопросом о том, когда же я, наконец, выдам ему труды великого мастера – сиречь Фрейда. В наличии у меня имелись только две книги, которые он и получил. Филя велел мне купить все остальные. Ага, купить. Откуда деньги? Мой нахальный гость, удобно устроившись с Фрейдом на диване, на все пени по поводу отсутствия денег высказался в том смысле, что деньги – это пыль под ногами великих людей, и откуда-нибудь они да появятся. Господь, мол, не оставит.

Вообще-то он меня никогда не оставлял. Поглядим, что мне на сей раз уготовано.

Уготовленными оказались две юные русские красотки, приехавшие в Австрию к своим будущим мужьям и желающие немедленно выучить немецкий язык. Приходили они по очереди, одна – с приехавшей к ней погостить мамой. Красотки обладали мозгами и энергией, занимались по нескольку часов подряд, так что деньги действительно появились. Перед отъездом красоткина мама попросила меня не оставлять её дочку своими заботами, а также пожелала мне найти, наконец, свою настоящую любовь. Она лично после почти двадцатипятилетнего перерыва встретила неожиданно своего первого возлюбленного, жившего в том же городе. Любовь вспыхнула наподобие сверхновой и собиралась этим летом превратиться в официальное супружество. Мама цвела.

Я грустно пошутила о том, что не знаю даже, в какой стране обитает теперь моя первая любовь. На том мы и расстались.

Мысль про первую любовь застряла, однако, в бестолковой моей голове, а AZOTH растворился бесследно в неторопливых мощных волнах моей памяти, зашуршавших сентябрьскими песками времён. В том сентябре училась я на втором курсе, ноги мои были самыми красивыми в университете, юбки – самыми короткими, косы - самыми длинными, и было мне 18, и был вечер, и была суббота, и было студенческое общежитие...

Субботний вечер означал либо дискотеку, либо вечеринку. Уж не помню, почему, только в тот вечер я хотела побыть одна и просто ждала, когда мои соседки по комнате отправятся развлекаться. Сама же отвечала вежливыми (или не очень) отказами на разнообразные предложения моих многочисленных почитателей, валивших в комнату валом. Общежитие наше находилось в хрущёвской пятиэтажке, где первые четыре этажа населяли математики, а последний - ИСАА-шники. Математики были, как правило, народ довольно стеснительный и с ними расправиться было легко. ИСАА-шники, напротив, представляли собой университетскую элиту, поставляющую стране будущих дипломатов, шпионов и политиков. Даже в юном возрасте были они непривычны к отказам. После моего твёрдого заявления, что на вечеринку к ним я не пойду, двое ИСАА-шников мрачно удалились. Как выяснилось, за подмогой.

Подмога явилась в виде ещё одного их сокурсника, бывшего чемпиона Дальневосточного края по каким-то многочисленным и неведомым мне видам борьбы и ещё недавно служившего в личной охране генерала соответствующей армии. Не тратя лишних слов, он сунул меня себе подмышку и понёс со второго этажа на пятый – лифта нам не полагалось. Я кричала, кусалась и колотила по нему руками и ногами. Будущие то ли шпионы, то ли политики шли рядом, надрываясь от хохота. Похититель меня не обращал ни на кого из нас ни малейшего внимания.

К тому времени, как мы оказались на пятом этаже, я выбилась из сил от бессмысленной борьбы с судьбой. У похитителя же, с которым мы потом подружились, даже дыхание не сбилось. Под весёлое хихиканье всей собравшейся на вечеринку компании он аккуратно посадил меня на стул. Про то, чтобы уйти, не могло быть и речи, и я просто пыталась восстановить дыхание.

В этот момент дверь комнаты снова открылась, и он вошёл. Кивнул своим сокурсникам. Увидел меня. Заявил громогласно, глядя мне прямо в глаза: «Для всех, кто меня ещё не знает - Лев». Уселся на стоящий посреди комнаты стул, взял в руки гитару и запел:

«Напишу через час после смерти,
а сейчас не могу, не проси,
Похоронный сугруч на конверте
На моей замешают крови.
Нас уже не хватает в шеренгах по восемь,
И героям наскучил солдатский жаргон,
И кресты вышивает последняя осень
По истёртому золоту наших погон...»

Это был театр одного актёра, и длился он несколько часов. Лев пел, и говорил, и снова пел, и пил, и говорил. Совсем не помню, что там делали все остальные – кроме него я никого не видела. И не слышала тоже ничего, только его голос и буханье своего сердца, которое колотилось как сумасшедшее, всё быстрее, и громче, и ещё быстрее, и ещё громче, и кровь стучала в ушах, и часам к двум ночи я решила, что умираю. Заявив, что хочу спать, я поднялась и отправилась к двери. Лев тоже встал и сказал, что проводит меня. Это были его первые слова, обращённые ко мне лично.

Мы вышли.

Дорога до дверей моей комнаты заняла минут пять. После чего оказалось, что расстаться нам нет никакой возможности, поскольку мы ещё не наговорились. Хоть убей, не помню про что мы там разговаривали – то ли про белую армию, то ли про Канта, то ли про ананасы (их тогда как раз завезли в Москву, и я впервые в жизни попробовала сей экзотический фрукт). Кончилось дело тем, что я потеряла невинность. Лев ошалел. Потом забормотал, что ему и в голову не могло придти, что я должна была его предупредить, что нельзя же так, что я его совсем не знаю, что может так случиться, что я его никогда в жизни больше не увижу... И услышал в ответ: «Я тебя люблю.»

Следующие пять дней я проревела в своей комнате.

А потом он опять пришёл. Так оно и продолжалось несколько лет. Он появлялся и исчезал, исчезал и снова появлялся, бросил университет и пошёл служить в армию, отслужил и снова вернулся в университет – правда, уже на другой факультет. Я влюблялась в кого-то другого и Лев, надо полагать, тоже. А потом он просто стучал в мою дверь – и всё начиналось вновь, как будто он просто выходил из комнаты на пару минут. Однажды я выкрала его из его военной части, спрятала на полу такси и увезла на целый день. В другой раз он приехал среди ночи на какой-то машине, и мы гоняли по московской кольцевой под проливным дождём на скорости 150 км в час и орали от полноты чувств. Иногда нас заносило на пару дней в какую-нибудь компанию, где пиво лилось рекой, и вина тоже хватало, и водки, и гитара была под рукой, и пелось под неё с удовольствием. Однажды весной он прибежал откуда-то всего на полчаса, гордо вручил мне обёрнутый в шелестящую бумажку красный апельсин и просто смотрел, как я разворачиваю неслыханное по тем временам в Москве чудо (утащен он был с приёма в испанском посольстве), очищаю тонкую шкурку, кусаю мною никогда прежде не виданную багрово-красную мякоть, и сок летит брызгами - на нас обоих, потому что мы уже целуемся. В другой раз мы просто сидели у меня в общежитии несколько часов подряд и слушали Новеллу Матвееву. Теченье дней, шелестенье лет...

Помню застал нас за этим занятием один мой однокурсник, вбивший себе отчего-то в голову, что он должен изменить мою картину мира и изводивший меня нуднейшими философскими беседами. Жена его, тоже сокурсница, прибежала ко мне однажды в приступе ревности и принялась объяснять, что муж её - бабник, что у него и до меня было много любовниц и после тоже будут, так что радоваться мне нечего. Обомлев от неожиданности, я честно призналась, что с ним не спала, не сплю и спать не собираюсь, а разговоры наши – исключительно философские. И их-то я бы с удовольствием тоже не вела, но отделаться от него никак не могу, а если она мне поможет, то буду ей очень признательна. Похоже эта история оказалась для неё последней каплей, поскольку через месяц после нашего разговора она с ним развелась. А он так упорно преследовал меня своей философией, что совсем забыл про математику и в конце года был выгнан из университета и из моей жизни за неуспеваемость по обоим предметам сразу.

Так вот, в тот раз он ворвался ко мне в комнату с портфелем в одной руке и начатой бутылкой коньяку – в другой, и заявил Льву, что тот должен выметаться. Лев бросился на него с кулаками. Я разняла их и подтолкнула философа к двери. Это оказалось большой ошибкой, поскольку в ней торчал ключ. Во мгновение ока философ запер дверь, положил ключ в карман и бросился на Льва. Судя по всему, Лев за это время успел хлебнуть из той же бутылки, и гости мои схватились не на живот, а на смерть. Я забилась в самый дальний угол комнаты и с ужасом взирала на происходящее. Для начала они разбили друг другу носы и забрызгали кровью пол и стены комнаты. Закончилось же сражение тем, что Лев вытащил из спинки кровати железный штырь и прижал им философа к полу. Философ взыл – скорее от унижения, чем от боли. Лев пообещал отпустить его на свободу, но поставил два условия. Во-первых, признать вслух своё поражение перед ним. Во-вторых, извиниться передо мной. Философ немного покочевряжился, но быстро сдался и условия выполнил.

После чего бойцы помирились, представились друг другу и уселись пить коньяк, обернувшись в одеяла, в то время как я отмывала комнату и наскоро застирывала их забрызганные кровью джинсы и рубахи. В портфеле у философа оказалась вторая бутылка и несколько шоколадных конфет, которые они тоже прикончили. Очень довольные другом другом и ставшие на время лучшими друзьями, они углубились в Сократа и перипатетиков и где-то к полуночи оголодали. Я как раз покончила со стиркой и уборкой, когда Лев спросил меня, не покормлю ли я их. В бешенстве я бросила им выстиранные и выглаженные рубахи и джинсы и велела убираться обоим. Лев только улыбнулся в ответ, отвёл философа и вернулся. Я как раз картошку жарила.

Курсе на четвёртом или пятом я влюбилась в одного полусумасшедшего профессора математики со странным именем Антискалпет. А Лев сказал, что если я решу выйти за того замуж, то по крайней мере в качестве личного шофёра он при мне всё равно останется. Ах, ты мой Лёва, Лёвушка, глупая головушка... Да когда ты был рядом, то был ты один сразу во всех качествах и никого другого мне было не нужно – только признать этого я так никогда и не решилась, всё за собственную самостоятельность боролась, привязывать к себе боялась, твоей молодостью отговаривалась. И отговорилась. Последний раз мы разговаривали с ним по телефону вскоре после рождения Петьки. А виделись – до. Теперь он, как в прежние времена, опять стучался ко мне, только на сей раз не в дверь, а в память. Конечно, я открыла дверь – вернее, Google.

Лёву я нашла сразу.

Точнее, информацию о нём. Сам же носился где-то в поднебесье нынешней, уже совсем незнакомой мне России, и добраться до него лично человеку смертному было неподсилу. Только до его секретариата. В любом случае, на месте его никогда не было и разговаривать каждый раз приходилось с очередной секретаршей. Причём немедленно стало понятно, что без объяснения, по какому именно вопросу понадобился мне господин Лев, меня с ним не соединят. Попробовать объяснить, что он стучится в мою дверь? Так сразу не объяснишь. После трёх или четырёх звонков я сдалась, оставила своё имя вместе с утерянным при получении австрийского гражданства отчеством, номер телефона и сказала, что с удовольствием бы с ним поговорила, если у него найдётся время и желание. «Так и запишем – по личному вопросу,» - заявила секретарша строго и повесила трубку.

А я вернулась к своему самому насущному в настоящий момент делу – написанию доклада. Только сначала сбегала в магазин и купила на распродаже ведро красных апельсинов. Чтобы голова хорошо работала, фруктовая диета и свежий воздух – первое дело. Полведра отсыпала Филе в большую миску. Он не замедлил отпустить очередное ехидное замечание по поводу души, желудка и женского пола, после чего принялся неторопливо очищать апельсин. Я же отправилась к компьютеру, поставила жёлтое пластмассовое ведро на пол рядом со стулом и открыла окно пошире.

Славянская душа, испанская страсть и французская музыка сплавились в одну огромную огненную птицу, которая влетела в открытое окно и закружилась в ритме танго у меня над головой – Валентина пела «Хабанеру»:

La mour est un oisean rebelle
Que nul ne peut apprivauser
Et cest bien en vain quon lappele
Sil lui con vient de refuser!

Вообще-то я хотела это по-русски написать, но наизусть помню только, что у любви, как у пташки, крылья. Даже Google–спаситель не помог. Выдал мне бесконечное количество страниц неизвестно с чем, я начала было их просматривать, но на тексте с названием «Стереотипность и творческий характер деривации гипаллаги в творческом тексте» сдалась. Какая ещё гипаллага с деривациями?! Мне бы простую «Хабанеру», ребята... Но вообще-то, это хороший пример. Вместо того, чтобы бороться с судьбой, лучше разобраться с тем, что она тебе предлагает. Как оказалось, французский текст от русского заметно отличается. В русском у любви только крылья, как у пташки – есть в слове «пташка» какая-то мелкость и домашность. По-французки же любовь – это дикая птица, которая делает только то, что хочет, и приручению не поддаётся. Две большие разницы, как говорят у нас в Одессе.

Итак, Валентина пела. Премьера сегодня, а у меня тут салат из доклада с апельсинами! Ладно, в театр другой раз схожу. А о том, как одинокая женщина умирает от невозможности найти гармонию в земной любви, я и сама знаю. Слава Богу ещё, что вовремя опомнилась – поняла, что гармонии в любви земной не бывает. Равно как и в небесной. Поскольку даже начинать рассуждать о гармонии имеет смысл только тогда, когда обе эти любови в наличии уже имеются. Мне лично начинать рано. Лучше доклад пописать.

Кармен умерла, птица улетела, апельсины кончились, а я заснула прямо за клавиатурой. Разбудил меня доносившийся из гостинной возмущённый Филин рык. На сверхсветовой набросала я пару слов Перлу – мол, наскрозь я больная и навеки охриплая, посему сделать доклад ни в каком я ни в состоянии. Текст, впрочем, посылаю отдельным файлом. За сим остаюсь, понятное дело, искренне Ваша врунья Маша. Отослав е-мейл, я взглянула на часы в компьютере (от первого дня всего-ничего осталось), заглянула к Петьке (тот мирно посапывал в своей постели) и пошла к Филе.

Филя бесновался над Фрейдом.


Глава 15. О психике
Заглянув Филе через плечо, я обнаружила, что читает он то место в самом начале «Психопатологии обыденной жизни», где один молодой коллега Фрейда решил пошутить, а попал в неприятное положение. В известной цитате из Вергилия он забыл совсем простое слово «aliquis» (означающее: кто-либо, что-либо, некоторый) и со смехом попросил Фрейда выяснить причину своей забывчивости. Тот и выяснил. Оказалось, что молодой коллега очень боится, как бы его подружка не забеременела. М-даа. В другой раз подумаешь, просить ли кого твои ошибки растолковывать или пусть уж нерастолкованными остаются.

Люблю эту книгу. Интереснее всех детективов вместе взятых: любой пример из неё сам по себе – уже законченная детективная история. А любая случайно услышанная оговорка или ошибка – это ключ к новой. При этом, чтобы такие истории разгадывать, нужно знать и различные языки, и историю, и философию, и психологию, и религию, и много чего другого. Похоже на игру в ситуации, столь любимую в своё время на мех-мате. «Спасибо, мадам». «Хорошо, что пополам». Да мало ли. Никакие шарады им и в подмётки не годятся. Чем это Филя недоволен?

Усевшись в кресло, я застыла в надежде услышать что-нибудь членораздельное. И услышала. Ткнув пальцем куда-то в середину страницы, гость мой поднял багровое от смущения лицо к потолку, закрыл глаза и спросил каким-то хриплым голосом:

- И что, вот это, что тут написано – про это все знают?!
- Да уж лучше бы не знали! – воскликнула я с неожиданной даже для самой себя горячностью. – Не знают, а профанируют!!

Признаюсь честно - достали меня голые тётки во всех рекламах. Лимонад, средство для чистки кастрюль, автомобиль или высшее образование без обнажённой натуры больше не рекламируют. Эстрадную певицу, если на ней одежды больше, чем фиговый лист, не слушают. Сексуальная революция. Чуть что – Фрейдом размахивают. Так и хочется выругаться, да уж не буду. Фрейд, между прочим, вовсе не считал, что пределом мечтаний любой девочки-подростка должно стать появление её фотографии в полуголом виде на первой странице иллюстрированного журнала. Он, напротив того, утверждал, что если у женщины возникает желание обнажиться прилюдно, то это указывает на наличие у неё внутренних психологических проблем. И рассказывал, как с ними справляться. Эх, да что там... Воистину сказано – дураку и грамота во вред.

Я опять взглянула Филю. Тот уже открыл глаза и напряжённо читал мои мысли. Однако не каменел при этом – не понимал. Так сразу и не поймешь, слишком уж у них время другое было. Гигантов тогда на Земле народилось – выше головы! Лютер, Леонардо да Винчи, Эразм Роттердамский, Дюрер, Коперник, Нострадамус, Микельанжело, Филя опять же, и Генрих XVIII Английский сбоку примостился. А что у них было с сексом? В Филиной жизни секса вообще ни в каком виде замечено не было. У Коперника, кажется, тоже. Эразм – сам священник и к тому же незаконный сын священника, так что проблемы наверняка были. Лютеру с Генрихом вообще пришлось новые религии создавать, чтобы жениться. Что же до Леонардо, то он считал секс последовательностью странных движений для достижения непонятной цели. Телевизора он не смотрел...

- Что такое телевизор? – спросил Филя.
- Подзорная труба, очень широкая и видно далеко. А чтобы головой зря не вертеть – управление есть, только кнопки нажимай, - сказала я. И нажала.

Вихлявый зад Мадонны, расписанный американским флагом, сменился кривляниями смуглого молодого человека, в правой руке державшего микрофон, а левой – почёсывающего причинное место, на которое и был направлен объектив камеры. Гремела музыка. Потом и молодой человек исчез, а вместо него на сцене оказались две юные девицы, изображающие лесбийскую любовь на глазах у растерявшихся поначалу зрителей. От жара софитов растерянность мгновенно испарилась, и некоторые отдельные представители публики начали стягивать с себя верхнюю одежду, под которой должна была бы находится нижняя, но не находилась. Музыка продолжала греметь. «Это музыкальная программа»,- хмуро пояснила я. Глаза у Фили вылезли на лоб и сблизились, что сделало его похожим на бурачного цвета циклопа с непомерно разросшимся огромным выпученным глазом. «Как бы его кондратий не хватил», - подумала я и переключилась на программу новостей.

Новости как раз кончились, и за прогнозом погоды на завтра (в городе снег и ветер, в горах – опасность лавин) последовала очередная реклама. Обнажённый юноша нежится на травке под разлапистым деревом, а обнажённая же девица протягивает ему соблазнительное наливное яблочко. Небрежным движением отбросив его в сторону, молодой человек со знанием дела обнимает красотку и увлекает её в траву. Занавес. Рекламировался один из венских университетов. Сюжет, понятное дело, библейский. Только вот чему они там учить собираются? Поразмышлять на эту увлекательную тему мне не удалось, так как с дивана понеслась грязная средневековая ругань (в основном упоминались драные подмётки сапог Св. Георгия и прогнивший мешок с соломой одного неизвестного мне святого), потом раздался хлопок и запахло палёным. В ужасе я увидела, как мой похожий на варёную свеклу Филя превратился в огненный шар, взлетел к самому потолку, сделал несколько кругов над моей головой и через проём в стене вылетел на кухню. Из кухни раздался звон разбитого стекла, громкий «Бух!», сердитое карканье, хлопанье крыльев и Филин крик, после чего огненный шар медленно спланировал на кухонный стол и опять превратился в Филю, сидевшего теперь на столе по-турецки и потиравшего рукою свой окровавленный лоб. От левого виска его наискось шла вверх свежая глубокая рана с неровными краями, алые капли крови из которой стекали по бело-розовой щеке и падали на синий отворот халата. Белоснежные края стенного проёма обрамляли эту живописную картину.

Буду как Незнайка – никогда не умываться и ничему не удивляться. Неторопливо поднявшись с кресла, я отправилась на кухню – оценить размеры бедствия. Картина с вороном свалилась на пол и стояла, прислонившись к стене. За острыми осколками разбитого стекла виднелся мой очень сердитый ворон, только теперь не в профиль, а анфас. Я присела на корточки. Два огромных магических глаза с подозрением поглядывали на меня, в то время как обычно поджатая лапа чесала его обожжённое брюшко. Парочка обгоревших перьев валялась тут же на полу. Я протянула было к нему руку, но он каркнул с такой злобой, что я отскочила к самому холодильнику. Поговорить с ним нужно. «Ворон, миленький, я только хотела тебя опять на место повесить. И стекло тебе я тоже обязательно поменяю. Не сердись. В жизни всяко бывает.» С минуту он пристально вглядывался куда-то внутрь меня – не знаю, что уж он там углядел, но только кивнул он в положительном смысле. Потом взглянул направо, в сторону кухонного стола с сидящим на нём Филей и снова оглушительно каркнул, причём раздавшийся низкий хриплый звук был похож скорее на рык служебной собаки, почуявшей чужого.

Повесив Ворона на место и достав из холодильника собственного изготовления настойку на лепестках белых лилий, я подошла к кухонному столу с сидящим на нём Филей. Поставила бутылку на стол и застыла в размышлении о том, чем бы заменить отсутствующую в Австрии марлю. Когда-нибудь обязательно составлю список самых обычных русских вещей, совершенно неизвестных в Австрии. Очень смешанная компания получится – попадут в неё и марля, и горчичный порошок, и сухая бадяга, и металлический хула-хуп, и многое другое. (Для внимательного читателя добавлю, что найденный мною в «Шавуоте» бутафорский обруч развалился на две части на второй же день. Придётся-таки везти настоящий из России.)

Филя тем временем изрекал что-то очень интересное (на двойной скорости и энергично помогая себе руками) - про ругань, про монахов, про мои стены, про сторожевых воронов... Я прислушалась. Все эти его возвышенные рассуждения про сущностный эфир, дух молитвы (непонятно, присущий ли ей как вещи в себе или возникающий во время моления), неисповедимый вечный огонь и проч. так сразу всё равно не поймёшь, поэтому сделаем мысленные заметки на полях, сильно осовременивая язык оригинала. По крайней мере, для интерпретации материал останется.

Ругань – это не слова, а состояние души. Причём плохое. Влияет на здоровье в смысле его ухудшения. При этом ругаешься ли ты чёртом, редиской или коровой большого значения не имеет. («Вообще-то мысль очевидная», - подумала я, вспомнив как в своё время в моей личной истории слово «физика» превратилось в ругательное, а в недавней всеобщей – слово «культура». Там ещё у кого-то рука всё тянулась к пистолету, когда он это слово слышал.) Исключение составляет богохульство, приводящее не просто к усилению уже имеющегося заболевания, но и к возникновению нового. Так, если у тебя случился кашель и ты выругался, то с большой вероятностью свалишься с ангиной на недельку. А если побогохульствовал – то с воспалением лёгких на месяц. Так что лечить следует не только телесные признаки болезни каплями или там примочками, но и состояние души, к примеру, молитвой. При этом существуют места, сама атмосфера которых помогает душу лечить.

Ох, звучит это как-то совсем по-бабски. «Пошли сегодня в «Бабочку» ужинать! Этот их новый певец такууую атмосфеееру создаёт...» Для скептиков переформулируем «атмосферу» на научный лад. Скажем по аналогии с устройством материального мира, что слово – это атом языка, а слова, связанные в предложения - это его молекулы. Атом, как известно ещё со времён Резерфорда – штука нейтральная, состоящая из тяжёлого положительного ядра и маленьких, но очень юрких и отрицательно заряженных электрончиков. При желании и наличии некоторой энергии электроны эти можно отнимать или добавлять, изменяя таким образом общий заряд новообразования на отрицательный или положительный.

Теперь вернёмся к языку. Помещённые в энергетическое поле наших эмоций слова и предложения теряют свою нейтральность и приобретают, смотря по обстоятельствам, положительный или отрицательный заряд, который есть энергия, которая есть скорость. С этой вот скоростью и разлетаются они по всей вселенной, образуя некоторое подобие земной атмо-сферы – эмо-сферу, отвечающую уже не за наше дыхание (читай: тело), а за наши эмоции (читай: психику). Некоторые материальные предметы обладают способностью впитывать и хранить частицы эмосферы втечение длительного времени. Сам Филя называл эти частицы примерно так: «частичная продолжительность реки вечного огня, соединяющего создание с Создателем». Другие сказали бы – сфирота, или комбинация нескольких. Мы же назовём их для краткости эмо-частицами. Таким образом, в доме, где триста лет подряд молились профессионалы, стены хранят большой запас положительных эмо-частиц. А от тех критиков, которые скажут, что про такой механизм хранения современной науке ничего не известно, мы с лёгкостью отмахнёмся – в пятнадцатом веке тоже ничего не знали о том, что музыку – да и вообще любую информацию - можно записывать на кусок тонкого серебряного листа. И с него же потом прослушивать. При таком взгляде на мир стены моего дома оказываются долгоиграющей пластинкой, на которой записана правильная для души музыка. По аналогии с электроном и исходя из общей теории струн заметим, что эмо-частица является в то же самое время ещё и волной. Вылетает такая положительная частица-волна из человека, вступает в резонанс с уже записанной на стене-пластинке музыкой и усиливает аккорд. А вылетит отрицательная – погасит она соответствующий аккорд, и образуется на его месте пустое место, а общий положительный заряд пластинки уменьшится. При этом, поскольку природа не любит пустоты, начинается перераспределение энергии между оставшимися эмо-частицами с целью приведения всей системы в состояние равновесия. Переходные процессы, как знает любой физик, дело тонкое и по большей части непредсказуемое – может молнией шурануть, а может и кусок стены на ногу свалиться.

Тексты с упоминанием имя Господня – специальные, и про них речи сейчас не будет. А все остальные тексты можно в момент сделать как отрицательными, так и положительными. Самый распространённый способ – междометия и слова-паразиты, которые часто даже и словами-то отдельными не являются. Возьмём самое простое предложение: шла я вчера по улице. А теперь зарядим его. Плюс: ах, шла я вчера по улице! Минус: шла я вчера, бля, по улице. Простой механизм. Слишком даже. По глупости ли, по злобе ли можно до того дозаряжаться, что на всей Земле ни одного положительного места не останется. Что хорошего? Потому и были посланы на Землю сторожевые вороны - чтобы на нейтральной полосе сидеть и о переходе в отрицательную область предупредительно каркать. Да только глупый человек – он же как дело понимает? Ворон каркнул – и кирпич на голову упал. Значит, ворон и виноват. Накаркал, собака! И столько на бедных сторожевых воронов отрицательных эмоций навалили, что большая часть из них вообще повымирала, а выжившие превратились в сгустки отрицательной энергии.

Где я себе настоящего сторожевого ворона нашла, он, Филя, даже не представляет. Что ворон ему лоб расцарапал - это ерунда. Что стены в моём доме такой мощный заряд имеют, Филя просто забыл. Потому что забылся. Что ругаться плохо – он и сам знает. А вот что мы с сыном это тоже знаем – это хорошо. Правильно.

С руганью дело у нас обстоит интересно. В самом начале нашей заграничной жизни, ещё в Голландии, одним из первых иностранных слов, выученных Петькой, было слово «Shit». Когда он произнёс его в первый раз, я страшно возмутилась – на моё ухо звучало оно слишком грубо и по-моему вовсе не должно было бы входить в активный словарь шестилетнего ребёнка. Ели, хозяйка дома, в котором мы жили, весело засмеялась и объявила, что слово это обыкновенное и что в институте я его тоже часто буду слышать. А дочь её немедленно попыталась выяснить у Петьки, как это будет по-русски. Он не знал. С его точки зрения, слово означало «неповезло», поскольку в детском саду слышал он его постоянно от других детишек во время игры на компьютере, в ситуациях, когда у игрока что-то не получалось.

Мои коллеги в самых разных странах использовали его в аналогичных ситуациях, только в немецко-говорящих странах оно менялось (да и то не всегда) на «Schei?e». Других перемен не наблюдалось. Привычка – великое дело, и я привыкла. По ходу жизни добавились в нашу речь и другие энергичные выражения – как чисто местного производства, так и порождённые фиртуозными переводческими стараниями XXX-са привнести величие русского мата в мировую культуру. К примеру, персона, вызвавшая лёгкое неудовольствие говорящего своей бессмысленной болтовнёй, в обратном переводе с немецкого на русский оказывалась мужчиной с колокольчиками между ног.

Когда мы с Петькой переехали в этот дом, всё переменилось. Причём сразу, без всякого перехода. В первый же день, занозив себе во время переезда палец и отметив сие примечательное событие стандартным «Schei?e», я услышала: «Мама, ругаться плохо». В полном недоумении повернулась я к своему ребёнку, в ожидании дальнейших объяснений. Объяснений не последовало. Как нечто само собой разумеющееся, он повторил ещё раз, что ругаться плохо, и принялся расставлять книги в шкафу. Я лично с этим утверждением всегда была согласна. Да и древние эту точку зрения поддерживали, указывая при случае даже своим Богам – мол, Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав. Так и случилось, что сердиться и, следовательно, ругаться мы практически перестали, и только иногда мелькала мысль о том, что нехудо бы было понять, как именно это произошло.

Из размышлений меня вывело вежливое: «Gru? Gott» и потом по-русски: «Мама, что случилось?» Я обернулась. Мой сын стоял в дверях кухни и с интересом разглядывал разгром. Я скомканно пояснила, что у нас гость, что у него средневековый склад ума и что он поссорился с Вороном из-за ругани. «Ругаться плохо», - назидательно ответил мой умник, для усиления воздействия повторил сентенцию по-немецки, после чего подошёл к плите и включил чайник. Чайник не включился. Пощёлкал выключателем – света не было. Пробки вылетели? С пробками всё оказалось в порядке, но электричества, тем не менее, не было ни в квартире, ни на лестничной клетке. Похоже, что летая молнией по квартире, Филя повредил какие-то провода, и придётся вызывать электрика.

Петька заявил, что поскольку у него всё равно сегодня начинаются каникулы, то он возьмёт свой компьютер и отправится на несколько дней к приятелю поиграть. И отправился, добавив ехидно, что если уж гость мой такой средневековый, то электричество ему и не нужно. Усадив сына в такси и выдав ему денег на пропой души, т.е. на пиццы, шницели и кока-колу (джентельменский набор, без которого их компьютерные игрища не обходились), я вернулась к Филе. Он как раз открыл бутылку с моей настойкой, понюхал её, лизнул и с довольным видом несколько раз кивнул головой.

- Сколько времени настаивала?
- Шесть недель.
- Лилии сама собирала?
- Нет, купила.
- Качественные. А пропорции где взяла?
- Да я всё на глазок делаю.
- Ну что ж, чутьё есть.

Протерев рану ваткой с настойкой и положив на неё вместо марли несколько целых лепестков, я приклеила их пластырем, после чего сняла Филю со стола и велела ему идти в комнату. Он вернулся на свой диван, к Фрейду.

Я же принялась вызванивать электрика. Электрик за разумную цену мог придти только завтра. Платить неразумную – порядка двухсот евро – не хотелось. Посидим до завтра без электричества, не помрём. Свечи есть, телевизор вреден для Филиного здоровья, доклад свой я уже отослала. Постираю, квартиру отдраю, музыку послушаю, в интернете про AZOTH почитаю... Дурья моя башка! Стиральная машина не включается, горячая вода через два часа кончится, а чтобы послушать музыку, диски пришлось бы крутить пальцем. Это наверняка знак. Что-то я очень специальное сегодня сделать должна. Что бы это такое могло быть? «Да поезжай ты хоть к своему Перлу», - донеслось с дивана, - «Надоела уже болтовнёй беспрестанной!»

Идея как идея. Один-то раз мне туда в любом случае сьездить придётся, так почему бы и не сегодня? Я высунулась в окно. Снег уже почти растаял, светило солнце, и воробьи весело чирикали. Весна подступает. Джинсы, куртка, рюкзак с десятком моих старых статей и бутылкой минералки, любимые синие итальянские туфли для поднятия духа – и в ад! Т.е. в университет. Нам не привыкать. От Москвы до Бреста нет такого места, где бы ни скитались мы в пыли... Добавим для точности, что между Брестом и Санта Барбарой таких мест тоже немного осталось. Я вышла из дому. Скитаться и песни распевать. А если кому мой голос не нравится, так за меня уже ответили:

«От ветров и водки
Хрипли наши глотки,
Но мы скажем тем, кто упрекнет:
«С наше покочуйте,
С наше поночуйте,
С наше повоюйте хоть бы год!»


Глава 16. О душе
Дорога в ад начинается на трамвайной остановке.

Ничего там особенного не произошло, да и в трамвае тоже – ни тебе чертей, ни тебе сковородок. Даже на ногу никто не наступил. Душно вот только. Шуб больше нет. Куртки расстёгнутые, у одной девицы пузо голое торчит, а с него - серёжка серебряная свисает. Всё. Весна на носу. Вернее, на брюхе. Или «в»?

Потом был вокзал, и электричка, и опять вокзал, и указатель на соседнюю горку, на которой находится замок, в котором находится институт, в котором имеется кабинет, в котором сидит Перл, который вмешивается в мою жизнь, которая летит теперь под откос, который ведёт почему-то в горку, на которой находится замок, в котором... Эх, да что там!

Не сказать, чтобы замок был далеко от вокзала. Если птицей лететь – пары минут хватило бы, да только крылья райские, понимаешь, при мысли про ад отваливаются сами собой. Если напрямик топать, не разбирая дороги – за четверть часа можно было бы управиться. И упереться в тридцатиметровой высоты крепостную стену. Карабкаться вот только лень. Да мне и не к спеху. Потому и пошла я по дороге. Минут через тридцать оказалось, что мои любимые туфли не только поднимают моё настроение (это делать они как раз перестали), но и моё бренное тело этак сантиметров на десять над поверхностью земли, что при ходьбе по горной дороге настроение скорее опускает. В Австрии же любая дорога - горная. Разновидностей всего две: дороги бывают прямые и непрямые. Прямая австрийская дорога – это, говоря математически, любая гладкая двумерная кривая без самопересечений и разрывов второго рода, вложенная трёхмерное пространство. Будучи выражено нормальным человеческим языком, это означает, что дорога не имеет разветвлений и ни в какой момент не упирается в скалу или обрыв. Любая другая австрийская дорога называется непрямой. По утверждению вокзального кассира, дорога к замку была как стрела, и я шла и шла по ней, и извивалась эта стрела среди почти уже бесснежных полей, и наматывалась спиралью на поросшую густым лесом гору, и постепенно сужались витки этой спирали, и медленно, но неуклонно приближалась я к вершине.

Вот плюхнусь прямо на землю и никуда дальше не пойду. Сил нет. Откуда ни возьмись – пенёк на обочине. Сядем на пенёк, съедим пирожок. Я бы и съела, да взять не догадалась. Хоть посижу, отдохну, музыку послушаю. Музыка была слышна уже некоторое время, но пока я на гору взбиралась – даже на то, чтобы прислушаться, силёнок не хватало. Играли в Вене и, само собой, вальс. Только у пульта стоял ни один из Штраусов, а Федосеев, и музыку написал ни другой из Штраусов, а Хачатурян, и не было в ней венской воздушности и беззаботности, а были петербургские туманы, приправленные Лермонтовым и Достоевским, и Яго на русско-армянский манер, и крем-брюле с мышьяком и малиной.

А ещё была в ней подсказка для меня. Какая, интересно? Концерт имел место в Вене, прошлой весной. Отчего же его для меня в этом году играют? Или я к своему аду с прошлой весны шлепаю? Вах-вах-вах, а ведь похоже на то. Прошлой весной меня как раз от работы на благо сталелитейной промышленности отстранили. Но год-то нынче нынешний или опять прошлый? Всё-таки время – очень интересная штука, придётся с ним в следующей главе по-настоящему разбираться, а то дальше вообще ничего непонятно будет. Сейчас только ещё немного про музыку подумаю - независимо от того, из какого года она мне звучит, и дальше пойду. (Замечу в скобках, что сама я бы себе скорее «Танец с саблями» поставила, да не моё это дело – музыку небесную выбирать.)

Додумалась я до одного-единственного – если уж всё равно на сковородку отправляться, то в туфлях или без – никого не интересует. Посему я их сняла, аккуратно поставила на пенёк - пригодятся кому-нибудь, джинсы закатила до колен и отправилась дальше босиком. Усталость прошла, шла я быстро, иногда сходила с дороги на мокрую землю, местами покрытую ещё снегом, и весело хлюпала по ней, и брызгалась, и смеялась, и ни о чём не думала. Есть в положении приговорённого к смерти свои приятные моменты.

Лес незаметно отступил куда-то вниз, дорога сильно расширилась и нырнула в огромную лужу, тянувшуюся вперёд метра на три и в стороны на всю ширину дороги. Лужа выглядела глубокой. Варианта прохождения препятствия было два – либо я обхожу лужу вокруг, меся местную грязь босыми ногами, либо бесстрашно направляю свой шаг в самую глубину её водных просторов. Заодно и ноги помою. А чтобы веселее было – пропрыгаю эту лужу на одной ножке. Только вот на какой – на левой или на правой? Скажем, по очереди. Я запрыгала по луже. Сначала на левой. Потом на правой. Потом на обеих сразу. Джинсы немедленно промокли, а я совсем развеселилась и принялась скакать по луже туда и сюда, иногда ещё наклонясь и горстями разбрызгивая воду во все стороны.

Кто это тут смеётся кроме меня?! Не смеётся, а прямо ржёт невежливо! Я подняла голову и ткнулась носом в мягкую лошадиную морду. Морда чёрная, глаза карии, пасть розовая. Пусть ржёт, он по-другому не умеет. А что это у него там сбоку за железяка торчит? Ой, да это нога в доспехах! Я отпрянула в сторону. Харон, что ли? Так ему лодка положена, а не конь. Или провожатый какой? Надо бы к нему получше приглядеться. Я уставилась на всадника. Доспехи чёрные, шлем чёрный, конь чёрный, копьё двухметровое, тоже чёрное. Посадка гордая, знакомая. Где-то я его уже встречала. В России? В Германии? В Австрии?... А везде! Это же Хаген, мрачный Хаген, не слишком-то пользующийся любовью своих соотечественников, а мною и Петькой в своё время очень любимый. Моя любовь, впрочем, дольше продержалась – ещё пять лет назад, при получении австрийского гражданства, я мечтала сменить свою фамилию на Хаген. Осуществить идею не удалось, поскольку Петька хотел менять только на Бонда, Петера Бонда, а ХХХ вообще ничего менять не хотел. Так все и остались при своих. А то была бы я сейчас Лена Хаген.

Германцы – они Зигфрида любят, он у них в белом фраке добрые дела делает и никого не боится, поскольку ему ничего и не грозит - он в драконовой крови искупался и стал от того неуязвимый, за исключением маленького пятнышка на спине, к которому в свой время листик с дерева прилепился. Счастливчик, одним словом - может в любой пивнухе безнаказанно кулаки распускать. Мне лично Хагена гораздо легче представить – одинокий человек и хороший специалист в своём деле, не боится на себя ответственность брать, умеет решения принимать, готов за них собственной головой платить. И платит, когда время приходит. Хотя в личном общении он, должно быть, не очень приятен.

Ишь, подглядывает. Хорошо ещё, что я одетой плескалась, а не то бы немедленно приказал будущее предсказывать. Какая из меня предсказательница? Я не валькирия, я просто так. Я в ад иду. А он тут на дороге стоит. Тоже мне, Вергилий нашёлся. Ко мне Вергилия не шли – тут есть кому меня обидеть, я ад узнала на Земли, а рая мне вовек не видеть. А мне?.. Выйдя из лужи и слегка отряхнувшись, я скорчила траурную физиономию и продекламировала на распев, глядя примерно в то место шлема, за которым должна была находиться переносица: «Ave Hagen, morituri te salutant». Изнутри металлического кокона раздался какой-то скомканный звук, напоминавший ехидный смешок, вернее, эхо ехидного смешка, вернее, шёпот эха ехидного смешка, вернее, тень шёпота эха ехидного смешка... Я бы так и дальше могла, но происходящие вокруг события отвлекли.

Хаген со своей лошадью начал истоньчаться, превращаться в силует, аморфные, размытые части которого неторопливо отделялись друга от друга, оторвались уже от земли и плыли теперь в воздухе куда-то к середине дороги цепочкой непонятных символов, похожих на стилизованные готические буквы. На самой же дороге непонятно откуда возникли вдруг высокие чугунные ворота. Странные это были ворота. Они перегораживали поперёк всю дорогу и кончались на обочине, так что обойти их, помесив немного грязь ногами, не представило бы никакого труда – по крайней мере, на вид. Ни замка, ни замочной скважины. Один только дверной молоток в виде необычайно натурально выполненной бронзовой львиной головы, державшей в зубах тяжёлое бронзовое же кольцо. Золотые завитки гривы сверкали на солнце и казались шёлковыми. Я протянула руку и погладила гриву. Лев подмигнул мне левым глазом и сладко зевнул, в то время как я от неожиданности присела, в результате чего кольцо упало мне прямо на колени.

От нечего делать я стукнула им по воротам. Ничего не произошло. Ещё раз стукнуть? Не-ее, не буду. Помнится, Моисей стукнул два раза, когда нужно было только один, и в землю обетованную не попал. Я-то, конечно, в другое место направляюсь, но кто его знает? Неисповедимы пути Господни. А история эта поучительная, особенно для тех, кто считает, что Библия устарела и к современной жизни никакого отношения не имеет. Самая простая аналогия, понятная всем пользователям компьютера (те же читатели, которые компьютером не пользуются, сами давно устарели). Представим себе мысленно экран, WINDOWS и маленькие стандартные иконки сбоку. На W кликнешь один раз - откроется MS WORD, а кликнешь дважды – ничего не откроется. Вернее, оно откроется и тут же закроется, так что обычным глазом этого не заметить. Теперь кликнем на Е. Один раз – окно в мир открылось, то бишь в интернет. Два раза – от компьютера зависит. Старый может вообще «зависнуть» и его придётся перезагружать. Компьютер поновее будет долго открывать второе окно, а открыв, замедлит скорость работы раз в десять. Компьютер из нынешних просто откроет два окна – и высовывайся на здоровье. Моисею же...

Из размышлений про Моисея и компьютеры меня вывел мелодичный звон, с которым останки Хагена приземлись на обрамлявшую ворота сверху арку и превратились в неразборчивую надпись. Лев выпрыгнул из ворот через мою голову прямо в лужу, обдав меня тонной холодной воды и капитально вымочив все те части моей одежды и персоны, которые по случайности ещё оставались сухими, после чего во мгновение ока исчез в лесу. Ворота же начали раздвигаться в стороны и медленно растворяться в почти по-летнему уже тёплом воздухе. За ними открылся небольшой уютный дворик, умощённый поросшими молодой травой и старым мхом камнями, и подъёмный мост через крепостной ров, окружающий замок. Цветущие большими белыми и маленькими розовыми цветами душистые кусты завершали идиллическую картину. Вернее, она была бы идиллической, если бы замок был обыкновенный, средневековый. А он не был.

Он был такой необыкновенный, что даже непонятно, как его описывать. С одной стороны – старинная каменная стена из громадных валунов и узкие высокие глазницы окон. С другой стороны – стена и часть крыши сделаны из стекла и поддерживаются очень современными металлическими конструкциями. Лестницы – какие из средних веков (мощные каменные ступени), какие из нынешнего модерна (непонятно на чём висящие в воздухе полированные деревянные доски, закручивающиеся в узкую элегантную спираль). Все ступеньки – разной ширины и высоты, на каблуках я бы тут все ноги переломала. Хорошо, что пополам. Сквозь стеклянную стену видна другая часть замка, увенчанная высокой круглой башней века этак тринадцатого и палевой черепичной крышей. Внутренние помещения - я, понятное дело, уже давно шляюсь по замку, раззявив рот и глаза и оставляя повсюду мокрые следы - украшены произведениями современного искусства, как живописными, так и скульптурными. Кругом огромные кактусы, упирающиеся в самую крышу. А ещё письменные столы с завалами книг и непременными компьютерами, порождающими змеистые облака электрических проводов, окутывающих сюрреалистической дымкой всё происходящее.

Происходит немного. Человек пять сидят за столами, отрешенно вперившись в никому неведомые абстрактные дали, и не замечают ничего вокруг. Это математики. Ещё один стоит у кофейного автомата. В одной руке сигарета, в другой - кофейная чашка, под мышкой – какая-то железяка со свисающими проводами. Хардверщик, само собой. И Перл спускается по плывущей по воздуху лестнице. Улыбается. Радуется, что не опоздала. (Куда тут опаздывать?) Велит зайти к секретарше, а затем – вон в ту комнату. Взмах рукой в направлении круглого стеклянного помещения, парящего метрах в полутора над моей головой, к которому не ведёт никакая лестница – и Перл исчезает в узкой арке с глухой, тяжеленной на вид дверью сбоку. На вход в камеру пыток похоже. Надпись на двери гласит: «Эксперты». Господи, спаси и помилуй!

Секретарша даёт мне на подпись заявление о приёме на работу, и я опять оказываюсь на лестнице, только теперь - находящимся в полной прострации доцентом. Перл тут как тут. Подпрыгивает на месте от нетерпения. Изжарить меня хочет, что ли? Почти. Две минуты на ознакомление с моим рабочим местом – и в машину. Время не ждёт. Начало конференции через три часа, а место проведения – километрах в двухстах от замка. Вперёд!

Длинные какие дни у меня... От лужи никакого следа, дорога пыльная, сухая, всё в цвету, майские жуки жужжат. Сажусь машину и закрываю глаза. Где-то громыхнуло, потом полыхнуло (сама знаю, что это нарушение законов природы, но так оно и было на самом деле) и тяжеленные разлапистые капли дождя размером с небольшую лягушку равномерной дробью застучали по капоту мчавшейся уже на всех парах машины. Хляп, хляп, хляп. И Лёва сидел за рулём, и было мне 18, и никакого ада не было и в помине. Рай это был, рай. Был. Или есть? Мотор умолк, глаза открылись, дождь кончился, озеро виднелось в низкие широкие окна горного прияюта для свободных художников по научной части, а докладчик у доски очень эмоционально заканчивал свой доклад о том, что наработанные за четыре года существования проекта новые методы решения задач теоретических пора, наконец, применить к чему-нибудь практическому. Ух ты! Меня тут ждали. Я встала и пошла к доске.

Результаты обсуждения моего доклада легче всего описать, перефразируя конец старинного одесского анекдота: «Чтоб интересно, так – да. Чтоб я что-нибудь понял, так – нет. Но ясно одно – у алгебраической физики большое будущее!» И это - ад? Больше на рай похоже. На радостях я вытащила из сумки Петькину фотографию и поцеловала её. Не отходивший от меня уже некоторое время развесёлый и очень разговорчивый аспирант (словесное недержание вследствии умственного запора), заглянув мне через плечо, отреагировал немедленным: «Возлюбленных следует заводить не среди студентов, а среди аспирантов – они больше умеют!» Я возмущённо ответила, что это мой сын. Челюсть у аспиранта отвалилась к тому самому месту, каковым он, предположительно, много умел, глаза вылезли на лоб и секунд двадцать он не моргая смотрел на меня. А потом весело рассмеялся – хорошая, мол, шутка.

К зеркалу сходить? В своих мытарствах и скитаниях растеряла я незаметно последние аттрибуты женственности, как то: непременные зеркало, косметичку и расческу в сумочке. То, что с моей внешностью происходит что-то непонятное, заметил ещё мой адвокат на прошлой неделе, встретив меня случайно на улице. Он меня не узнал. А потом проговорил что-то невнятное про длинные волосы и горящие глаза. Не зная, как на это реагировать, я спросила его в ответ, есть ли новости в истории с Наполеоном. Новости были. После решения судьи первой инстанции Наполеон провёл два месяца в местной психушке в роли пациента и, набравшись сил, снова бросил в бой своего единственного генерала, сиречь адвоката. Пушки стреляли, письма летали, пациенты Наполеона выли, а судебная коллегия второй инстанции отделяла зерна от плевел. Отделила. Теперь оставались только международный суд в Гааге и отсутствие денег у господина Наполеона. До сих пор развлечение оплачивала его страховка. Но утомилась, так что некоторую часть из накопившихся к настоящему времени примерно 40.000 евро судебных издержек ему приходилось теперь платить самому. Не заплатит – будем имущество конфисковывать. Мой адвокат все бумаги уже подготовил.

Даже жалко, если эта история вдруг кончится. Сжилась я с ней. Останется от неё некоторая пустота. «Тебе что, занятся больше не чем?» - загундел у меня голове сердитый Филя. «Загадку кто отгадывать будет? За работу!» Наши представления о работе, я полагаю, сильно отличаются, но в чём-то он прав. Раз мне теперь деньги платят, нужно работать. Присяду к компьютеру в коридоре, погляжу, кто нынче дискретной физикой занимается. Поглядела. Те же самые и занимаются, кто раньше занимался. Вот и хорошо. Разошлю с десяток е-мейлов – мол, я, ванька-встанька, тут как тут, опять наукой занимаюсь, кому интересно – пишите письма. Разослала. Почти всех нашла – вот только Сокол симметрический с горизонта скрылся, е-мейлы назад возвращаются. Народ порасспросить.

Письма своих читателей просмотрела. Ничего нового – женщины скопом восхищаются, интеллектуальные мужчины ругаются, любопытные спрашивают, кто такой великий Мани и если он современный Энштейн, то почему они про него ничего не знают. Почему, почему... Про Энштейна с его теорией относительности в своё время тоже только специалисты знали, да и они-то этой теории в сущности не понимали. И выдали ему Нобелевскую премию за исследование фотоэффекта и проч. работы в области физики. Боялись в дураках остаться? Ладно, это дело прошлое. Теперь её все понимают – или по крайней мере, принимают, потому что привыкли. А для нормальной жизни понимание, скажем, закона всемирного тяготения и не нужно – достаточно знать, что если разжать пальцы, сжимающие чашку – она на пол упадёт.

Ответим быстренько. Женщинам - спасибо, махровым интеллектуалам – стандартный ответ (расширенный вариант рассуждения про чукчу из девятой главы), любопытствующим – адрес Манинского вебсайта. Интересно, а бывают ли махровые интеллектуалки? И где? И что они скажут? Порыскав по интернету, нашла одну и отослала ей кратенькое письмецо и свои тексты впридачу.

Теперь можно и по домам. Хватит на сегодня. Поработали. Скоро смеркаться начнёт. Филя дома один сидит, ещё, не дай Бог, вздумает со спичками баловаться. Я поискала глазами Перла, не нашла и вышла на крыльцо. А он уже сидел за рулём и энергично махал мне рукой – поехали! Поехали. Кстати и дождь налетел.

Лёва прибавил газу и, не глядя на меня, спросил куда-то в пустоту: «Мне что, тебя теперь тоже по имени-отчеству называть или можно по-прежнему - Солнышком?» Это его секретарша меня старинным моим полным именем назвала, когда нас соединяла. «Можно по-прежнему». Голос совсем не изменился, только к таким знакомым мне мягким интонациям новые добавились – этакая железность в голосе при упоминании одной статьи о нём, прочитанной мною в интернете. «Журналистка уже наказана». Не моё дело. Дети. Внуки. Внутренняя печаль – раньше не было. Я сильно переменился. Не верю. Комментирую. Оставим это. Как жизнь вообще? Я вот весь мир объехал. Я тоже. Муж? Разведена. Дети? Первый сын умер. Извини. Ничего, это давно было. Личная жизнь? Дурацкая, поговорить не с кем. Для разговоров в Москву приезжай. Сложно это – визы, то да сё. В Австрии бывал, в Вене. Надолго приехать не смогу. Приезжай ненадолго. Звони. Смех.

Смех. Смех. «Вы меня совсем не слушаете?» Лёва исчез, Перл за рулём. Извините, неожиданный звонок. Откуда? Из прошлого. Смех. Вернёмся в настоящее. Как насчёт учебника? Какого учебника? По алгебраической физике. Такой науки нет. Вот и будет. Смех. Попробовать можно. Пробуйте. А времени на это сколько дадите? Время – оно всё Божье. Смех. Сразу начинать или можно сначала пообедать? Лучше сразу. А начинать откуда? С азов и начинайте, с определения дифура. Яволь, херр генерал! Так и запишем – копать от дифура до обеда. После обеда – дальше копать.

пространство
   есть
      время
         есть
            пространство
               есть
                  пространство времени
не есть
   время пространства
      есть
         всегда


Глава 17. О познании и времени
Со временем моим происходило что-то странное. Оно как будто
остановилось. Или растянулось? Просто я сидела теперь всё время за своим новым лэп-топом, полученным в университете, и писала учебник по несуществующему пока предмету. Лэп-топ купили специально для меня и назвали восхитительно – Орхидея. Орхидея благоухала, дни слились с ночами, Петька незаметко закончил школу – с отличием, как и следовало ожидать, и по этому поводу мы были приглашены на приём к ландесхауптману, который поздравил моего сына и других умников с сиим достижением, называя их при этом будущей элитой страны. После чего вкусно и обильно накормил и напоил всех присутствующих.

Парацельс по большей части читал, по-хозяйски развалившись на моём диване, а иногда мы поднимались на Рёмерберг – полюбоваться Дунаем в лучах заходящего?восходящего?застывшего солнца и поговорить про разные разности за столиком расположенного в замке кафе. Сам он пил только воду или соки и очень неодобрительно отозвался о моём любимом напитке. Хлебнув однажды глоток кофе из моей чашки, он долго перекатывал его во рту, потом проглотил, сморщился и окаменел минут на пять. А затем заявил мрачно: «Странный напиток. Концентрацию увеличивает, а кратковременную память отбивает. Зачем тебе это? Для концентрации лучше чеснока пожуй.»

Честно говоря, проблемы с кратковременной памятью у меня действительно в последнее время появились, что я лично относила на счёт возрастных изменений. Обычное дело. Под неодобрительными Филиными взглядами количество потребляемых мною в день чашек кофе постепенно сократилось до одной-двух, и память восстановилась. Может, это и психосоматическое, да мне-то что за разница?

Сам Филя никуда не исчезал, откуда следовало, что его дни очень длинные, и время на разгадывание загадки у меня ещё имеется. Иногда он заглядывал мне через плечо, с интересом рассматривал мои формулы, и рассказывал о том, что во времена оны при составлении гороскопов ему тоже приходилось много считать. И занимало это ужасно много времени и отрывало его от работы. А вот один из его мимолётных знакомых, некий Миша из южной Франции, тоже врач и по совместительству астролог, придумал целую систему специальных упражнений, позволявшую ему проделывать разные трюки со временем – растягивать его в обе стороны, останавливать, скручивать ленту времени так хитро, чтобы видеть одновременно события, происходящие в разных временах, и проч.

Ничего особенного в этом нет. Помнится, Бен упомянул как-то, что талмудисты этим тоже занимались. Да это и любая домашняя хозяйка знает – проснёшься в хорошем настроении, всё в руках горит, квартиру уберёшь, стиральную машину загрузишь, в магазин сбегаешь, постиранное бельё развесишь – а дело только к полудню идёт. В другой же день возишься-возишься, уже вечер подходит, а дел невпроворот, как-будто и не начинала ещё. Движения все те же самые совершаешь, а время по-разному бежит. Ничего особенного.

Но Миша увлёкся. Первоначальная идея его была очень простая – растянуть, скажем, пять или десять минут так, чтобы можно было успеть за это время гороскоп рассчитать. Всего и делов-то. С другой стороны, если время правильно скручивать, то никаких гороскопов и составлять не нужно, достаточно посмотреть, что там дальше будет. Кончилось дело тем, что он забыл и про гороскопы, и про медицину, и про все свои хобби – он одно время ещё увлекался писанием книг с кулинарными, медицинскими и косметическими рецептами, а всё только смотрел и записывал, почему-то в стихах по сто штук. Так и умер в своём кабинете, за письменным столом (иные, правда, утверждают, что в спальне, на лавочке – но лавочка эта у него тоже маленьким ночным письменным столиком служила). Право слово, лучше бы свою систему описал.

Филя грустно заметил, что систему Миша хранил в страшной тайне и объяснить её Филе категорически отказался, утверждая, что для неподготовленного человека она просто опасна. Как выглядит подготовленность и какие тут таятся опасности объяснять тоже не стал, а все свои записки на эту тему перед смертью вообще сжёг. Жадина-говядина-турецкий барабан!

«Кто это здесь турецкий барабан, gnadige Frau?!» - раздался справа от меня очень вежливый и очень высокий, почти женский, незнакомый голос, и я повернула голову к окну. «Миша!!!» - заорал было Филя, но мгновенно умолк под взглядом незнакомца. Да-аа, на такого не поорёшь. Есть в нём величие – величие Знания. Даат. Светится весь. У Фили, конечно, знаний тоже хватает – а вот свечения нет. Это вообще очень интересный пункт – как знание с верой взаимодействуют. Знание, как известно – сила. Но только при наличии веры, которая это свечение и порождает. Знание же без веры - это, скорее, слабость. Вот и пишет Антискалпет десятки тысяч страниц в доказательство своей правоты, ведёт бесконечные споры в газетах, и в журналах, и в интернете, пытаясь убедить человечество в собственной правоте. А человечество хихикает над ним, справедливо полагая, что тот, кто в подобных занятиях какой-то смысл видит, скорее всего, сам в полученных результатах не уверен. Миша, к примеру, вовсе не стремился никого ни в чём убеждать, а просто сидел себе дома и видения свои аккуратно записывал. Когда же оказалось, что он смерть Генриха II во всех деталях за несколько лет вперёд предсказал – и турнир, и молодого противника, и шлем с забралом, и выбитый глаз, тогда человечество его и заметило. А вовсе не в процессе разбирательств с его астрологическими доказательствами (которые у Миши, впрочем, тоже имелись). Proof of pudding is the eating.

«Тут Вы, мадам, конечно, правы», - задумчиво подтвердил Миша, шагнувший в комнату прямо с улицы, через окно, и усевшийся на несколько вычурный стул в стиле рококо, положив ногу на ногу и вальяжно бросив левую руку на обеденный стол, покрытый роскошной гобеленовой скатертью современной работы (обошлась мне в своё время в целое состояние). «Пожалуй, нам с Вами найдётся о чём поговорить», - правая рука небрежно поигрывает кистями скатерти. «И со мной, и со мной!» - восторженно заверещал Филя. Миша молча встал и сделал мне знак рукой, чтобы я тоже встала. Мы взялись за руки и растянули время. Филя исчез. Линц тоже. Вспененное море билось о мшистые валуны Лазурного берега, солёные волны шуршали песком по-французски стихами Черубины де Габриак, и Saint-Tropez не отличался больше от Коктебеля, а век нынешний – от века прошлого и от всех предыдущих. Пахли века лавандой и полынью.

- Где мы?
- А что бы Вы предпочли?
- Крым.
- Вот и оставайтесь в Крыму. А мне Франция ближе.
- А разговаривать мы сможем?
- Мадам, по-моему, мы уже давно разговариваем.

Бриз нежно перебирает кольца холёной чёрной бороды, одежда тоже чёрная, за исключением блестящей вышивки у самого ворота. Только глаза неожиданно светлые – то ли серые, то ли голубые, и такая в них глубина, что сливаются они с морем, плещущимся за Мишиной спиной, из-за чего кажется, будто глаз у него и нет вовсе, а вместо них - только миндалевидной формы окошки для наблюдения за подводным миром. Бррр! Дозанимался своими колдовскими экспериментами до чёртиков – глаз нет, борода почернела. Я отвернулась.

- А Вы что же, дражащая, собираетесь со временем без колдовства разбираться?
- Собираюсь. Не хочу ног мочить.
- Гераклит мягче формулировал. Это в Вас кровь великого Пастуха говорит.
- Потому-то он мне и ближе, что кровь его. Да и Вы сами в конце концов к тому же пришли – книги по магии посжигали и человечеству золотой век напророчили, когда КАЖДЫЙ прошлое и будущее видеть научится и в настоящем жить станет.
- Конечно напророчил, да только время это ещё не пришло.
- Что значит - «не пришло»? – засмеялась я в ответ, - Время – оно всегда.

Узкий носок чёрного сапога подкидывает вверх гладкий морской камешек с дыркой посредине. Руки за спиной. Молчание. Сквозные морские глаза-окна. Кажется, шторм надвигается.

- Зачем же тогда я Вам нужен?
- Я Вас не звала.
- Но раз уж я здесь – неужели ни одного вопроса задать не хочется?!
- Не знаю. Не уверена.

Вопросы, вопросы... Их только начни задавать – костей не соберешь! Во-первых, сначала всегда полезно выяснить, что за спрос берут. А кроме того, ответы – штука хитрая, их в карман не положишь, их переварить нужно, а они тебе за это всю жизнь переиначат. Может, новая и получше будет, да только, как говорится, знакомый чёрт... Вот и выбирают себе многие процесс поисков в качестве смысла жизни, искусно обходя все места возможного нахождения ответов.

Меня-то лично всегда ответы интересовали. И платила я за них всегда с готовностью любую названную цену, без торговли, только душу оставляя в неприкосновенности. Ведь душа – она не только твоя, она – часть души всеобщей, и если ты ею расплачиваешься, то тем самым берешь в долг у всего остального человечества разом. А я не люблю в долгу оставаться. Не моё это дело. Моё дело – раздавать.

С другой стороны, можно было бы попробовать ему несколько ответов выдать и на его реакцию поглядеть – может, и узнаю что-нибудь новенькое. Так сказать, не растрачивая основной капитал.

- Оригинальная идея. Я в восхищении, королева. Мы в восхищении. Все в восхищении. Начинайте.
- Вы что, кот?
- Нет, я бегемот.

Ерунда какая-то получается. Собиралась великие истины изрекать, а изо рта дурацкие вопросы сами собой вылетают. Это ловушка. «Конечно», - подтвердил кот, расплываясь в самодовольной улыбке. Улыбка становилась всё шире и шире, пока не осталась она одна на фоне штормившего уже моря. Миша исчез.

Ничего себе. А как я теперь домой попаду? «Твой дом - на горе», - хихикнула напоследок клыкастая улыбка и была тут же смыта десятым валом. Повернувшись спиной к морю, я взглянула на гору. Прямо передо мной находилась довольно крутая каменистая тропка, поднимающаяся к небольшому маяку.

На горе так на горе. Я пошла вверх. После маяка тропинка свернула налево, охватывая гору извилистым шнурком с нанизанными на него бусинками-камешками, скакать по которым больше подошло бы горному козлу. Ну, да есть ещё порох в пороховницах, в своё время на Кавказе я горки и повыше посещала. Вспомним юность.

Дорога тем временем стала более пологой и расширилась, а наверху показалось небольшое селение, разлаписто прилепившееся к склону горы и почти утонувшее в зелени садов и виноградников. Белые козы очень уютно пощипывали слегка пожухлую травку. Мальчик-пастух, сидящий на корточках, задумчиво глядел на разбушевавшееся море и бившиеся о причал корабли в порту. Увидев меня, он сказал: «Вы бы его успокоили. Кораблей жалко.» Обернувшись в морю, я крикнула во всё горло: «Я уже пришла. Вопросов больше нет.» Взметнувшись последний раз к небу огромными кипящими валунами, море затихло. Я вошла в аул.

Странное впечатление. Полуразрушенные заброшенные дома вперемешку с современными виллами в ново-русско-греческом стиле, прохудившиеся соломенные крыши вперемешку с мраморными бассейнами. Кругом строительство. Набухшие молодым вином виноградные лозы свисают до самой земли. Миндаль уже созрел. Зелёные ежики ореха под ногами. Шелковичный кроваво-чёрный сок стекает по рукам, по майке и дальше вниз, на исцарапанную репейниками коленку. Здесь юность и вспоминать не нужно – она здесь просто есть. Вечная. И дом мой уже показался, № 104, на углу стоит, так что из него и море, и гору видно. Я открыла калитку и вошла к себе.

Запустила я себя, нечего и говорить. Сад репейником порос, в человеческий рост. Бурьян калированный. Пара миндальных деревьев и одна старая груша засохли. Яблони в порядке. Мощная развесистая вишня, на которой я провела значительную часть своего детства, столько отростков породила, что на целую вишнёвую рощу хватило бы, только из-за этой поросли – ворот не открыть. Забор шиповником зарос, так что никакому принцу и близко не подобраться. Вырубать придётся. А шелковицу нужно будет посадить – почему у меня её нет? Да и дом обветшал – столько лет без присмотра. Но крыша цела, стены тоже, и печка ничего себе, трубы не забиты. Двери-окна менять придётся, а так – только косметический ремонт. Или? Домик-то маленький, гостей принять негде. Перестраивать придётся. Вот верхний этаж в порядок приведу – и начну к нижнему комнаты для гостей пристраивать. Или просто гараж в комнату переделать? Зачем мне гараж? Машины у меня никогда не было. Или будет?

«Будет-будет!», - весело заорал свалившийся откуда-то сверху Петька мне прямо в ухо. «Джип купим, чтобы на горку продукты завозить. А теперь – за работу!» - и решительно вытащил из кармана баллончик с лаком для волос. «И как ты с ним работать собираешься?» - спросила я в полном недоумении. Вместо ответа он щёлкнул зажигалкой и сначала поджёг струю лака, а затем, с помощью этого самодельного огнемёта – кучу соломы, лежавшую у входа в гараж, в паре метров от ворот. Так всё и началось...

А под конец время моё совсем взбесилось. Оно стало туманным и многослойным, события, разделённые десятками или сотнями лет, происходили одновременно. При этом увидеть будущее можно было только из прошлого, и все они – прошлое, настоящее и будущее - сплавляли в единое целое и юную восторженную хоХотушку, восторгавшуюся математическими усилиями Антискалпета по укорачиванию общечеловеческого прошлого, и седовласую (частично рыжую) Естествоиспытательницу, находившую в этих «строгих» математических результатах столько же дыр и прорех, сколько и в «нестрогих» не-математических, и пасТушку славы Господней, которая вообще не видела смысла в попытках упорядочить время, поскольку время есть всегда всё сразу.

Всегда.

Всё.

Сразу.


Глава 18. AZOTH
Это у пасТушки оно всегда, и всё, и сразу. А у сидящей за компьютером Естествоиспытательницы часы с датой имеются. Третий день к концу пошёл, а я, как говорится, ни в одном глазу. Про AZOTH вовсе забыла. Так и месяц пролетит, не заметишь. Google. Посмотрю хоть, что другие до меня на эту тему думали.

Посмотрела.

AZOTH – это:

- таинственная универсальная жизненная сила, которая вместе с тремя основными триедиными алхимическими субстанциями составляет священную декаду Пифагора;
- невидимый вечный огонь;
- астральный свет;
- выходящий из Эдема Божественный поток, вливающий в четыре основных элемента (воду, землю, огонь и воздух) безмерный дух жизни;
- вечный поток невидимого огня, идущий от подножия трона Господня к его же овечке;
- дух Земли, несказанный и неисповедимый, из которого была создана душа Адама, обычно невидимая, но умеющая при случае иногда становится таковой;
- Единое, включающее и первоначальный хаос, и философский камень как конечный результат развития хаоса;
- элексир вечной молодости, т.е. таинственное медицинское средство, панацея, помогающее от всех болезней...

Хватит на первое время. И так понятно, что этот AZOTH – штука мощная. И что растолковать её было бы очень интересно. Толкователей за прошедшие века накопилось немало, и всех их можно условно разделить на две группы.

Первая группа.

Толкуют слово AZOTH по буквам. К примеру, А и О – это греческие альфа и омега, как символ Всего. Бог описывается буквой Z (Zeus) или буквой T (Theos). Но лишние буквы остаются. Можно, конечно, для описания Бога две буквы взять – Th, но всё равно непонятно, что с Z делать. Кроме того, как-то странно, что «Всё» не включает Бога и для него нужны отдельные буквы. Тогда по-другому. А есть первая буква любого алфавита, а Z, O, TH – последние буквы латинского, греческого и еврейского алфавитов соответственно, что даёт нам «альфу и омегу» на трёх языках. Звучит неплохо, только для еврейского алфавита и одной буквы T хватило бы. Натяжка получается. Хотя один интересный факт во всех толкованиях присутствует – никому не удалось обойтись одним языком.

Вторая группа.

Представители этой группы, осознав проблемы толкования по буквам, оставляют это неблагодарное занятие и пытаются AZOTH «просто» нарисовать. Как единое целое. Что приводит к совсем непростым картинкам. Чего только на них нет! Четыре основных элемента. Семь планет. Знаки Зодиака. Дерево Жизни. Треугольник вершиной вниз. Вершиной вверх. Иногда – оба. Голуби. Сова. Число 10. Пятиугольная звезда. Семиугольная звезда. Огненный факел. Лев. Жених, символизирует интеллект. Невеста, символизирует чувства. Брак между ними порождает новое состояние сознания – так сказать, «чувствующий интеллект», возможность непосредственного совершенного восприятия реальности. Алхимист в самом центре всего, который фиксирует это состояние на веки вечные – данное состояние сознания и называется, собственно, философским камнем, как я с интересом выяснила. Всю жизнь считала, что алхимики только духом вещей интресовались – а теперь оказывается, что их конечной целью было создать некое совершенное/изменённое состояние человеческого сознания. Интересно, по Берну или по Кастанеде? Нужно будет разобраться при случае.

Таким образом, картинок много, символики много, а буквы из AZOTH на них вообще не появляются. В крайнем случае, всё слово целиком написано в центре картинки, в окружении того и сего.

Если ты, уважаемый читатель, дочитал до этого места, то тебе и самому давно очевидно – если с одними буквами или с одними картинками работать, то толку мало. Буквы должны задавать структуру картинки.

Есть и ещё один важный момент. Не зря мы в своё время элементы на архитектоничность исследовали, постулаты формулировали, многослойность наполнения отмечали. Теперь для нас всё как на ладони – многочисленные сложнейшие изображения AZOTH содержат элементы из различных слоёв наполнения одновременно.

Так конечно запутаешься. Для иллюстрации того, как сильно можно при этом запутаться, проведём мысленный эксперимент. Берём лист бумаги. Приклеиваем к нему фотографию Евы с Тором, присланную мне на Рождество пару лет назад. Пририсовываем там и сям пару-тройку каких-нибудь частей человеческого тела, пачку соли, бутылку молока и вязаную крючком кипу Бена из ниток пастельных тонов, в которой я видела его в Москве 14 лет назад (а можно и саму кипу к листу приклеить). Вытаскиваем из уха у Альма серёжку, торчавшую там во время нашей с ним первой встречи, и прикалываем её к листу, где-нибудь в уголочке. Верх картинки раскрашиваем голубым цветом, который будет обозначать небо, а низ – коричневым. Земля. Напоследок обмакиваем кисть в кармин и пару раз энергично встряхиваем ею воздухе над нашим произведением искусства – и пусть алые брызги символизируют Божественный дух.

Всё. Работа закончена. И называется она «Звезда Давида». Узнали? И я бы не узнала, если бы не сама делала – да и то время времени в девятую главу подглядывать приходилось.


Тогда попробуем выбрать какой-нибудь слой наполнения. К примеру, все соглашаются с тем, что AZOTH защищает, оберегает и проч. Щит своего рода. Опять же подсказка имеется – не зря он у Парацельса на рукояти меча написан. Где меч – там и щит. А кто и где видел щит в форме узкой палочки? Щиты должны быть большими, круглыми или там многоугольными как щит Давида, к примеру. Так зачем же буквы в одну строчку писать? Лучше их как-нибудь по кругу пустить или в углы многоугольника расставить – короче, придумать что-нибудь поинтереснее.

Пятиконечная звезда мне как-то сразу не понравилась. В детстве все глаза продырявила. Звезда Давида подошла бы идеально, но для неё шесть букв нужно, а у меня только пять. Оставить одну пустой? Я взяла лист бумаги, нарисовала шестиконечную звезду и принялась расставлять буквы в вершинах. Минут через десять стало понятно, что результаты меня не удовлетворяют. Не смотрится картинка. Попробуем многоугольники. Пятиугольный домик крышей вверх. Крышей вниз. Крышей вбок. Бред. Этой крышей только сам себя поцарапаешь. Будем скруглять.

Я нарисовала круг и на нём – пять точек, на равных расстояниях друг от друга. И немедленно обнаружила, что между точками не хватает связей, структуры. Соединим все точки со всеми, прямыми линиями. На меня опять уставилась пятиконечная звезда, вписанная в правильный пятиугольник, вписанный в круг. В общем и целом довольно устойчивая структура, и выглядит неплохо, но есть в ней какая-то недостаточность. То ли симметрий не хватает, то ли ещё чего.

Тогда вернёмся к Давиду. Некоторое время я расставляла буквы на пересечениях составляющих звезду отрезков и внутри образованных ими треугольников. Бесполезно. Одна буква явно где-то потерялась. Или спряталась? Но без языков мне с этой буквой не разобраться. С них и начнём. Осталось-то всего-ничего – понять, какие буквы из какого языка и что они означают.

(....ЗДЕСЬ РАЗГАДЫВАЕТСЯ ЗАГАДКА ПАРАЦЕЛЬСА....)


ПОСТУЛАТ 3 (о единообразии многослойности): Факт обнаружения единообразия многослойности элемента имеет или не имеет место в зависимости от степени подготовленности наблюдателя.

Уф.

Взгляд мой упал на кольцо, лежавшее на стопке дискет. Откуда оно тут взялось? За все эти три дня я про него ни разу не вспомнила. Протянув руку, я взяла кольцо и надела его на указательный палец.

Кольцо село на палец как влитое.

А в стене комнаты, между компьютером и письменным столом, вдруг появилась высокая дубовая дверь с кованой чугунной ручкой и звёздчатым отверстием для ключа. Ключа не было. За дверью высокий женский голос пел «Катюшу» - отчего-то по-немецки. Я повернула ручку, дверь открылась и я вошла.

Высокие, сложенные из камня стены сходились наверху в сводчатый готический потолок, освещённый лившимся откуда-то из-за моей спины мягким неярким светом. Горели свечи, и душистые масла в чашах отливали муаровым блеском. Очень величественно. На старинный храм похоже. Алтаря, впрочем, не было. На его месте находилась обыкновенная университетская лекторская кафедра, а на стоящем рядом с ней столе лежал меч в круглых ножнах, сверкающих двенадцатью драгоценными камнями. На рукояти его пылали буквы:

AZOTH.

Решётка, отделяющая обыкновенно Святая Святых от любопытных взглядов, была скрыта обыкновенной деревянной школьной доской салатного цвета, в правом верхнем углу которой виднелась выжженная в дереве небольшая шестиконечная звезда с приписанными к ней буквами. По периметру доска была украшена маленькими огненными яблочками и золотыми колокольчиками вперемешку. А рядом с доской стоял Филя – какой там Филя! - Великий Учитель,

ФИЛИПП АУРЕОЛ ТЕОФРАСТ БОМБАСТ фон ГОГЕНГАЙМ,

стоял у доски и нетерпеливо постукивал пальцами по столу в такт набату мощного колокола.

Бум! Бум! Бум!

Девочки, в школу пора. Звонок прозвенел. Уж роща отряхает...

Пояса подтянуть. Рукава закатать. Шляпы на парты положить. Мобильники отключить. Тетради открыть. В Google войти.

Первый урок начинается.
© Лена Ребе