ВеГон | Библиотека
Валерий Бондаренко
Игра в, —
(о романе О’Санчеса «Кромешник»)
Знамо дело: кукушка хвалит петуха, а также кулик тоже хвалит что-то за что-то со своим тайным, но очевидным расчетом…
Во всяком случае, анонс «Амфоры» на заднице романа «Кромешник», что-де, это неслыханный и невиданный доселе роман, — и вот он уже, типа, ваш, и, значицца, «о, вы счастливчик». Все это выглядит, как маркетинговый ход, который нужно оставить на пятнистой совести продавца. Во всяком случае, для меня было очень странным это читать, уже по одному тому хотя бы, что форма «Кромешника» более чем традиционна и просто архаична. От этих шестисот страниц веет даже не «Жиль Блазом» и прочими авантюрными шедеврами осьмнадцатого столетия, а уж, скорее, стилизациями под них незабвенного Мих. Кузмина. Сложное это дело — выдувать стеклянные сосуды из чистого воздуха. Слишком серьезная игра в стилизацию оборачивается, на мой вкус, скукотой непреоборимой и мертвечиной, хотя язык и конструкция вещи безукоризненны, и имеется даже свой подтекст, вполне открытый даже и юношески безгрешному читателю. Вероятно, именно этому, безгрешно юношескому читателю, и адресован, в первую очередь, столь пухлявый томина. Огромный же он по двум причинам: во-первых, цепь приключений, чем длинней, тем для читательски безгрешного юноши, может быть, и занятнее. Во-вторых, потому что, кажется, и сам автор с удовольствием играет в жизнь своего героя, рядится в его плоть, в его обстоятельства, шурует его «понятиями». И в этом последнем случае, перед нами нечто вроде модного нынче перформанса, когда граница между жизнью творца и «потребителя», с одной стороны, и собственно продуктом творения, с другой, намеренно изгоняется, — и творят-живут они, сопя совместно и, кажется, почти неподдельно. И, возможно, к обоюдной, ахти мне, радости?..
Почему я так ядовито всё это пишу? Да потому что я: а) все ж таки, на бяду, не безгрешно-читательски-юношеский потребитель и староват, парень, для бессмысленно (для себя) длинных текстов, а также б) потому что я В ПРИНЦИПЕ не понимаю, зачем возводить стадион для бабочек. Им бы и коробочку — в самый раз. Не литература это, милые дамы и господа, при всей очень даже и нарочитой «литературности», которую публика все еще уважает по старой памяти. И в этом смысле «Кромешник» двойствен по своей природе. Это и откровенно досуговая литература, и в то же время некая интеллектуально-эстетская игра-кунштюк автора, слишком умного для чистой воды досуга. Однако ж зонтик тросточкой хорош лишь для ну оочень праздного человека. Ах, все эти стилизованные под итальянщину-европейщину тексты так напоминают совковые фильмы про «ихнюю» жизнь, где старательно подбирались костюмы и интерьеры, — но куда денешь припизднутую совковсть в глазах актеров, эту несвободу, неестественность существования в предложенных им и мало ими представимых, в общем-то, обстоятельствах?.. Во всяком случае, неродных… И зачем, если вы можете о тех же героях рассказать без столь математически отвлеченных ухищрений? Или у вас, как говаривал персонаж г-жи Мурашкиной, «нету сердца»?..
Читая, я все задавался вопросом: неужели старательно, но эмоционально суховато ссимулированное, нарочито сконструированное художественное пространство стОит самое себя, в конечном итоге, — и в таком обширном «каликчестве»? Или, и в самом деле, очень уж хочется не в отечественных бахилах, а с зонтом-тросточкой пофланировать? Тоска по красивой жизни, притащившаяся из стиляжной юности, что ль, томит? Или из прорубленного окна в Европу так — ну прямо до флюса! — тянет?..
Вопросы, конечно, злые. Предполагаемые ответы — тоже и злые, и неправда, и невпопад. Но после столь долгой «пыхтелки» невольно и ангел на «кричалку» свихнуться может…
Но все ж таки это мое «из глубины» и «не могу (да и с какого черта?) молчать!» — я завершу по-hollywoodski оптимистично.
(Сохраняя объективность рецензента, естественно…)
Этот текст, безусловно, будет востребован определенным читателем, потому что он есть текст-игра, причем игра социально обучающая, в которой очень точно и грамотно явлены те простые и примитивные, но жизненеобходимые представления и понятия «мужского» мира, без которых нет ни становления мужчины (известного типа и слоя, где живут, «выживая»), ни тех специфически мужских «игр», без которых в этом слое самцы не мыслят себя, — да и впрямь ведь не выживут. Думается, автор — человек большой, глубокой культуры, вот почему для него эта социальная экзотика так притягательна и в то же время так умозрительна. Однако за внешней «мужественностью» романа О’Санчеса скрывается неподдельная, настоящая мужественность — «мужескость» — авторского психе, которая и в этой безэмоциональной умозрительности и деловитости, расчетливости повествования проявляется, и в скрытом лиризме — все-таки, — касается ли это интимных сцен, овеянного романтикой тока действия или круга чтенья его героя. (В этом последнем чуется отзвук родимых автору, подкожных, воспоминаний. Увы, я в «Трех мушкетерах» в детстве осилил только сцены с Анной Австрийской и эпизод усекновения милединой головы. Я и деткой не понимал, зачем здесь так много действий, и так мало мыслей и чувств… Хотя ведь и сами действия суть формы мыслей и чувств…)
Вот почему я заранее извиняюсь. Я не хочу, чтобы вдруг обиделись…

© — Copyright Валерий Бондаренко
© Валерий Бондаренко