Вечерний Гондольер | Библиотека


Роман Солнцев

http://www.krasdin.ru  


Бесплатный поезд

1.

Снова я увидел ее издали... На этот раз - утром, на пригородном вокзале, углядел случайно средь снегопада, в кипящей как молоко толпе, рвущейся к поезду. Какая радость, и я ведь собрался ехать! Бесплатная электричка, введенная недавно в действие местными властями, должна была вот-вот отойти. Укатив на рассвете, в семь, до станции Таежная и помотавшись потом за деньги взад-вперед, она же поздним вечером возвращалась в город, бесплатно подбирая дачников, рыбаков, охотников да и просто отдыхавший вдали от дыма и суеты народ... Что делать, недешевы стали билеты на транспорте.

Моя женщина, как и я, лихорадочно оглядывала мерцающее, движущееся пространство и смеялась - это у нее такая привычка - открыв рот, беззвучно... Снег нагрянул в наши края в апреле нежданно-негаданно, когда уже и припекать стало в безветренные дни, он валил круглые сутки, словно стараясь возместить свое отсутствие всю жестокую зиму - нынче земля полопалась на буграх, в гаражах с подвалами треснули бетонные полы. А со снегом в городе стало темно и радостно - пусть, пусть, земле нужна влага

Расталкивая толпу, я мигом догнал мою красавицу, и хотел уже вместе с ней проскользнуть в вагон, но нас разделила коляска с мальчиком-калекой - мокрые от снега мужчина и женщина, подняв ее, вталкивали наверх... образовался людской вихрь, меня снесло вправо, к ступеньках соседнего вагона. И я решил, что позже, когда поезд тронется, перейду против движения и найду ее.

Странно! Когда длится посадка, кажется, не будет и места, где встать. Но электричка двинулась, толпа постепенно распределилась по скамейкам, и я смог спокойно пройти в соседний вагон. Здесь я увидел уже знакомую семью с мальчиком в коляске, у окна дремали старик и старуха, я их тоже запомнил, все они поднимались по рифленым ступенькам вместе с Валентиной... так мы назовем ее. Но самой-то ее нигде не было!

Миновав вонючий грохочущий тамбур, пробежал в еще более дальний вагон, но и здесь не нашел ее. Может быть, она незаметно для меня проскользнула как раз в мой вагон? А может, снова мне померещилась? И при ближайшем рассмотрении окажется вовсе непохожей, как сияющий снег не похож на мертвый цемент... Но я же видел ее в полутора метрах!

- Вы бы сели или отошли! - раздраженно буркнул мне толстяк, развернув над головой и пытаясь читать мятую газету в этой сутеми и толкотне.

- Извините.

Беда была в том, что я не знал, докуда она едет. Может быть, уже через одну-две остановки сойдет. Поезд миновал дымные трубы цементного завода, затем бездымные - ракетного, затем трубы с белым паром над ТЭЦ и заюлил между белесыми сопками. Скоро начнутся дачи. Я-то как раз и собирался ( до того, как увидел ее) соскочить совсем неподалеку, в Урочище - здесь у меня мои шесть соток и сарайчик с лопатами...

Оглядев пристально, как переодетый милиционер, одного за другим сидящих в своем вагоне - нет, ее здесь точно нет, я снова перешел в соседний вагон, против хода движения электрички. А потом ступил в третий, в четвертый... И уже хотел было разочарованно махнуть рукой и вернуться - хватит, хватит о ней! Прощай! - как увидел эти глаза.

Перед моей любимой сидел смуглый бровастый парень, то ли украинец, то ли казацких корней, в военном кителе поверх черного свитера, в серых джинсах, и что-то рассказывал с наисерьезнейшим видом, с каким рассказывают смешные истории, а она беззвучно смеялась, как-то странно прижав подбородок к шее. Наверное, даже стонала тихонько. На ней - платок, дешевое зеленое пальтецо, на ножках - резиновые красные сапоги, рядом тяжелая высокая сумка. Ясно, что едет на дачу.

Подойти? Как подойти? Как передать, отдать то, что я уже давно решил отдать, таскаю, как сумасшедший, все время с собой?

Прислонившись к дергающейся стенке возле входа и, стараясь явно не смотреть на женщину, я разглядывал ее искоса - так, что даже белки глазные, вывертываясь, заболели... Вот поезд тормозит, кое-кто вскочил, пошел к двери (здесь мое Урочище), но она и собеседник продолжают весело разговаривать. Дождусь ее полустанка и выскочу вслед за ней. А если и этот паренек выйдет, попрошу подождать в стороне минутку... Мне же недолго говорить, я не собираюсь лезть в чужую жизнь.

Как завороженный, наблюдаю издали это милое лицо. Она быстро-быстро моргает, давая понять, что ей интересно слушать... Она, конечно, обводит синим карандашиком свои синие глаза... и носит на правой руке колечко - понятное дело, замужем, не может такая женщина бродить одиноко по свету. Вдруг глянув за окно, поднялась! Поезд снова притормаживает... Сейчас?!.

Вдоль железной дороги мел все тот же теплый буран, как бы еще и с туманцем вперемешку... может быть, кружащийся снег сразу и испарялся под жарким оком невидимого нам пока сквозь тучи весеннего солнца. А может быть, так мне хотелось. На самом-то деле было знобко, возле вагонов переминались бабки с закутанными в газеты кастрюлями:

- Кому картохи?.. Горяченькая!

- Кому огурчиков малосольных?..

Мило улыбнувшись недавнему своему собеседнику, красавица помахала ручкой в цветастой варежке и сошла, тяжело спрыгнула с последней ступеньки на покатую грязную землю - берегла высокую сумку (там, конечно, банки с рассадой). А парня отбрила? Или тому надо позарез ехать дальше - остается, кажется, с выражением досады на лице?

- В четверг?.. - он крикнул из-за моей спины. И обернувшись, она кивнула ему. Вот уже и условились о встрече. Что ж, пусть. Не твое это дело.

Главное, без соглядатая мне будет проще с ней поговорить.

Женщина быстро шла по узкому переулку, меж дощатыми заборами. Справа и слева в дворах рвались в нашу сторону, лаяли и скулили голодные псы. Она только ниже опустила голову - понимала, задобрить их невозможно. А глянешь в глаза - только пуще озлобятся.

Я почти бежал вслед за ней, жулькая по мокрому снегу, я-то был сегодня в низких ботинках, в них уже хлюпала вода. Но как я заговорю? Окликнуть издали? Догнать, взять за руку? А если испугается? Тихо позвать? Еще больше встрепенется... Страшное нынче время, до черта развелось сексуальных маньяков, не знаешь, как и обратиться к женщине.

Но она словно сама почуяла - кто-то догоняет. Остановилась, медленно обернулась. Головку опустила, словно набычилась. Лицо серенькое, готовое к неприятностям.

- Не бойтесь, - негромко сказал я. Я задохнулся, но не от ходьбы, а от волнения, душного снега. - Я хотел бы вам... сейчас, минуту. - Полез в карман куртки, вынул желтый янтарный кулон на серебряной цепочке. - Вот... Можно вам отдать?

- Мне? - Она удивленно смотрела на меня. - Я ничего не роняла.

- Нет, на память.

- На память о чем?

- Вот, вместе ехали. Я сейчас уйду! - Я глянул на часы, сделав вид, что тороплюсь, чтобы женщина в самом деле не испугалась. - Вот. Примите... и я бегу.

- Но зачем?!

- Это янтарь... он греет, приносит светлое настроение. - Я почти насильно вложил камушек с цепочкой в ее мокрую под снегом руку (варежки она сняла по дороге).

- Но у меня есть... - растерянно отвечала женщина, поднимая голову. И я понял, почему она обычно при людях опускает подбородок к ключице - у нее на шее шрамик длиной с мизинец. Это как если потянуть ниточку белого шелка, он соберется вдоль ниточки... Господи, уж не пытались ли убить ее какие-нибудь изверги?!

- Будет еще один! До свидания! - я, оскальзываясь, поспешил прочь, обратно к железнодорожному полотну. Лишь бы не окликнула, не бросила скромный мой подарок вослед. Но она, кажется, лишь недоуменно покачала головой (вот странный человек!) и сейчас направится к своей даче. Будучи уже вдалеке, за снежной пеленой, я быстро оглянулся - да, шагала спиной ко мне, меж смутных избенок.

Теперь подождать вечера? И не приставая, глядя только издали, вместе с ней вернуться в город? Или еще что-нибудь подарить? Но у меня с собой больше ничего нет. Часы отдать? У нее, кажется, нет на руке часов... Нет, получится явный перебор... Нет, прощай, и хватит об этом.

Внутри деревянного домика, служившего местным вокзалом, я просмотрел расписание поездов, исполненное от руки на тетрадном листочке. Ближайший - в четырнадцать тридцать. Ждать еще полдня. А уж до вечернего бесплатного - и вовсе целый день. Не пойти ли мне пешком в свое Урочище (здесь ходу - час-полтора), а вечером подсесть в поезд, в котором наверняка поедет она?

Постоял растерянно возле рельсов, сунулся в пристанционный киоск с названием “Сириус”. О, господи! Назвал же кто-то! Но почему бы и нет? За стеклом, выстроившись в плотную шеренгу, сияли красочные бутылки. Еще всего года три назад на полустанках и даже на больших станциях было воды не купить, а сейчас, слава богу, тебе и минеральная, и пиво трех сортов, и мартини, и печенье... Я взял пакет крекера и стал всухую завтракать. А потом, подумав, что все же я нашел ее, это мой маленький праздник, купил и бутылочку розового мартини с бумажным стаканчиком.

- Отец, который час? - окликнул меня небритый тип не моложе меня, за спиной у него болтался грязный пустой рюкзачок. Чтобы не отвлекаться на бессмысленные разговоры, отхлебнув еще вина, я отдал бутылочку незнакомцу.

- Уважаю людей, которые мало говорят, - сказал бомж. - В нашей стране редкость. Вы случаем не из Англии? - Но поскольку я не ответил и на этот вопрос, он кивнул и побрел в снегопад, лелея минуту, когда он сядет спокойно где-нибудь на скамейку, как Ленин без Сталина ( помню такую каменную скамейку в моем городе юности - когда Сталина развенчали, то со скамейки его гипсовое тело спилили... только из задницы сделали стопку книг, иначе не понятно, почему Ленин обернулся сюда). Так вот он сядет на скамейку и - он уже счастлив.

А меня встреча с прекрасной женщиной встревожила, как сообщение о неминуемом падении возле моих ног метеорита размером с город... Неужели бывают люди столь похожи? Мне и голос показался страшно знакомым, родным... Нет, надо отвлечься. Поговорить с кем-нибудь. Но не пойду же я за бомжем - зачем разрушать образ, который он создал обо мне, как о молчаливом великодушном джентльмене?

Я заглянул в окошечко кассы - внутри крохотной комнатки сидела пожилая женщина в треснутых очках, почти бабуля, и вязала шерстяной носок. О чем мне с ней говорить?

- Ждете поезда? - спросили меня. Я обернулся - это снова он, бомж. Лицо его покраснело от радости встречи с вином, он дул в ладони и улыбался.

Я кивнул. И пришлось в свою очередь осведомиться:

- Тоже?

- Я жду бесплатного, - ответил он.

- “Бесплатного”... Приезжают, грабят дачи, уезжают... А государство потакает... - послышался надтреснутый голос из окошка. Это заговорила старушка-кассир (или она дежурит здесь вместо кассира).

- Что?! - театрально расширил желтые глаза бомж и сдернул со спины рюкзак. - Как вы можете так говорить, не зная истины? - Он развязал горловину рюкзака - внутри не было ничего. - Я, может, приехал таежным воздухом подышать...

- Иди, иди... заливай... - пробормотала старуха и задвинула окошечко чем-то вроде заслонки. Ну и слух у бабули.

Настроение бомжа было явно испорчено. Или он теперь с наслаждением играл роль человека, которому испортили настроение. Размашисто махнув длинной рукой, он побрел куда-то вдаль сквозь снежную пелену.

А мне-то куда деться? Я стоял, бессмысленно глядя ему вослед, на смутные деревянные домишки. Утром я не завтракаю, по этой причине тоже весьма опьянел. И мне все вспоминался наш короткий разговор с красавицей... мгновение, как я передал ей янтарь с цепочкой... Интересно, что она сейчас делает? Земля на огороде еще мерзлая. Рассада в домике, если только там кто-нибудь не живет, не топит печь, померзнет. Нет, она не рассаду привезла. А что?

Ах, пришла бы она сейчас на полустанок купить чего-нибудь в буфете... но верно, все что надо, она и привезла с собой. Но не слишком ли тяжела была сумка? Наверное, ее тут кто-то ждал. Не может такая славная молодая женщина сидеть под снегопадом одиноко. В эти минуты, конечно, очаг разожгли, винцо пьют, заедая бутербродами. Тем более, что сегодня суббота, - конечно, будут ночевать... И хватит об этом!

Пойду к себе, в Урочище. Стол сколочу, доски у меня есть. Сяду за стол и подумаю, как на свете мне жить несчастному.

И вдруг меня окликнул женский голос:

- А вы не уехали? Еще поезда не было?

Я обернулся и покраснел почти от страха - это была она. И смотрела на меня почему-то сердито, снова подбородком к груди. Уж не боится ли, что я караулю ее здесь.

- Бесплатный только вечером... - пробормотал я. Хотя понимал, что не похож на человека, считающего копейки.

Продолжая хмуриться, она отвернулась к киоску, - не меня же увидеть пришла на полустанок:

- Пожалуйста, килограмм пряников.

Купив продолговатых, как пирожки, “пляников” ( она мягко произнесла “р” ) и более не глядя на меня, молоденькая румяная женщина застегнула сумку (снег валит) и снова ушла, канула в городок деревянных скромных домиков, где кто-то несомненно счастлив, ожидая ее... И только праздничный запах от купленных сластей остался в воздухе. Но скоро и он исчез среди бурана.

И что делать!.. я побрел пешком по шпалам на запад, в сторону моего Урочища. Пару раз пришлось сойти с железнодорожного полотна - мимо со скрежетом и свистом пролетели длинные товарняки. И уж они-то оставили дух никак не пряников - железной окалины и угольной пыли...

А вот лечь прямо на рельсы. Пронесется вихрь, колотя чугунными колесами, - и не останется от меня ничего, только клочья тряпок и красного мяса... И даже не узнают, кто это был - в кармане никаких документов. Коллеги на работе через день-два начнут гадать, куда же делся ведущий инженер, тихий, сутулый человек с узким лицом, кривоватым носом, смутными от тоски глазами, по имени Николай Иванович. Это лишь в иностранных книгах старательно определяют погибшего по косвенным признакам, например, татуировкам или по зубам. У меня тоже имеется пара пломб, но когда и где я их ставил - сам не вспомню. Потому что некогда, всю жизнь бежал... Слабо исчезнуть с лица земли?!

Ах, человек - ужасная тварь. Пока жив, все надеется на некое подобие счастья... А что такое счастье для тебя сегодня, Николай Иванович? Прощение? Или хотя бы понимание со стороны незнакомой прекрасной женщины? Оно случилось, это понимание? Конечно, нет. Ни о чем не догадалась. Именно потому, что святая душа...

И не обязательно тебе падать на рельсы. Говорят, весною, как раз в такие теплые дни, к полотну выбегают голодные волки - подобрать выкинутые в окна куриные косточки, колбасные ошкурки. А порою встречаются и пострашнее звери - одичавшие собаки, эти ходят стаями по двадцать-тридцать голов. И уж от них спасения не дождешься. А у тебя в кармане только ключ от квартиры, да и он коротенький и круглый.

И хватит об этом. Ты не достоин героической смерти. Ты умрешь у ворот своего надоевшего завода, поскользнувшись на арбузной корке...

День бы ярок, как сон, хотя снег валил, не переставая. Вокруг в сияющем сумраке белели поляны со стогами прошлогоднего сена, и тайга молча дремала, дожидаясь ночи, когда в ней забегают свои шорохи, замерцают глазами свои тайны. Но и этого тебе не увидеть - нет времени... Вот ты уже и шагу прибавил, выскочил на виадук - и бежал минут двадцать высоко-высоко над оврагом, поглядывая вниз. Скоро снега растают, в реке заиграет рыба. Но ты уже и не рыбак - даже эта радость умерла для тебя с тех пор, как стал одинок. Зачем мне живая серебряная рыбка с выпученными глазами?.. Жареную сорожку любила ОНА... А с тебя и гвоздей хватит в оливковом масле.

Послушай, не слишком ли жалостливо увлекся собою? Не к добру. Вот же твое Урочище, полустанок, вокруг которого на склонах обосновались деревянные избушки и сарайчики с земельными участками. Вон и твое поместье, сарайчик, прислонившийся к высоченному кедру, - слава богу, предыдущие хозяева не спилили. Здесь у тебя и буржуйка стоит - можно будет сейчас руки погреть...

Но неспроста ты скулил еще издали. Подошел и - сразу стало ясно: побывали гости. Дверь вырвана, как картонная, и прислонена рядом. Унесли и железную печку с коленчатой трубой, и новую лопату. Она у меня была особенная - из титана, купил на вокзале года три назад, не сразу поверил, что титановая, может, обманывают мужики с ракетного завода, но нет же, верно - не ржавеет и не тупится. Так вот, нету лопаты. Что ж, всем надо жить.

И плевать! Берите всё! Главное - я встретил ее и передал подарок... Но разве это значит, что меня простили? И я вдруг понял (да я уже шагая по рельсам это почувствовал, лишь не осознавал толком) - это все игрушки... но он снова, снова подступает грозный период в жизни - когда выпадают вожжи бытия из рук... Теперь меня может качнуть в любую сторону. Когда-то, когда случилась первая беда, помню, брел по улице, студент-первокурсник... темно и шумно было в моей голове, и я точно знал - попаду под машину. Не то чтобы хотел этого, нет, конечно... но странная слабость овладела мной, словно меня пронизал мощный рентгеновский свет...

И я попал - правда, под “скорую помощь” - к счастью... Да и позже в моей судьбе будет еще раз белая машина с красным крестом... Но нынче, сейчас, что и где может со мной произойти? И что я собственно собирался делать? Хотел посидеть у печки и дождаться вечернего поезда? И если посчастливится, снова увидеть ее? А если ее нет в вагонах, наверняка можно будет попытаться увидеть ее на перроне завтра вечером - завтра же воскресенье, в город с бесплатным поездом вернутся все дачники... Так чего тебе еще надо?

Постояв в растерянности в своем сарайчике, я насобирал дощечек, палочек и разжег маленький костерок. Посидел, погрел пальцы (ногти даже схватило пламенем) и, глянув на часы, погасил огонь ботинками и пассажирским дневным поездом вернулся в город.

2.

Дома у меня уныло, как у любого холостяка. Черт знает почему все время пыль. Белый котенок, которого недавно купил у знакомых и выпустил побродить на солнышке вдоль южной стены дома, сбежал. У старого телевизора сел кинескоп - не сразу проступает картинка, да и когда появится, цвета блеклые, как у столовского винегрета... Скажете, надо добавить света в лучевой трубке? Да я уже добавлял - там ни электрона больше из катода не выцедишь... Лучше купить новый “телек”, да на какие шиши?

Водку пить с тоски волчьей - тоже не на что: наш так называемый “почтовый ящик” № 1 уже полгода стоит. Мы, инженеры, мозговой центр, еще являемся на работу, просиживаем штаны, но что тут можно придумать? Кому нынче нужны тяжеловесные рации и прочая военная аппаратура, прежде покупавшаяся розовощекими дядьками из Москвы? Элементная база устарела, нет композитных материалов. С нами дружил неплохой завод-смежник - остался после раскола на Украине, там наладились печатать новые “семечки”, но продают за доллары. Были бы доллары, мы бы в Японии брали - и дешевле, и ближе...

Я уже собирался уйти на завод, как зазвонил телефон:

- Алло-алло-алло?.. - Что-то вдруг вспомнил обо мне бывший коллега по КБ Виталий Куркин, ловкий, как тень, с кудрями волос на груди под нарочно расстегнутой всю жизнь рубахой. Теперь он в некоем АО “Светлана”. - Это я, я, - скороговоркой бормотал он. - У вас, я слышал, глухо, как в танке... Не хочешь к нам перейти?

Я раздраженно молчал. Темный это парень... по-моему, в прошлом еще и стукач. Я его всегда сторонился и даже побаивался, как побаиваешься в траве неведомую склизкую тварь с острыми клещами.

- Ты чё молчишь? Ты меня слышишь?

- Да, да. Я уже был в дверях...

- Коля, я чё беспокою... Помнишь, ты делал программу, ну, поиск гвоздей в компоте... - Довольный тем, как ему удалось “законспирировать” суть вопроса в разговоре по телефону, он горошком рассыпался, рассмеялся. Речь шла, конечно, о поиске подводных лодок в воде со спутников или с надводных судов. - Так вот, я тут чё-то кумекал... и сам вышел на схожую формулу... Да вот помехи, бляха-муха! Ну, это когда морщь...рябь... как вычистить, Коля? Как вычленить фон?

- Не помню, - буркнул я. Я действительно уже не помнил, какую хитрость тогда придумал. - Да и долго, что ли, пойти к нам в библиотеку? Возьми у Игнатьева разрешение...

- Да ну этого Бороду. Не может простить, что я ушел.

“Нет, дело не в этом, - понял я. - Борода скажет - плати. Мол, сейчас информация денег стоит.”

В трубке забулькал голос - Куркин, как бы отвечая на мои насмешливые мысли, заговорил:

- Если надо копейку кинуть, я готов тебе... но если честно, эти идеи кому нужны? У нас с Америкой мир-дружба. А я собирался диссертацию нарисовать. Тебе-то не надо, ты “прохфэссор”. Ну, вспомни! Что тебе стоит?

И я понял - Куркин не отцепится. Напрягся и что-то такое вспомнил. Он прав, это раньше все подобные разработки под грифом “СЕКРЕТНО” где-то в железных сейфах лежали. А сейчас и завода-то практически нет... Черт с ним, с Куркиным. Захотел ученое звание получить? Пусть. Еще одной папкой с лямками станет больше в шкафах Москвы. Я-то защитил первую диссертацию в двадцать четыре...

- Сенк ю, данке шон, не пей крюшон!.. - ликовал на другом конце провода Виталий. - Встретимся - ящик коньяка не пожалею... друзья должны выручать друг друга...

Плевать на тебя, плевать на завод, плевать на науку, которой я отдал жизнь. Когда-то она была для меня - свет в окне! Большего радости, чем колдовать с формулами и с радиосхемами, не знал. В КБ над моим столом висел плакатик: “Работа - мое наслаждение”. Вольфганг Моцарт.

Правда, так было не сразу... школу закончил еле-еле. Моя мама, учительница, считала - мог бы и с золотой медалью! Я слету запоминал формулы, да вот беда - на уроках ворон считал... Причина, я думаю, ясна - мальчик влюбился. Сухонький, маленький мальчик, подтягивавшийся на турнике под взглядом своей школьной подруги сорок раз, втюрился. Но когда моя Олечка Тихонова, поцеловавшая-таки меня на выпускном балу, вдруг через неделю вышла замуж за учителя труда Альберта Васильевича... и стремительно стала мамой трех девочек... я, уехавший от горя в город, вяло поступивший в политехнический институт, первый раз и попал под машину. А выйдя из больницы с костылем, решил: всё! Сказка кончилась! Дым из ушей, но вперед. Я докажу! Она еще поймет, кого потеряла! Будет всю жизнь страдать, разглядывая групповую фотографию класса, где я демонстративно смотрю на нее... будет часами плакать, глядя в окно, когда там идет дождь. (Простите, все мы были романтики.) С красным дипломом закончил “политех”, меня пригласили на “п.я. №1”, и долго, очень долго я там занимался только наукой - бил свой штрек, как шахтер с отбойным молотком... Вскоре у меня было несколько изобретений, две работы пошли в серию, я получил премии Министерства обороны... правда, крохотные, но разве в этом счастье! Счастье в том, что я - я!.. с моим заводом и еще с заводами № 7 и 104!.. - на пару лет обошли американцев. Наше изделие могло лететь у земли, обтекая холмы...

Давно бросив трубку после звонка Куркина, я просидел день в бетонном своем гнезде на третьем этаже, вполне бессмысленно глядя на черепаховые спины автомашин за окном. А вечером снова поехал... куда спросите? Да все туда же!.. на вокзал - дожидаться девятичасового бесплатного поезда.

У меня суеверная привычка - чтобы нечто случилось наверняка, я должен поистязать себя до предела. Ни разу в жизни мне просто так не везло - только после болезненного ожидания, какой-то душевной скрюченности получал то, что должен был получить. (Так бывало и с наукой - разгадки приходили порою уже во сне, когда нет сил более думать, интегралы и дифференциалы прессовались в кашу, вроде той, корейской в банках, что сейчас продают...)

Хоть и народу в зале ожидания немного, я втиснулся в угол, в странную нишу (здесь или огнетушитель прежде висел или бюст какого-нибудь деятеля стоял) и проторчал в одиночестве, слушая громоподобные объявления вокзального радио. Но до прихода поезда не успел смертельно устать и, понятно, она не приехала. Я не мог пропустить, я бегал, подпрыгивая, среди народа на перроне, озираясь вокруг, но ее не было.

Значит, осталась ночевать. Значит, у нее там хороший теплый дом, и она - не одна. Иначе зачем на краю света оставаться на ночь, когда потом с утра дел никаких на даче не сделать? Окна рано мыть, на огороде земля мерзлая... Видимо, вернется завтра. И скорее всего, в сопровождении того бровастого мужчины или вовсе неведомого мне красавца... И очень хорошо, и хватит об этом!

Мне не спалось. Буран кончился, небо прояснелось, в окне высыпали звезды, как яркая сыпь кори. Завтра может грянуть мороз - в Сибири все бывает. Помню, как-то в июне шел снег... когда я от обиды на все и вся решил спать ночь не дома, а на скамейке в парке имени Горького...

Я зажег свет и, привычно взяв с тумбочки блокнот с карандашом, начал рисовать встреченную мною на вокзале женщину - чтобы не забыть. Она, конечно, похожа на ту, из-за которой уже в зрелые годы я сам себе сломал жизнь. Только это личико более юное, спокойное... а вот глаза в синей обводке точно такие же изумленные, участливые... И смешливая - дергает уголком рта - вот-вот беззвучно рассмеется.

Даже я когда единственный раз ударил ее - не эту, разумеется, а ту... рассмеялась, не поверила. Да и ударил, конечно, несильно - ладонью в плечо... Именно к тому дню уже готов был развестись с Ларисой, чтобы жениться на милой моей. Но было поздно, поздно... Изменила и эта.

- Сам виноват. Болван. - Это я о себе. И хватит, хватит об этом!

Утром, ни свет ни заря ( как в деревенском детстве, разбуженный мамой, собираясь в школу), вскочил, шмыгая носом ( кровушка течет? Верно, красная течет...), остервенело побрился электробритвой, растирая подбородок в белесый мрамор, и выбежал на улицу - еду к первому утреннему поезду.

Первый утренний с востока, конечно, не бесплатный, да и идет издалека, это не электричка. Но вдруг они там поссорились, или вдруг она все-таки одна ночевала, ждала кого-то и не дождалась, и, упросив проводницу вагона за несколько секунд остановки на своем полустанке взять ее, именно этим поездом и вернулась?

Однако я напрасно вглядывался, не доверяя собственным глазам, в реденькую цепочку пассажиров, вышедших из вагонов серого длинного состава “Иркутск-Москва”. Ее не было. Впрочем, через два часа читинский... И верно, зачем ей вставать в семь и бежать к рельсам, если она, даже если надумала вернуться в город, может сделать это в девять. Ей же надо одеться, в зеркальце посмотреться, причесаться, что-то на личике намазать... Подожду читинского.

В буфете за круглыми высокими столиками тоскующие пассажиры пили, стоя, кто чай, кто пиво. И некто с пустым рюкзачком на спине ел беляш, перекатывая его из ладони в ладонь - ладони были грязные. Он машинально оглядывался и, заметив меня, расплылся в улыбке, показав темные зубы:

- И вы бряк?

Это был все тот же бомж, с которым я разговаривал вчера возле киоска на ЕЕ полустанке. Но сегодня он, как и я, был побрит, на шее, прикрывая истлевшую рубашку, пламенел красноватый женский платок, как у модного грассирующего театрального критика на телеэкране.

Фразу о словом “бряк” (разумеется, пародируя историческое имя “Брут”) он произнес быстро и насмешливо, и я подумал, что, верно, и он когда-то читал книги и, может быть, был талантлив.

- Да, Юлий, да, - ответил я бродяге и купил, как и в прошлый раз, маленькую бутылочку мартини. - Не желаете ли?

- Нет! - он вдруг выставил ладонь, правда, преувеличенно. - Сбираюсь идти... сдаваться.

“К жене”, - понял я. А к кому же еще? Не в милицию же, побрившись и трезвый. И он, сообразив, что я понял, перешел со стаканом чая к моему столику и, кивнув, как бы продолжил происходивший некогда между нами доверительный разговор.

- Во всем виноваты жены. Не женщины, уточняю, - жены. Они посягают. - Он утер маслянистые губы серым мятым платком. - Вспомните - Клеопатра с бедным Антонием... Я уж не “вякаю”, так сказать, о Суламифь... Вы женаты? - Увидев, как болезненно я слушаю, он, видимо, сообразил - мы с ним братья по несчастью. И легко перешел на “ты”. - Слушай, старина! Я имел все. Но я никогда не имел ее душу - выскальзывала, как льдинка. Но таяла не она, а я. Законный брак... слова-то какие! Законный облом, излом, порча. Хотя - это так, игра слов... на деле - конечно, славно иметь в собственности прекрасное творение с кошачьей грацией и таинственными, полными смерти глазами...

- Почему же смерти? - пробормотал я. - Кошки как раз живучи.

- Не ее смерти - моей, твоей! Глазами, в которых черно мерцает именно твоя будущая смерть. Ты-то зачем пьешь? Кого-то встречаешь, волнуешься? - И поскольку я не ответил, он хихикнул. - Волнуешься - волну ешь, и ешь себя?.. Простите, по образованию филолог... балуюсь по старой памяти... А вы, простите, кто будете?

- Радиофизик... - с отвращением буркнул я и допил сладкое теплое мерзкое вино.

- И вы мне так отвечаете! - он всплеснул руками, как лебедь крыльями, которые, впрочем, давно ощипали на чужие подушки. - Вы с какого года? Мы ровесники?.. Помните, в школе учились, а в газетах - физики и лирики. У физиков - слава, физики - в моде, моя первая девушка ушла к физику... Правда, потом вернулась, когда я уже сам стал, как он... - Он опять широко улыбнулся. Был чем-то похож на клоуна, нос картошкой, скулы яблоками, лицо морщинистое, доброе и некрасивое. А может, как раз красивое, как посмотреть. - Из-за нее развелся с той, с кем жил... но потом она “опеть” меня бросила... это так пишут современные “деревенщики”. Кстати, когда кантовались на Сахалине (а мы туда улетели, подальше от старых приятелей), был у меня дружок-поэт. От него тоже ушла жена, он взял псевдоним Алшутов... это если читать наоборот, получается: “Вот ушла”. Я тоже попытался было сменить фамилию... выбрал слово “бросила”... но получается же глупость - “алисорб”. Какая-то химия.

Он замолчал, пытливо уставясь на меня. Потом глянул на старые ручные часы с мутным потресканным стеклышком. Он, скорее всего, как и я, тянул время, пережигая в душе сомнения перед тем как пойдет к супруге “сдаваться”, но, кто знает, может, и сочувствовал мне. А я не отвечал - разве в двух словах расскажешь? Бродяга дернул спиной, устраивая рюкзачок меж лопаток, и, как бы прощаясь, пару раз кивнул мне.

- Погодите, - не выдержал я. - Постойте. Хотите чаю?

- Чаю? - Собеседник осклабился большим подвижным ртом. - В чае души не чаю.

Я взял ему стакан со свежим пакетиком и только хотел что-то сказать, как вместо меня, сотрясая стены, заговорило вокзальное радио:

- На третий путь второй платформы прибывает поезд номер двести тринадцать. В связи с опозданием поезда двести тринадцать стоянка сокращена. Поезд номер один задерживается на три часа. Поезд номер три задерживается на семь часов...

“Опять где-то бастуют, дорогу перекрыли?..” - вспомнил я. Да, да, читал в газете. Час от часу не легче.

Зажав ладонями горячий стакан, слегка пригнув голову и продолжая внимательно разглядывать меня, собеседник спросил:

- Могу ли задать вопрос, не обидитесь? Вы ждете ту самую... с которой приезжали на бесплатном поезде?.. Ну, туда, на полустанок Медведь.

“Все же узрел? Глазастый. И что-то понял про меня? Вот так думаешь, что это - твоя тайна...” Я не знал, что и ответить, хотя снова тоска втекла, как расплавленный свинец, в сердце, в вены, в кишочки. Еще выпить?

- Хороша, да, - продолжал собеседник. - Коня на скаку остановит, в горяш-шую избу войдет. А кони все скачут и скачут, а избы горять и горять. Так?

Кажется, где-то я слышал подобные стихи. Все эти переделки классиков иногда забавны, но не слишком ли их много?

- Вы торопитесь? - в свою очередь спросил я.

- Нет, - быстро ответил он. - Женщина больная, одинокая, встает поздно. Пока волосы свои роскошные, золотые расчешет и уложит... успокоится... Если раньше времени прийти, может устроить через дверь истерику. У нее в двери нету “глазка”, она же не увидит, что я уже иной... - Бродяга провел по иссеченной скитаниями щеке ладонью (один ноготь синий) и, словно спохватившись, умолк, ожидая если не исповеди с моей стороны, то хотя бы какого-нибудь объяснения - зачем мне сейчас понадобился совершенно незнакомый человек за этим столиком на вокзале.

- Мне тоже... - ворочая непослушным языком, сказал, наконец, я. - Тоже не повезло... с женой. И все, и хватит об этом! - Но увидев, как дернулся бродяга, готовый уйти, я воскликнул. - Простите - это вечная моя присказка.

Да, да, мне всю жизнь кажется - со следующей секунды начну жить набело, с чистой страницы. Лариса, бывало, гудела полупьяным своим грудным баском: “Все торопишься... и в постели бежишь, и в жизни...” - “А ты - как колода... - хотелось не раз ответить, но нельзя, это гнусно... сдерживался...только ниточки в мышцах сердца рвались, и страшная слабость вдруг одолевала - я в ответ бессмысленно улыбался. И жена спрашивала изумленно:

- Уж не пьян ли господин мой? Без меня выпил? Как это у Пушкина Сальери: “Постой, ты выпил без меня?!”

Она какие-то тексты помнила. Но неровно, кусками.

Теперь живет в закрытом городке (еще более секретном, чем мой “ящик”), с веселым названием Ромашки. Можно подумать, это город Солнца, город Счастья. А там еще недавно боеголовки делали. Впрочем, их завод нынче тоже стоит... Но театришко, говорят, действует, народ от тоски ходит смотреть на яркие иностранные страсти.

- Никогда не женитесь на девушке, мечтающей стать актрисой, - пробормотал я собеседнику. - Никогда.

Собеседник, в глубокой печали глядя на меня, ждал...

Иной раз обнимешь супругу - спина как столб, не гнется... да и сама редко прильнет - все о чем-то ненасытно думает. Губы черные. От тоски? О славе мечтает? Очень часто - даже мимо проходя - заглядывает в зеркало. А когда вина выпьет, сразу руки простирает к нему и, как бы в шутку:

- Люблю тебя! Люблю одну тебя, маленькая моя!..

Я знал, что до встречи со мной она в канском педучилище полюбила местного самодеятельного режиссера, он же и гармонист-затейник. Что там у них было, несложно представить. Но переехав в областной город, решила вырвать его из своей памяти - и тут подвернулся я. Уже староватый, конечно, - я же лет пятнадцать после мучительного расставания с Олечкой знал только работу, как русский раб в Чечне. Разве что по великой пьяни пробавлялся короткими знакомствами со всякими толстушками из цеха вакуумной аппаратуру... Сладостно, сладостно опустошает этот вакуум... Но жениться?!

Однако же встретилась мне Лариса... возле городской новогодней елки, под разноцветными лампочками на разноцветном снегу... в расстегнутой короткой белой шубке, худая нескладная девица, смутно напоминающая кого-то из замечательных актрис прошлых лет... А я, в свою очередь, ха-ха... оказался похож, как мне позже рассказали на свадьбе ее подружки из Канска, на того провинциального соблазнителя... во всяком случае в профиль. Правда, “золотой” фиксы у меня нет, но светлые волосы, острое лицо - “ как на медали!” - это есть... или было...

Лариса в ту новогоднюю ночь, уставясь только на меня, как лунатик, прошла через толпу, взяла за руку и, поцеловав в губы, сказала:

- Я тебя долго искала... я тебе буду верной женой.

Была почти трезва. О, чугунная Лариса с томными, голубыми, мраморными глазами...

Ну, зачем уж ты так? Бывало же, и сама она жарко обнимала тебя, но кто ее знает, о чем думала в эти минуты - любила или притворялась? В театральный она не поступила, сказала, что это детство, что ее и так возьмут в местный драмтеатр. И ее взяли туда помощником по костюмам - что-то все они шили, перешивали. Иной раз и себе пришьет блестящие полоски на юбку...

Курила, конечно, пила кофе. И вино пила. О, этот жуткий смешанный запах курева, кофе и вина, особенно во время поцелуя... И разумеется, никаких детей не хотела. “Какие дети? Мы сами... мы большие-большие маленькие-маленькие дети...” Да и вечно у Ларисы случались недомогания... она тяжело переносила месячные... и в редкие ночи мы были мужем-женой. Все сидит перед зеркалом, глаза таращит, ресницы мажет тушью, губы густой помадой обводит. И внимательно посмотрев на себя, снова не удерживается - шепчет:

- Люблю тебя, люблю!..

И смешно, и хоть вешайся.

Наша жизнь стала вовсе невыносимой, когда объявился некий режиссер из Питера, приехал на разовую постановку, в закулисных сумерках заметил мою с крохотными персями, красивую Лариску, схватил за плечи, впился в черные губы и - стала она его верной тенью, любовницей. Весь театр об этом только и жужжал, и мне, конечно, рассказали. Я запил. От стыда сам домой порою не приходил - ночевал в общежитии завода. И даже, как я уже признавался, ночевал на скамейке в парке под снегом... А когда все-таки с надеждой, что она, может быть, раскаивается, ждет меня, в милицию звонит, в морги, плачет... я отпирал родную дверь - расцветшая без меня Лариса притворно хмурилась:

- Как ты так можешь? По бабам бегаешь?.. Прощаю, но - в последний раз. - И вся изгибаясь дивно, как индийская танцовщица, с таинственной улыбкой шастала босая по комнате. От нее сильно несло духами. - Я скоро Офелию буду играть...

С рассвета в Валентинов день

Я проберусь к дверям

И у окна согласье дам

Быть Валентиной вам.

Он встал, оделся, отпер дверь,

И из его хором

Вернулась девушка в свой дом

Не девушкой потом...

Стоит ли говорить, как мучительно жить с человеком, который есть как бы твоя половина и - она же на глазах чужеет. Даже ночная близость превращается в предмет мучительных обсуждений - Лариса все время болезненно напряжена... и несмотря на редкие счастливые минуты слияния Бог не дал нам детей... так что со временем и эта горестная радость в темноте стала стыдной...

Я теперь думаю: может, просто не любила меня? Пошла за меня через не могу и не сумела потом через прошлое переступить, как невозможно переступить через труп? Тайком от нее я читал книги по психологии, Фрейда, Карнеги... Но сочиненные ими правила общения мне не помогли.

Впрочем, этот режиссер из Питера лишь довершил наше расхождение. О, низенький человечек с бородой от Маркса и усами от щеголя, неопрятный, пахнущий потом и дезодорантом, быстро и невнятно бормочущий и вдруг - вопящий во все горло:

- Не так!!! - даже если это радуга взошла.

И когда Лариса стала играть в его спектаклях, он, говорят, и ее не щадил - иной раз хватал за локоть и брызгая слюной орал.

- Ты что, корова?! Ты почему так движешься к нему?! Ты должна плыть...

В ответ на его грубость Лариска еще больше обожала мастера. Домой возвращалась бледная... не отвечала на мои вопросы... долго что-то мурлыкала в ванной... среди ночи включала свет и читала тексты, отпечатанные через копирку на длинных полосах бумаги... Или выпив принесенного вина в неполной бутылке, могла голой ходить перед мной весь вечер, расшвыривая туфли:

- Скоро я с ним поеду во Францию... там он мне, как Золушке, серебряные купит...

И уехала, но не во Францию, а, кажется, в Латвию... И вернулась. И снова уехала...

И я встретил Валентину. (Вот тебе и Валентинов день! Но скорее всего - случайное совпадение?.. ) Хохотушка, простая душа, она была ко всем ласкова - работала медсестрой в больнице “скорой помощи”... Но это другая история. И - хватит об этом.

.........................................................................................................

- Хватит об этом. - Кажется, эти слова я произнес вслух

Мой собеседник в вокзальном буфете охотно закивал.

- Хорошо. Но кто знает, не сведет ли еще судьба. - И протянул мне руку. - Владлен Михайлович Барков.

- А я - Николай... Николай Иванович Горенский.

Бритый бродяга повернулся прочь, перетряхнул спиною рюкзачок и исчез в толпе.

Вечерним поездом она приедет... вечерним. Каким же еще возвращаться в воскресенье? Это было ясно с самого начала.

3.

Она выскочила из вагона - как ласточка из-под стрехи... или нет, как дирижер на возвышение перед оркестром, и вокруг всё, как мне показалось, зацвело-заиграло ради нее.

Она весело озиралась, словно ожидая кого-то увидеть, но нет - не искала, просто крутила головой от полноты чувств. Ей нравились заснеженные крыши вокзала, белый город с черными тропками, а ведь минут день-два - и он снова станет весь желтым, красным, черным... а пока зима задерживалась.

Женщина помахивала пустой сумкой. Что она возила за город? Оставила рассаду - замерзнет... Или оттартала, как говорят сибирячки, какие-нибудь молотки, гвозди? Может, все-таки она одинока?

Но нет же, вон этот “козел” с бровями - сидит в малиновом “жигуленке”, машет рукой в черной перчатке, смеется своей красотке. Остановившись, она на мгновение нахмурилась ( может у них игра такая?), медленно, степенно (нехотя?) залезла в машину. Машина фыркнула и покатила. Я засуетился. Увидев это, сразу десяток таксистов гаркнули мне:

- Тебе куда?

И уже сев в первую попавшуюся старую “Волгу” с шашками, я показал пальцем на удаляющую машину:

- За ними!

- Мент? Из ФСБ?

Я не ответил. Впрочем, счастливая пара уже затормозила. Итак, это улица Лесная... Парень с бровями запер дверцу, они вошли в подъезд. Но не станет же он надолго оставлять машину на улице? Хотя бы в гараж отгонит? Значит, сейчас выйдет?

- Общага, - зевнул таксист. - Тут такое творится...

Да, у входа висит стеклянная доска с облупленными бронзовыми буквами: “Общ. №3 УКС СибМАШа”. Если я зазеваюсь, могу не узнать, в какой она живет комнате. Рассчитавшись, бегом стал подниматься по лестнице - к счастью, здесь лифт, он еще постукивал где-то наверху, и по лязгу открывшихся дверок я понял - это шестой или седьмой этаж.

Влево и вправо от шахты лифта - коридоры с дверями. Их много, дверей! Быстрее!

И когда я взбежал на пятый, услышал - именно на шестом коротко простучали каблуки женских сапожек, проскрипели ботинки мужчины, была отперт замок, и они вошли. Эта комната на шестом от меня слева, рядом с лифтом. Стало быть, когда поднимусь - справа, у самой лестницы.

Я оказался на шестом. Коридор, пахнущий квашеной капустой, варящимся обедом... ближайшие номера: справа - 145, а напротив - 144. У меня квартира - 45. Если у нее - 145, такое совпадение к счастью... да, да.

Я стоял с больно колотящимся сердцем, еще не успел перевести дыхание, как вдруг открылась дверь именно с номером 145... Парень вправду недолго был у женщины! Появился, недобро усмехаясь (я успел отвернуться - как бы иду к соседям), вызвал лифт - тот стоял еще здесь и, естественно, сразу же распахнул свои объятия, как сделал бы и я, если бы был лифтом.

Как только железная клетка ушла вниз, я, сам не ведая, что сейчас скажу, нажал кнопку звонка.

- Сергей? - через секунду спросили удивленно из-за двери.

- Да, - сдавленно ответил я. - То-есть, нет... Николай. - Но она уже отперла.

Какое-то время смотрела на меня, не узнавая, исподлобья, привычно зажав подбородком шрамик на горле. А когда я растерянно улыбнулся, еще больше насупилась.

- Опять вы?.. - Тяжело вздохнула. - Так и знала. - И сделала движение, чтобы уйти к себе - наверняка за жалким моим подарком.

- Нет! - остановил я ее. - Я - увидеть вас... в последний раз, ей богу! Я трезвый!

“Зачем?..” - спросили ее синенькие, обведенные синим же карандашиком глаза. И неожиданно расширились - словно она узрела за моими плечами что-то ужасное. “Разыгрывает. Я отвернусь - защелкнет замок. Ну и хорошо.”

Я обернулся - сопя, улыбаясь все той же недоброй улыбкой, за моей спиною стоял ее дружок.

- Свидание на большом пороге? - спросил бровастый. - “Не бойся гостя сидящего, а бойся стоящего”?.. - затараторил он. - Если мешаю, уйду, исчезну.

- Да ну что ты, Сергей... я сама его в первый раз вижу.

- А я - второй. А вот ты спроси меня, где я его раньше видел. Я отвечу: в вагоне видел, когда мы вчера ехали... и сейчас, нас от самого вокзала пас. Может, маньяк, о котором все газеты пишут, а, Люда?.. - Значит, ее зовут Людмила. Парень, глядя на меня, повел могучими плечами. - Ты кто?

- Он... он передал мне привет от знакомых, - выгородила Людмила. - Их дети ходят в наш детсад.

- А. - Парень как бы потерял ко мне интерес и обратился уже к ней. - А я что вернулся-то... ключи от машины оставил, на столе.

Людмила кивнула и ушла внутрь квартиры.

- Чё стоишь? - прошипел, улыбаясь, парень. - Катись колбаской по малой Спасской...

- Хотел попрощаться. Ну, хорошо, - я направился к лифту. Лифт открылся, я поехал вниз. Стенки кабины были изрисованы сердцами и фаллосами, надписи шли вкривь и вкось на английском и русском все о том же... Лифт был заплеван, в нем дурно пахло. Как везде.

Я вышел из подъезда и с тоскою подумал: “А почему я должен слушаться какого-то горлопана? А вот останусь и объяснюсь...” Быстро вернувшись в подъезд, прильнул к стене за шахтой лифта, в сумраке, возле выдранной с мясом дверью, ведущей в подвал.

Через несколько минут бровастый Сергей выбежал мимо меня на улицу, покрутил головой и, прозвенев как колокольчиком ключами, развинченной походкой пошел к своей машине. Я мигом перебрался в лифт и замешкался - пятый или шестой? Кажется, шестой. У меня бывают такие секунды заторможенности, хотя вот же, только что был на этаже... Шестой? Но когда я, наконец, уже вдавил кнопку и поехал вверх, кабинка вздрогнула и зависла.

Что такое?!. Я принялся нажимать на все другие кнопки - бесполезно. Ткнул красную и снова кнопку с цифрой шесть... нажал белую - должна же быть связь с лифтерной! Но переговорное устройство молчало. Ах, сегодня воскресенье. Ха-ха-ха, как говаривал я в молодости, когда не знал, как остроумнее ответить на остроумную шпильку в разговоре. Ха-ха-ха.

Я висел в шахте, вокруг была тишина - никто не шел ни вверх, ни вниз. Я несмело крикнул: “Эй!..” - но и эха не было... Сергей, конечно, уже уехал, больше не вернется. Люди вокруг в квартирах крутят музыку, смотрят телевизор. А Людмила с дороги, скорее всего, принимает душ, вряд ли услышит мои стенания... да и завис я не на шестом - кажется, на третьем... далеко от нее.

Слава богу, кто-то топает мимо.

- Эй! - снова позвал я. - Люди!.. Позвоните куда-нибудь... я застрял.

- А ты кто такой? - бдительно спросил скрипучий старушечий голос. - Ты к кому идешь?

- Я - к Людмиле... из сто сорок пятой... - но бабка, кажется, уже не слышит. Прошлепала дальше, вниз.

Вот дела. Я посмотрел на часы - десятый час. Скоро ночь. Монтера вызывать никто не станет - разве что завтра утром, в понедельник. А понедельник - день тяжелый...

От нечего делать принялся читать надписи на потолке:

“Наташа сволочь. И Марина тоже. Так и дал бы вам по роже.”

Ответная надпись:

“Подойди к зеркалу и дай себе - есть за что.”

“FUCK YOR AND YOR!”

“Не “фак”, а “фук” в валенок! Ты!”

..........................................................................................................

Господи, может, это и хорошо, что тебе не повезло с детьми - ни сына, ни дочери... кто знает, какими бы они росли...

Но что это?! Наверху открылась дверь. И не закрылась... кто-то помедлил и - цок-цок - каблуки посыпались по бетонной лестнице вниз. Она, вдруг понял я. Догоняет бровастого? Или по делу какому? Но дверь-то почему не захлопнула?

- Вы где? Как вас?.. Николай?

“Это она меня зовет? Как смогла догадаться?!.”

- Я здесь, в лифте...

- Ой, дурачок! Это я не про вас... Так и подумала, его шуточки... Сейчас позвоню лифтерше, прибежит, откроет. А то смотрю из окна - Сергей уехал, а вас не видать... вдруг подрались... или опять он кабинку подвесил... У него ключ особый... не первый раз гостей моих веселит... - Она взбежала к себе наверх.

И через минуту уже снова прыгала возле шахты лифта:

- Сейчас, сейчас, тетка идет... откроет... Там душно?

- Да нет, - отвечал я. - Вы уж извините... потеряли время...

- Надо же! Когда женились, был хороший, славный мальчишка. А как развелись, словно с цепи сорвался...

- И долго вы были женаты? - Спрашивать из лифта о чем-либо нелепо, но, с другой стороны, не видя лица, как-то проще. - Я вот - года четыре...

- А мы - меньше... Да что теперь? Дело прошлое. Вот и тетя Нина идет... Тетя Нина! - обрадованно крикнула Людмила. - Вы уж простите... это опять мой Сережка...

Шумно дыша, к лифту приблизилась женщина.

- Ты бы его прибрала к себе... - голос был басовитый, как у моей когда-то Ларисы. - Пьет, говорят... на детских качелях в парке после работы крутится... Погибнет, как космонавт! - Наконец, где-то рядом лязгнуло железо - кабинка открылась, я был ниже плоскости пола на полметра. Опершись на руку, выскочил как можно более лихо.

Пухлая немолодая женщина в старом пальто и платке, разглядывая меня, покачала головой, нажала кнопку в кабинке и заковыляла вниз в истоптанных сапожках. Лифт, гудя, пошел вслед за ней.

- А что не на лифте? - звонко спросила вослед Людмила.

- Терпеть не могу... - ответила тетя Нина, не оборачиваясь. - Ногами надежней.

Мы стояли с Людмилой, неловко глядя друг мимо друга. Снова тень отчуждения легла на нас.

- Я пойду тоже?.. - пробормотал я.

- Идите. - Людмила нахмурила ясное свое личико и подняла плечо, как делает скрипач, прижимая скрипку. Только там у нее не скрипка - я уже знаю. - До свидания.

Нет, зря я сказал, что ухожу... нельзя уходить, такая встреча может больше никогда не повториться. Надо теперь же и исповедаться перед ней... но как начать?.. Наверное, минут десять я стоял, кивая ей - мол, сейчас, сейчас исчезну. В самом деле, пора и честь знать, зачем лезть в чужую, и без того трудную жизнь?!

На улице уже темно, дует промозглый весенний ветер. Это хорошо. И всё, и хватит об этом!

И вдруг молодая женщина, замигав глазами, как если бы ей дунули в лицо, тронула меня за локоть.

- Вы бледненький. Вам плохо было в лифте?

- Нет, нет.

- А идемте. Чаем угощу. - “Черт побери, я помешал ей отдохнуть...” - с досадой подумал я. Но она словно угадала мои мысли. - Я и сама хотела попить.

Мы пешком поднялись на ее этаж. Людмила толкнула незапертую дверь.

Молодая женщина жила в “гостинке” - в узкой длинной комнате с крохотными “сенями” - здесь умывальник и душ за шторкой. Единственное окно выходит на автомобильную стоянку. Под потолком на кривом казенном шнуре дешевая люстра в виде шара с лампочкой. На полках прислонились друг к дружке потертые книги: Пушкин, Гайдар, “Робинзон Крузо”, “Уход за ребенком” Б. Спока... Под кривой этажеркой, на полу, старый проигрыватель “Рекорд”. Зеркало, два стула, столик, в вазе - плоская веточка желтой мимозы. И вдоль стены - диванчик, узкий, накрытый клетчатым покрывалом.

- Садитесь, - сказала хозяйка. Я продолжал стоять. Она ушла в “сени”, поставила на плиту чайник, вернулась. И с улыбкой повторила. - Садитесь же. Вы в лифте стояли.

Мы устроились друг против друга - я на стуле, она - на диване - и словно ждали, когда начнет шуметь вода в чайнике, когда нужно будет заваривать чай, разливать, как бы заниматься делом. Моя пропащая жена Лариса, помню, пересказывала слова своего кумира:

“Только плохие актеры на сцене то и дело курят (если мужчины), или наливают чай, переставляют посуду (если женщины)... Ты вот попробуй безо всего этого удержать внимание зрителя.”

Наконец, чай подоспел - но и пить его у меня не получалось. Он булькал в горле, я пробовал как-то потише его пропускать в себя - кипяток обжег мне внутренность... я закашлялся и стал разглядывать ложку.

Хозяйка рассмеялась:

- Простая, простая, стальная. Но у меня и серебряная сохранилась... у мамы в деревне. Там следы детских зубов...- И тут же смутилась. - Ерунда, конечно. С каждым годом отметинки все глубже... будто у меня уже тогда зубы были, как у крокодила. Это братик надпиливает, я знаю. - И снова рассмеялась.

Исподтишка я разглядывал ее. Личико ясное, как у подростка, но плечи - взрослой сильной женщины. И все шрамик пытается укрыть - то подбородком, то рукой. Пальцы длинные, тонкие, на правом безыменном - колечко. Если развелась с Сергеем, с кем-то уже снова помолвлена? Не может такая спокойная симпатичная женщина оставаться одна. Но хозяйка сама опередила с вопросом:

- Раз уж пришли ко мне... скажите, что случилось? Может, надо чем помочь? Помирить с кем?..

- А что, умеете? - попытался я улыбнуться.

- Да приходится иногда. Вы ешьте! - Она подвинула мне по столу конфетку в желтой обертке, с надписью “Коровка”. - Где она сейчас?

- Кто, жена?.. Да с ней и не нужно мирить. Она со своим... товарищем далеко... на гастролях.

- Циркачка?.. со львами? - смешливо подбодрила меня Людмила, так как я снова замолчал. - Или на мотоцикле по стене?

- Нет, просто артистка.

- Не уважала простого человека? Тогда не жалейте. Это надолго.

Это она очень просто сказала. И очень точно. Сказала и сидит, прижав ладошку к горлу и улыбается. И я вдруг почувствовал такое доверие к этой милой женщине... готов был разрыдаться перед ней, как рыдают в колени любимой... мог бы рассказать сейчас обо всем, что было в моей жизни, но это - если бы был нетрезв... или хотя бы сидели в темноте... Однако хватит, нужно уходить. Уже неловко. Она будто и это поняла:

- Вам есть куда сегодня деться?

“Соври. И тебя здесь оставят!”

- Есть... - прохрипел я. Не смог слукавить.

- Ой, надо же! Честный мужчина... - она тихо засмеялась, откинувшись на стуле и открыв белую шею, с потянутой ниточкой на белом шелке. Я все смотрел туда. - А время-то позднее... Если хотите - могу раскладушку предложить... - И словно извиняясь, заглядывая снизу вверх. - Сама всю жизнь на раскладушках, когда дежурю... и в детском саду, и в интернате... Скрипит - я сплю и не сплю. А уж дома хочется - как королеве!

- Да что вы, я же понимаю! - воскликнул я. - Нет, нет, я пошел.

- А то смотрите. Там душ... после дороги-то... потом я. - И поскольку я малодушно и расслабленно промолчал лишнюю секунду, она легко поднялась и протянула мне желтое полотенце. И я побрел в чужой квартире мыться, полез за шелестящую пленку...

Странное это чувство - принимать душ в гостях у незнакомой молодой женщины. Что меня ждет? Да если и ничего более, кроме разговора, все равно зуб на зуб не попадает...

А потом - и она в трех шагах, в шумящих струях воды - нагая... А ты - ты уже на чистой простыни, под чистым покрывалом... Свет деликатно выключен...

А через полчаса - наверное, уже заполночь? - мы лежим рядом, совсем близко, только руку протянуть... но каждый - на своей лежанке.

Пахло чистотой, шампунем, нежными женскими духами. Было очень-очень тихо. Я слышал, как на столе разболтанно тикает ее старый будильник... И стоило мне только подумать: “Устала Люся... спи и ты... нечего беспокоить добрую ее душу...”, как она спросила:

- Зачем вы меня догоняли везде?

И я стал говорить. Перебивая сам себя, дополняя, уходя кругами к новым доводам... Про то, как меня измучила жена равнодушием, приступами отчуждения... как стала открыто изменять со своим режиссером... Я не знал, что делать, - уйти из дому? Куда? Удариться в беспробудное пьянство? Это ее не проймет, она сама алкоголичка, как все малоталантливые актрисы. А мне же еще надо работать, мозги не терять...

Видя, как кумир Лариски время от времени подкупает ее ( да мало сказать подкупает - доводит до слез восторга!) то крохотной ролью, то дешевым браслетом с базара, я тоже решился на постыдный шаг. Первый раз в жизни вынес с завода пачку микросхем и продал знакомым лаборантам из университета (тогда еще они на п.я. 1 были, из недокомплекта). А на вырученные деньги купил букет кремовых дорогих роз и заколку для волос, совершенно идиотскую, с радужным камушком (она такие любит) и принес домой.

К счастью, в этот вечер Лариса рано пришла из театра и, к счастью, была не в духе. Мои внезапные цветы, а главное - подарок, оказались так кстати. Моя неверная женушка застонала и рассиялась, словно я пригнал ей под окна белый “мерседес”.

- Боже! Это мой муж?.. - прогудела своим грудным, вызывающим сладкий трепет во мне баском. И раскинув руки, нарочито качаясь из стороны в сторону, пошла ко мне. Мы обнялись.

И в эту ночь после долгой жизни врозь мы спали вместе. Она, казалось, снова любила меня, гладила по голове, мурлыкала, как большая кошка... но потом среди ночи, вдруг задумавшись и отодвинувшись, встала голая, принялась ходить по комнате, курить сигарету за сигаретой, поглядывая на телефон - почему не звонит... И я понял - нет, эта женщина отравлена, отравлена тщеславием, необоримой жаждой властвовать “массами”, как выражается ее бородатый бог... И стеснительная моя, маленькая любовь ей приятна, как божья коровка на пальчике, - не более того.

Когда я ее позвал:

- Уж поздно... ложись...- Она хмыкнула:

- В гроб? Лично мне еще рано... - И шагнула к секретеру, где у нас стояла бутылка молдавского вина, отпила из горлышка остаток

( и всё голая, а я это очень не люблю). Заметив мой взгляд, переменилась в лице и карикатурно тонким, школьным голоском пропищала текст из очередной пьесы:

- О милый, я тебе клянусь, что буду

спать, положив меч с левой стороны,

пока ты не вернешься...

- зевнула и пошла в туалет. ( Туда она шастала бесцеремонно, даже когда мы, бывало, ели за столом. И не утруждала вполне понятным желанием любого человека, особенно когда поблизости другие люди, делать все тамошние тайные дела потише...)

И я почувствовал - это край, конец, у меня от тоски что-то физически разрывается в грудной клетке. И что, может быть, я ее уже ненавижу... Спрятав лицо в подушку, я молча плакал.

И через неделю, месяц, век... в один ненастный вечер ( я знаю, многие трагические книги начинаются именно такой фразой, но что же поделать, если вечер был вправду ненастный - лил дождь, да и Ларисы не было третий день) я вышел из дому и - словно еще и еще раз прозрел. И побрел прочь с желанием немедленно изменить ей. С кем угодно! Как болванчик, с этой рослой бабой живу, целую ей руки, прощаю, прощаю... В конце концов, женщин в России, говорят, больше, чем мужчин, процентов на десять? Авось и для меня найдется одинокая. Никакая не артистка, просто славная, тихая, добрая... Но где такую встретить? И как заговорить?

Помогла беда. В тот вечер, я брел, заглядывая во все дешевые “рюмочные”. Последний раз хватил стакан в родном уже мне парке культуры имени М. Горького, в “стекляшке”, под огромным в небесах колесом обозрения. Скажу вам, напившись, я становлюсь угрюмым, недоверчивым и очень не нравлюсь милиции. Румяные хлопцы в синем мгновенно узрели узкоплечего инженера в толпе меланхолических гуляк, окликнули, помахав резиновой палкой: “А ну сюда!..” , а я, конечно, послал их громко к черту. Они втроем обрушили меня на асфальт и ботинками чугунными помесили... Они бы меня увезли в свой вытрезвитель, но перестарались. Когда весь в крови я откатился под светящийся фонарь (фонарь в парке, ты для меня теперь второе солнце!), кто-то из трезвых отдыхающих с детской коляской увидел и закричал. Машина с мигалкой хлопнула дверками и мигом выскочила из парка, а прохожий (где ты, человек?! Спасибо и тебе, человек!) вызвал по телефон-автомату “скорую”.

Так я попал в городскую больницу, где и познакомился с Валечкой, Валентиной. Когда очнулся, это она мне обманывала голову широким бинтом.

- Сейчас, сейчас... - ласково ворковала она. Я не знал, что люди могут так ворковать, думал - только голуби на знойной площади. - Сейчас миленький, сейчас маленький... Больно не будет.

Белоликая, со слегка опухшими серо-синими ласковыми глазами, нос уточкой... она положила мне пахнущий эфиром пальчик на губы:

- Тихо... - и взялась перевязывать еще и поцарапанную, истоптанную досиня руку. - Мы же тут не одни... еще и другие лежат... - И подмигнула шаловливо.

Через года полтора, вспоминая ее в гостях у совсем другой женщины, я пойму, по какой причине шел в поезде и в городе неотвязно за Людмилой - они очень похожи, очень. Хотя Валентина была белее лицом, может быть, даже нездоровой белизной... и более подвижная - про таких народ говорит: “Ртуть!”. В палатах и коридоре больницы шла, размахивая руками, сверкала глазами во все стороны, откликалась на любое слово, улыбалась любой шутке мужчин.

Впрочем, ставя неизбежный укол, она надевала очки и становилась очень строгой, похожей на учительницу из кинофильмов советских времен. Но смотреть на суровую наставницу было почему-то смешно, да мы видели - она сама же и забавляется, поправляя так и этак очки, а то и губной помадой сердечко на одном из стеклышек нарисует, - из каждой мелочи извлекала радость и веселие... Ножки у нее были полненькие, даже чуть толстоватые. Валентина казалась нам на них смешной, милой, домашней, особенно когда, шаркая растоптанными в больнице босоножками, катила из коридора к нам в палату коляску со шприцами или столовской едой.

- Наша Валенька катится... - говорили парни.

Она смеялась:

- Хоть валенком назовите, только подставляйте ваши глобусы. - И закончив серию уколов, уже от двери, смеясь немного потешным, визгливым смехом, заключала. - Вы даже сзади куревом пахнете! Представляю, как вас жены целуют...

Конечно, в ответ на эти ее слова немедленно следовали жаркие убедительные речи, что все тут ( нас в палате лежало четверо) холостяки. А кто если приходит с яблоками или письмами, так это родные (двоюродные) сестры или сердобольные соседки, которым на днях мы приколотили вешалку или наладили кран.

Кстати сказать, почему-то в больнице многим хочется казаться попроще человеком - сантехником или шофером. Если врачи больше уважают начальников и журналистов, то медсестры - именно простых людей...

Я себя выдал за безработного, каким, впрочем, и являлся. Как раз у нашего завода кончились госзаказы. И мы всерьез задумались, не

выпускать ли какие-нибудь кипятильники, чайники с музыкой, ревуны для охраны... Но ведь и на это нужны деньги! Голова моя бурлила впустую... Как-то из Канады позвонил зятек директора нашего п.я., еврей Михаил Михайлович Хайкин:

- Не хочешь сделать рокировку? Тесть отпустит, я уже узнавал... напишет, что ты шесть лет знать не знаешь никаких секретов.

Я положил трубку.

И вот - в больнице. Однажды вечером, когда Валя колола мне в вену хлористый кальций, работая, как всегда, ловко, чисто, а мои соседи по палате отсутствовали (смотрели на первом этаже в холле телевизор, уже шли на поправку), я не выдержал - рассказал ей, что, как только выйду из больницы, сразу разведусь с женой. Потому что... Перед тем, как сюда попасть, я на улицу-то вышел ночью познакомится с какой-нибудь свободной дамой, да вот напился от стеснительности... Может, именно она, Валя, меня полюбит. Такой света и доброты я еще не знал в людях.

Медсестра Лалетина ( это ее фамилия), улыбаясь, ласково смотрела на меня и ничего не говорила.

День я ее не видел ( наверное, отдыхала после дежурства), а потом, когда пришла с уколами, я схватил ее мягкую руку, пахнущую эфиром, и поцеловал. И она, слегка потянув ее к себе, но не отняв, сказала:

- Это на прощание. Завтра вас выписывают. - Валентина объяснила, что в больнице не хватает мест, а голова у меня, кажется, прошла. - Сами домой дойдете?

Я молчал. Она тихо спросила:

- Вы не хотите домой-то идти?

- Нет.

Она помедлила.

- Хорошо. Я вам дам ключ. - И к вечеру принесла мне полоску бумаги с адресом и медный плоский ключик на стальной пружинке.

... - Она вам сама дала ключ? - спросила в темноте моя новая знакомая, хозяйка узкой комнатки, где я лежал на чистых чужих простынях.

- Да.

Я рассказывал все тише и тише про чудесную эту женщину, которая стала моей второй женой... Как на работе она чуть под суд не пошла - кто-то из подружек-медсестер подменил, конечно, случайно ампулы в лаборатории... и Валя дала некоему генералу выпить вместо глюкозы очень похожий на него порошок иностранного хлорамина... старик закашлялся, стал багровым и осел, задыхаясь... Слава богу, не все выпил - умер бы. Хлорка есть хлорка. Еле откачали мужика. В городе поднялся страшный шум, главврач тут же написала приказ об увольнении В. В. Лалетиной, но лежачие больные взбунтовались, пошли на костылях вниз, в кабинет главврача. “Чем она виновата? Кто готовил стол? Может, у нее там она переставили что?..” Это уже было без меня - я жил у Вали дома. И Валя прибежала вечером в слезах, даже подвывая, - она была счастлива, ее оставили на работе. Принесла букеты подаренных дешевых цветов и коробку шоколадных конфет, с которыми мы сели пить чай.

Ни Людмиле, ни кому другому я, разумеется, не стану более подробно рассказывать о наших с Валентиной отношениях. Кажется, у Пушкина есть строки:

И отдается безусловно

Любви, како малое дитя...

Это про Валеньку.

Никогда не забыть мне ее заведенных к потолку глаз, как задыхается ее открытый рот...

Конечно, соседи не могли не заметить мужчину средних лет, часто теперь маячившего перед дверью Валентины то с хозяйственной сумкой, то со старым портфелем, - я иногда выходил подкупить еды в магазин, да и на свой завод наведывался... И всякий раз, когда вставлял медный ключик в скважину, одна из соседок, а то и все трое из соседних квартир на лестничной площадке, укоризненно качали головой:

- Ох, ох! Еще и пропишется тут...

А лысый пузатый тип в подтяжках, подмигивая, при мне у Валентины спросил:

- А куда ты своего гитариста-то дела?.. - И хохотнув, пояснил мне. - Жил у нее, пытался вешаться... так она его отмыла, одела.. а он ее же и ограбил - сейчас в тюряге сидит. И не удивлюсь, если передачи носит... Дура! Ты дура, Валька!..

- А мне нравится... - тихо, но и дерзко ответила Валентина.

... - А потом?.. - Это спросила Людмила.

- А потом... потом я ее потерял, - скрипя на раскладушке, я отвернулся. Но надо же было хоть как-то завершить исповедь. - Конечно, сам виноват. За мной пришла жена... ее режиссер улетел в Питер... но у нас с ней снова ничего не получилось... а потом приехал новый режиссер, тоже бородатый... В общем, остался один, как дурак... А вы очень на нее похожи. Спасибо вам. Спокойной ночи.

В комнатке наступила тишина. Конечно, была крохотная надежда, что молодая женщина, такая же ласковая, внимательная, как Валентина, вздохнет сейчас и тронет рукою мое плечо:

- Все равно не уснешь... перебирайся ко мне...

Но она ничего мне не сказала. И пролежав, как каменный от напряжения, с полчаса или час, привыкнув к ее спокойному дыханию, я успел подумать: и слава Богу... И уснул.

Открыл глаза, когда Людмила уже сидела перед зеркалом со шпильками в губах, устраивала волосы на голове.

- М-м-м?.. - промычала, улыбаясь. Видимо: “Проснулся?”

- Извините. - Накрывшись простыней и взяв одежду, я ушел одеваться в душевую.

А когда вышел, в “сенях” спиной ко мне переминался, воняя бензином, Сергей.

- Это чьи же ботинки?.. - Громко спрашивал он. - Кого ты на этот раз в постельку свою затащила? - Обернулся, увидел меня. -

Опять он?! Эй, ты!.. мне что, тебя в ракету СС-20 сунуть и в Аргентину отправить? У меня есть знакомые на точке.

- Сергей Петрович, уходи, - негромко отвечала ему Людмила. И кивнула мне. - Чай будешь?

- Какой ему чай?! Ты становишься блядью, Люська!

- Как и ты.

Я кашлянул, влез в разговор:

- Послушайте... мы врозь спали. Честное слово.

- Рассказывай сказки. Она эту раскладушку всегда для отвода глаз держит... - И Людмиле. - Я больше не буду. Но и ты тоже, а? - И просительном, почти униженным тоном. - Люся, возвращайся! Хватит тебе в клоповнике... - И почувствовав, что я наверняка попытаюсь что-то сзади сказать, раздраженно рявкнул. - Может, оставите нас, а?! Могу паспорт показать, ее фамилия стоит...

Конечно, надо было уходить. Тем более, что Людмила и не удерживала меня - стояла, грустно глядя в окно. Я кивнул ей и вышел вон.

Лифт спокойно довез меня до низу. И еще повезло - на улице автобус как раз остановился в трех шагах, открыл двери и стоял, отдуваясь, словно ждал меня.

В квартире моей было пусто и душно. Я попил из-под крана воду, шибающую хлоркой, и окончательно понял, как я одинок. Если я потерял Валентину, то теперь, чтобы жить, мне надо хоть иногда, хоть издали видеть эту, еще два назад незнакомую милую женщину... А если повезет, сделать так, чтобы она дослушала, поняла и простила... Ну, не вызовет же она санитаров из “психушки”?!

4.

Когда появляется цель, время мгновенно напрягается. Это как если к цепи приборов подключили электричество - замигало, загудело, затанцевало... и воздух переменился - потек острый запах озона... Итак, сегодня вторник... нет, уже четверг, пятница... Ах, пора вскакивать - сегодня суббота! Я поеду бесплатной электричкой - и вдруг, как бы нечаянно, встречу ее...

На улице жарило весеннее солнце, приятно было зайти в лиловую тень от дома и снова выйти на яркий свет. Я пешком пробрел до вокзала, купил для Людмилы веточку мимозы... Странно, привозная мимоза почему-то всегда плоская. Может быть, искусственная? Ее шлепают на станке, прессом, из желто-зеленой пластмассы? Понюхал - ничем не пахнет. Золотозубой тетке уже не вернешь... Купил у другой продавщицы белый цветок на жидком стебельке... Вот, все вместе и отдам.

Толпа уже стояла на перроне, у многих были в руках тяжелые сумки, обернутые в бумагу лопаты. Я прошелся несколько раз вдоль железнодорожного полотна, но Людмилу не встретил. Электричку подали, народ стал ломиться в вагоны... Если она не едет с утра, то не поедет и вечером. Что она, ночевать туда поедет?

Поезд лязгнул сцеплениями, я уже собирался уйти с перрона, как появилась Людмила. Она глянула по окнам, где поменьше сидит народу, и запрыгнула на подножку. Следом едва успел заскочить и я - электричка покатила.

Милая женщина меня не видела. Стояла в проходе, держась за общую спинку скамеек, и позевывала. Наверное, плохо спала... наверное, бровастый Сергей уговорил ее вернуться к нему и всю ночь терзал... Окликнуть? Но что-то подсказывало мне, что этого делать сейчас никак нельзя. Женщины не любят, когда к ним неожиданно обращаются, а они в эту минуту, как они считают, еще не красивы. Вот освободится место, она сядет, успокоится, улыбнется...

Но она сама вдруг заметила меня - обернулась и, как давеча ее муж, сердито свела брови. Кажется, еще и ножкой топнула. Или это мне показалось - поезд занесло на повороте, и она машинально переступила?.. Я робко кивнул. Молодая женщина резко отвернулась и снова окатила меня вызывающим взглядом.

Я улыбнулся жалко ( наверное, жалко! А как же иначе?..) и передернул плечами, как если бы тут оказался случайно. И пошел в тамбур. Тут во всю курили. Я недавно бросил это занятие - после того, как в ночь на новый год ( опять новый год!) с сердечным приступом был подобран на улице. Но в больнице “скорой помощи”, некогда мне милой, Валентина уже не работала... Да и выгнали меня оттуда через три дня, подержав под капельницей и содрав полмиллиона старыми...

Говорят, как встретишь новый год, так и его проживешь. Курить-то я бросил, но и не задерживаюсь теперь нигде больше двух-трех дней. Бегу, бегу... Наверное, и в Людмилой сейчас окончательно простимся. Вот она, исподлобья глядя перед собой ( а может быть, просто зажимая подбородком шрамик на шее?), выходит из вагона ко мне. К счастью, в тамбуре народу поубавилось - на противоположном конце площадки два парня негромко разговаривают о своем, а с ближней половины, сплюнув чуть ли не на ногу мне, наглотавшись сизого дыма, ушел в вагон небритый дядька в мятой шляпе.

Людмила приблизилась и отчужденно уставилась мне в лицо:

- Что еще? - Зачем она таким тоном?!.

- Нет, я к себе, на дачу. - Цветы выдавали. - Это ближе... в Урочище... А это - на всякий случай взял... - Я протянул ей скромный букетик, но она будто не видела его. Наверное, из-за меня у нее были неприятности. - Вы не подумайте, не маньяк... если бы был маньяк...

- То что бы?!

- Ну... - Я и вовсе растерялся. Не то, не то я сказал!

- Что было бы?.. Да у меня молоток всегда под рукой. Один уже схлопотал по башке. Вы были бы вторым.

Мы молча стояли друг перед другом. Поезд резко остановился, и я, по инерции повалившись вперед, чуть не обнял Людмилу - она оказалась прижата к переборке. Мимо нас вышло много народу - здесь еще не дачи, но здесь большой рынок...

Людмила мне ничего более не говорила, но и не уходила в вагон, хотя там уже появились свободные места на скамейках, - смотрела на пробегающие мимо сопки. Еще одна остановка, еще одна...

А вот подбирается к нам и мое Урочище. Женщина это поняла по лицу. Тихо сказала:

- Вы сейчас сойдете - и я уйду в вагон. - Голос был уже другой, более добрый, участливый.

- А что, и смотреть на вас нельзя? - пробурчал я, обнадеженный переменой тона, и свободная левая рука, вспоминая, где что лежит, начала шарить в карманах куртки. - Мне ничего... Я только хотел... на прощание...

- Хорошо. Спасибо. - Она приняла квелые цветочки из правого моего кулака и отодвинулась в сторону, ближе ко входу в вагон. Поезд тормозил.

- Нет, еще... - Наконец, я нашел в нагрудном кармашке специально купленный вчера для Людмилы браслет с тремя бирюзовыми шариками и протянул. - Вот. Возьмите.

- А это зачем? У меня есть.

- Будет другой.

- Он что, заговоренный? Не надо.

- Нет, он простой... но на прощание, говорю.

Она глянула на меня и снова на браслет, и вдруг словно вошла своими глазами в мои глаза, словно читая в них что-то такое, о чем я умолчал. Мне с самого детства взрослые говорили - на моей физиономии, как на странице букваря, все мысли нарисованы в цвете. И молодая женщина безжалостно нашла единственное слово:

- Откупаетесь?!

“От кого?..” - хотел спросить я с наивным видом, но ведь прекрасно знал, что она догадывается - от кого.

Поезд остановился. Люди, выходящие в Урочище, раздраженно отталкивали меня с пути. Я шагнул к открытой двери и вышвырнул браслет с размаху вдаль. Спрыгнул на черную гальку, и, не оглядываясь, побежал через пестрый дачный поселок к своему сарайчику...

Мне бы надо вечером вернуться в город, но, пребывая в черной меланхолии, я пропустил нужный час. А ехать платным поездом у меня не было денег. Ночью спать холодно, я жег маленький костерок под ветхой крышей и сидел, клацая зубами, до рассвета.

С восходом солнца вышел на огород, постоял, глядя на свой участок, огороженный пряслами и гнилым черным штакетником. На кустах смородины почки были уже крупные, я надкусил одну - сладкая. Взял старую, неуворованную бомжами лопату, принялся перекапывать землю, но, пережав нечаянно ногой, сломал черенок. Я ломал его не в первый раз, он и так был укороченный. Побрел по переулку, выдрал жердь из развалившейся изгороди возле железной дороги ( тут в прошлом году домик сожгли) и, вернувшись к себе, принялся выстругивать новый черенок.

Я сидел, шаркая ножом по сухой палке, которая постепенно становилась белой и круглой, и не сразу услышал, задумавшись бог знает о чем, что неподалеку зовут, ищут какого-то Николая. И тут до меня дошло: выкликают-то моя имя. Я вскочил и увидел - в переулочке топчется Людмила с хозяйственной сумкой.

- Это ваш дворец? - спросила она, входя в кривые воротца участка, и улыбнулась - или поморщилась от яркого света весны, отразившегося от зеленоватого стекла моего сарая. Ночь назад я вычеркнул эту женщину из сердца, и мне странно было понимать, что она снова, кажется, возвращается. Как комета из страшного темного космоса. - У меня такой же. Обедали?

Я что-то буркнул. Я не знал, как теперь вести себя с ней. Зачем приехала? Пожалела? Или сработал женский каприз: а вот дослушаю его исповеди? Или все же она сердобольна - поняла, что тяжелое, мучительное что-то не дает мне жить?

Тем временем она достала из сумки белый платочек, постелила на мой самодельный столик. Выложила хлеб, конфеты “Коровка, кусок сыра. Раскрыла перочинный ножик и протянула мне. Я нарезал хлеба и сыра. Она, оглядев еду, с некоторым смущением предложила:

- У меня и вино есть. Молдавское. Как относитесь?

- Можно, - пробормотал я бранчливо. И далее я вел себя все так же хмуро ( как удобно быть обиженным!), а она будто бы просила...

Мы выпили из моих мутных стаканчиков сладковатого, пахнущего земляникой вина, поели и остались сидеть в проеме сарая. До груди сверху на нас лежала тень, а ноги, колени пекло. И постыдно-сладостное что-то начало подниматься во мне... Она еще и голову мне на плечо положила.

На мгновение показалось - мы знаем друг друга вечность. Но давно, давно не виделись. Вот говорят: разошлись, как в море корабли... Мы смеемся над этой высокопарной фразой, но тот, кто произнес ее впервые, был заворожен грандиозной картиной - как расходятся в пустынном море корабли... А если встретились? Две жизни встретились... целые миры... и какими словами тут соединиться? Какие мостики перебросить? Я закрыл глаза - будь что будет. Но молчание не может затягиваться бесконечно, и женщина всегда оказывается мудрее мужчины.

Людмила вздохнула и очень как-то просто, даже свойски провела по горлу ладошкой ( я понял, даже не глядя, этот жест):

- Это у меня память... о Сережке.

- А что он? - Теперь я сурово смотрел.

- Да ночь перед свадьбой... с моей подружкой провел. А сказал, что дежурил. Я только через год узнала. Говорю, если ты до свадьбы не мог меня дождаться, то теперь, как пес, будешь по кустам шариться?!. Мне такой муж не нужен!.. Выгнала его - и ножиком... - Прижалась плечом, засмеялась, и тихо так, скороговоркой, даже жалобно, заключила. - Не получилось. Рука дрогнула. А потом... Ой, у тебя смородиной пахнет. Отогрелись кусты?... - Снова положила голову мне на плечо. - Потом сама немножко покатилась... мстила, балда недорезанная... А ты как?

Милая, славная Люся... Неужто все наяву?! Не поленилась, прикатила попутным поездом в мое Урочище, нашла... И так доверяется незнакомому, в общем, человеку. Может быть, не обо всем уж рассказывать, вспоминая нашу горестную любовь с Валентиной, чтобы не разочаровать мою новую подругу?

- Только честно... я-то тебе честно... - словно опять поняла она мои мысли. Отодвинулась и укоризненно посмотрела на меня. - Ага?

- Я как раз и хотел... - Я опустил голову, зажал ладонями уши, как делал когда-то в школе, когда мне нужно очень серьезно ответить, а мне мешают. - С ней я сам, сам во всем виноват!

Итак, я жил у Валечки, лишь изредка наведываясь домой - днем, часов в одиннадцать, когда Лариса наверняка в театре на репетиции, или ночью, когда я видел - у нас нет с вечера света, значит, моя Савина в объятиях своего бородатого Немировича-Данченко, который - я как-то слышал его по радио - вместо буквы “р” говорит “л”, а вместо “л” - “в”... Воровато зашел, забрал свои рубашки, штаны, пальто.

В непогоду, тоскуя по доброй душе, если Валечка задержалась на работе, шел ее встречать. В больнице многие врачи и медсестры меня уже знали, посмеивались по-доброму надо мной, особенно если явился с цветами в наше безденежное время. Правда, цветы копеечные, никак не первый сорт. Но Валентина, радостно их оглядывая, целовала:

- А мне нравится...

Лысый, краснорукий хирург Василенко, тараща рачьи глаза, отвел меня в сторону и желчно, жарко зашептал прямо в ухо обличительные речи:

- Мы, хирурги, знаем все изнутри... хе-хе... Ты, конечьно, как царицу ее балуешь, ножки целуешь?.. А ведь тут кто только ее не жарил! Разве что из подвала, из холодильника, мертвяки не приставали... Любит она это дело... погладь по груди и - закатила глазки. Вообще, говорит, жалею я вас, мужчин...

- Ну и что? - сердито отворачивался я, чтобы более не слушать его.

Но он, хехекая, горячо дыша, догонял:

- Так ведь издержки нежности... Ты поберегись. Она тут недавно, сам понимаешь, какой болезнью болела... вся в пятнах ходила...

Речи веселого хирурга были мучительны. И за что он о ней так? Может быть, ему как раз и не уступила? Я же заметил, как неприязненно она на него смотрит, хотя добрее человека, чем Валентина, нет. Она больным и деньги свои давала на лекарства, и одеждой делилась с избитыми и обворованными на улице женщинами, которых “скорая” привезла в эту больницу. Но подробно о ее прошлом я, конечно, Валентину не пытал. Что было, то было. Я же видел - как она радуется, вдруг увидев меня на улице под снегопадом:

- Ой, встречаешь?!. - И снова эта наивные слова. - А мне нравится...

Однако я бы слукавил, если бы сказал, что жаркий шепот Василенко тут же выветрился из моих ушей. Что-то во мне надорвалось. Особенно встревожили слова про болезнь Валентины... А вскоре она уже в дни нашей близости стала приходить домой опечаленной, спала отдельно, пила разноцветные шарики, листала медицинские книжки. Неужто и теперь мечется между разными мужчинами?

Я понимал: она раньше любила многих в надежде, что кто-то и ее полюбит всерьез. Верила на слово. Но ведь я тоже ей как-то сам сказал: мы поженимся. Никто за язык не тянул. А теперь не позорная болезнь ее тяготила, нет... Я в это не мог поверить. Я подозревал внематочную беременность. На мои осторожные расспросы Валечка только засмеялась, целуя меня в губы, в нос, в щеки:

- Ерунда. Полежу три дня и всё...

- Ты что... хочешь сделать аборт?!

- Нет же, нет!.. - И она легла в женскую больницу.

Я к ней приходил в палату каждый вечер, приносил яблоки. Она как-то мгновенно похудела, в больничной байковой пижаме с цветочками блекло-фиолетового цвета выглядела как девочка. Я обнимал ее в коридоре, шепотом выспрашивал:

- Ну, что, что у тебя? - идти к врачам она мне запретила. Наконец, сказала так:

- Зачем тебе? Ну бывает у нас, у баб.... Вон даже в домах вода подчас не идет... говорят, алкаши строили - не хватило труб, так они соединили два конца ломом, заварили, покрасили. И никто понять не может, почему вода не поднимается. Так и у нас... - и засмеялась звонким, дурным смехом. И тут же помертвев лицом. - Какую-то соломину мне вставили... вот рожу соломинку... вырастет она с огромный дом... будем жить в нем... - и снова зазвенела, как колокольчик, и снова - тишайшим шепотом, почти отвернувшись - наверное, пряча слезы:

- А ты замуж меня все равно возьмешь?.. Я выздоровею... и уж постараюсь - тебе сына испеку... а то и двойню. - И снова этот вибрирующий смех, от которого у меня в сердце горячо и страшно.

- Конечно, конечно... - ответил я, целуя ее. - Вот отклеюсь в ЗАГСе...

Она еще звонче расхохоталась, она была смешлива, и я все время подыгрывал ей, чтобы поднять настроение. Но видел: смеется, а глаза-то грустные. Раскрыты, как у детей, блестят в слезах.

Нет, я ей не врал, когда говорил, что разведусь с Ларисой. Просто к тому времени, как нарочно, моя жена исчезла из нашего города, улетела в Санкт-Петербург, получив телеграмму от своего первого кумира. Наши общие знакомые говорили, что он зовет ее в составе своей труппы на гастроли за границу... наверное, даст одну из отработанных прежде ролей... Что ж, слава Богу. Рад.

Но когда я привел слабенькую, бледную Валентину после повторной операции домой, перед этим вымыв полы и, разумеется, занозив себе обе ладони щепками старых плинтусов ( пальцы у меня стали в коричневых пятнах от йода), и когда Валентина радостно ойкнула, увидев на столе ромашки в вазе и бутылку шампанского, именно в эту минуту раздался резкий звонок в дверь.

Валентина безразлично-блаженно улыбалась, я не хотел открывать, но подумал - может быть, посланцы из домоуправления? Они уже оставляли записочку в почтовом ящике - нужно было пересчитать плату то ли за свет, то ли за жилплощадь... Я отпер дверь - передо мной стояла Лариса.

Не поверил глазам - она была опухшая, зареванная, наверное, много пила, все в той же расстегнутой короткой шубке, идиотской шапке своей калачиком.

- Коля... - проговорила она напряженным, актерским голосом, словно и здесь играла так, чтобы услышали на галерке. - Этот негодяй, шибзик обманул меня. Я, наверно, прыгну в Енисей. - И ладошкой еще больше размазала на щеке стекшую тушь с ресниц.

Нашла же эту квартиру, а может, давно знала, где живу.

Валентина опустилась на стул, смотрела в сторону двери встревоженно, как женщина с известной картины “Не ждали”. И я стоял, не зная, что делать. Не хватало нам еще здесь ларисиных истерик...

- Чего же ты хочешь? - спросил я как можно более спокойно.

- Я?.. хочу восстановить семью, - отвечала Лариса. - Хочу бросить театр к х-ям... Посвятить себя семье. Я не знала, что семья - это священно... Я же совсем молодая! Ей сколько? Сорок? Пятьдесят?..

Это уж она слишком. Добрая Валентина и словом не попыталась встрять в разговор. Слабая улыбка прошла по ее лицу - Валентина, наверное, зазвенела бы своим детским смехом, сочтя слова гостьи за шутку, но у нее не было сил.

- Иди домой, - сказал я. - Потом поговорим.

- Хорошо, иду... - вдруг покорно пролепетала бывшая жена, заплескав глазками, как невеста. - Ты сам придешь? Я буду ждать. Ни есть, ни пить не буду без тебя... - Это у нее уже стихами получилось. Привычка - вторая натура.

Когда моя бывшая жена ушла, Валентина неуверенно предложила:

- Наверное, надо пойти?..

И я закричал ( даже уши заложило, как было тогда, когда мне в них горячо шептал убийственные откровения хирург Василенко):

- Зачем ты так? Мало тебе того, что все хвастают, что тебя... лапали! А ты готова еще и человека, который любит, отпустить. Тут же явятся другие! Что, снова будешь жалеть всяких проходимцев?!

Она заплакала. Я рывком обнял ее.

- Прости. - Меня колотило, жгло глаза. Но весь ужас в том, что бывшая жена на нашей старой квартире впрямь будет теперь изображать перед соседями, перед приятелями, перед всем городом страсть и верность, примется голодать во имя сохранения семьи, да еще - с нее станется - пригласит телевидение... ее, скандалистку, там любят... Надо с ней прямо и резко, навсегда поговорить.

Уложив в постель Валентину, пообещав вернуться не позже, чем к полуночи, я побежал на свою прежнюю квартиру. Свет в окнах не горел. Но и дверь не была заперта. Господи, ей стало худо и ее увезли на “скорой”?! Я вошел и остановился в темноте. И не сразу различил - на полу что-то смутно белеет. Это посреди квартиры на коврике лежала, раскинув руки, голая Лариса. Что-то сделала с собой, умерла? Или грабители какие убили?

- Иди ко мне, милый... - пропела она, поднимая белые руки.

- Да что ты тут устраиваешь?!.. - заругался я. - Чуть не наступил...

- Чуть не наступил? Я была бы счастлива!.. - обрадовалась она. - Это даже интересно... можно использовать на сцене... Но с театром покончено. Я больше не играю. Ты по мне соскучился? Я понимаю, она хорошая... - женское чутье подсказало ей добрые слова. - Но ты же знаешь, у нее не будет детей... в этом отделении, их зовут “трубочистками”, лежала наша кассирша... Это если уж в Америке, говорит... и то миллионы стоит... - Она продолжала лежать, только заплела ногу за ногу. - Послушай, ты у нее двадцатый, если не сороковой... А у меня ты первый. За то, что поддалась чарам театра... прости. Хочешь музыку? Я привезла магнитофон, классика... поет Ху...Хулио Иглесиас...

- Встань, оденься, - сказал я, еле размыкая зубы.

- Нет, я хочу с тобой говорить нагою, как перед Богом... какой пришла в этот мир.

- Лариса! Ну, прекрати этот театр!

- Это не театр! - завопила она трубным голосом - наверное на улице слышно. - Я люблю-ю тебя-я!.. Вот я, на полу-у!.. Истерзанная раскаянием!.. готовая принять твое пламя, твое семя... - И она, перевернувшись ниц, наконец, зарыдала.

Я бросил на нее покрывало с кровати и сказал на прощание:

- Поздно. Ты сама прекрасно понимаешь. - И ушел. И долго бродил по городу, не зная, что же мне делать - то ли уж не обижать Валентину и поскорее явиться к ней, то ли все-таки вернуться к жене - ведь и в самом деле может в Енисей прыгнуть...

Долго стоял возле прежних своих окон. Если выбежит сдуру нагая на улицу, я буду рядом. Но, видимо, протрезвев или еще больше выпив, Лариса уснула...

К Валентине я приплелся под утро, невменяемый от тоски. Больная женщина сидела за столом, заварной чайничек был покрыт полотенцем. Увидев меня, она затрепетала, поднялась:

- Думала, ты вот-вот... - И добавила испуганно. - Но я и поспала маленько. Она тебя не обидела?

Тяжело опустившись рядом, я выпил холодного черного чая. Объяснять ей, что я торчал на улице, что не был с Ларисой, бессмысленно. Или она верит мне, или не верит... Я разделся прямо на ее глазах, хотя мне ничего сейчас не хотелось. Мы легли и спали после долго перерыва вместе. Валентина так всю ночь и не отпустила меня из своих сцепленных, горячих и мокрых на сгибе рук... ее губы искали мои губы, ее глаза искали мой взгляд... Нет, нет, я люблю эту женщину и не брошу ее.

На следующее утро я решил позвонить в театр главному режиссеру, с которым не был знаком, но который, разумеется, знал о моем существовании. Набирал раз десять, пока меня не соединили с ним - Аркадий Ильич занят-с... Путаясь в оборотах речи, я попытался узнать, не захочет ли он снова пригласить мою полусумасшедшую, бедную Ларису на какую-нибудь роль... И в ответ услышал:

- В чем дево?.. Она на лепетиции!..

Значит, вот как. И слава Богу! Словно привязанный камень свалился с моей шеи...

Говорят: пришла беда - отворяй ворота. В верности этой пословицы я не раз убеждался. Но бывает и более или менее продолжительная везуха... На заводе появились первые деньги, Министерство обороны вспомнило про наш “ящик”. Я взял оплаченный ( на 50%) отпуск, и мы с Валентиной поехали на две недели в Дом отдыха “Тайга”, пили там хрустальную ледяную воду и много бродили по весенеющему лесу.

А потом я полетел в командировку в Москву. Побывал на трех родственных предприятиях, в частности, в Зеленограде, где купил у коллег для Валечки игрушку - авторучку-часы, которые показывают, если приложить к запястью, еще и кровяное давление. Выслал бандеролькой. Командировка заняла месяц, как в добрые старые времена.

Но вернувшись в наш город, я не нашел мою милую женщину ни дома, ни в больнице - пряталась где-то у подруг. Мне в ординаторской одна из медсестер, хакасочка Таня, со скорбным видом (наверное, радуясь про себя!) доложила, что Валентина изменила мне: у нее дома ночевал Василенко - покинул жену и явился к Вальке. Тот самый, краснорукий... А поскольку у него с Валькой что-то уже когда-то было, она ему отказать не сумела.

- Это правда? - спросил я, недоверчиво глядя в смуглое личико Тани.

Та повторила:

- Изменила, как факт.

Я побрел к себе на старую квартиру ( ключ у меня еще оставался), но там - я услышал через дверь - играла музыка. Значит, Лариса дома, и скорее всего, не одна. Куда деваться?! Я выпил вина в ближайшей “стекляшке”, как год назад, и все более ожесточаясь, пошел, побежал, понесся к Валентине. А я-то хотел жениться! А я-то решил - мы вместе навсегда!

Она уже была дома. Стояла перед входом - словно тут и ждала. В слезах повисла на мне, тонкая, с горячими грудями.

- Он напоил... - она не стала врать, что не было здесь Василенко. - Напоил. Он рыдал... хотел отравиться... И часы, которые ты прислал, унес.

- Возьми еще!.. - зло я отстегнул ремешок на руке.

- Не надо!..

Я уже знал, что Василенко укатил в Новосибирск, куда его давно звали на работу главным хирургом в больнице скорой помощи.

- Я тебе все буду делать... - сползла, повалилась в ноги Валентина. - Что скажешь... Коленька...

- Ну, прекрати, - оттолкнул я ее зло. - Сядь.

- Теперь на мне ты не женишься?.. Я подстилка... не достойна... Но если тебе будет нужна моя жизнь...

- Ты что, бредишь?! - закричал я. Вот уж не думал, что и тихая, ласковая Валентине может заговорить такими ужасными словами, как театральная дама Лариса.

- Нет, нет... всякое бывает... Какие-нибудь килеры захотят убить, можешь откупиться мной. На все соглашусь... - Она бормотала всякий бред, потом, стукая зубами, запивала лекарства водой, а потом легла лицом вниз... Я сидел рядом, не зная, что сказать, что делать.

А вскоре моя “законная” жена Лариса уехала со вторым своим Немировичем-Данченко, как я уже говорил, в закрытый город Ромашки, где им дали театр и квартиру. И узнав об этом, я однажды пошел к себе домой и там остался.

Через пару дней, утром, выйдя купить чаю, увидел в подъезде сидящую на полу, на подстеленной куртке Валентину. Она дремала.

- Ты что тут делаешь? - воскликнул я. Она вскинулась, поднялась.

- Нет, нет, не думай... я с дежурства. - Прекрасные ее глаза были розовы от усталости, на шее повязан мятый серый платок, я впервые увидел, что на ее ногах - старые ботинки.

- Дурочка! - обнял и ввел к себе. Сбегал, принес заварки, мы с ней попили чаю и она, едва раздевшись, дрожа, как от лихорадки, шмыгая носом, повалилась на мою неубранную постель.

В этот день ей не надо было на работу, и, уходя на завод, я думал, что, вернувшись, застану женщину спящей. Но отперев дверь, увидел - здесь идет генеральная уборка. Валентина вымыла полы, замочила оконные шторы и, в момент, когда я входил в квартиру, она протирала на кухне взятым невесть где чистым синим полотенцем чаши-тарелки.

- Теперь ты на мне женишься? - как бы в шутку, как бы продолжая впадать в надоедный тон, спросила Валя и с визгом рассмеялась. Засмеялся и я, и кивнул. А сам подумал: “А зачем это ей? И зачем это мне? Детей у нее не будет. Пусть останется как возлюбленная, как сестра. Она по натуре своей истинная, великолепная сестра. Ко всем добра и нежна...”

В следующий свой свободный день Валентина постирала все мое белье, брюки, даже пиджак, и все раскаленным утюгом выгладила - никогда не забуду, как она стоит возле стола, брызгая смеющимися губами воду на гладимые тряпки, вся в пару, вроде маленького вулкана.

Потом неугомонная женщина принялась штопать всякую мелочь из моего барахла - драные носки, плавки.

- Да прекрати же! - заругался я. - Это надо... в ведро! Заработаем, купим новые.

А однажды среди ночи, встав по малой нужде, я обратил внимание на аккуратно сложенные возле постели на стуле ее белые тряпочки - все они были тоже штопанные. От стыда в глазах у меня помрачилось.

Еле дождавшись утра, пошел в ЦУМ и купил на остатки денег ей хорошего белья и кремов - я же видел, какими у нее становятся руки после стирки, особенно в порошке “Миф” (мерзейший, я вам доложу, порошок!).

Получив от меня эти тряпочки и тюбики, Валентина благодарно заплакала:

- Да зачем! Это же не видно... лучше бы...

- Что лучше бы? - поймал я ее на слове.

- Ничего!.. - застыдилась она. И сообразила. - Ты бы лучше себе купил новый галстук.

- Я не ношу галстуки.

- Ну... ну свитер.

- Скоро лето. Надевай, надевай! - она уже в кофте и юбке. Я заставил ее раздеться и поменять лифчик и трусики. А старье, не смотря на ее полудетский скулеж, перемежаемый смехом, вырвал из ее рук и, замотав в газету, выбросил в мусорное ведро. И пустой бутылкой придавил.

Делая все это, я не мог не вспомнить свою Ларису. Та никогда не знала цену деньгам. Есть они - есть, нет - нет. Если есть - сорила ими: покупала французское вино, шоколад... или “оторвет” себе в магазине две разные по цвету блузки ( никак не решится, которая лучше)... А то, что мяса к обеду не на что купить, ей все равно. Ей достаточно кофе и сигарет. И откуда такой стиль жизни, этакие замашки? Она ведь тоже из провинции, из бедной семьи: отец - шофер в совхозе, пьющий и постепенно пересевший с хороших машин на дряхлый трактор ЧТЗ, мать - домохозяйка.

Валентина - совсем другой человек.

С какой горечью я вспоминаю - незадолго перед нашим окончательным расставанием мы смотрели у меня на квартире телевизор. По золотистому подиуму шествовали, крутя бедрами, тонкие, длинноногие девицы, увешенные с ног до головы золотом и серебром.

- Ах, какая красота... - прошептала Валентина, проведя рукой по груди, словно бы примеряя мысленно кулон сказочной красоты, который только что крупно показали.

- И что в этих железках?! - раздраженно спросил я.

- А мне правится... - привычно ответила Валентина. И я подумал, что мог бы давно уже подарить ей какую-нибудь симпатичную безделушку... да все некогда.

Переделав все дела у меня по дому, спросила:

- Я, наверно, тебе больше не нужна? А я взяла еще неделю отпуска... за прошлый год... Или мне к себе уйти? - Она спросила как бы легкомысленно, смеясь, как всегда, неизвестно чему, но явно ожидая, что я не отпущу ее.

Конечно, я бы с радостью ее отпустил, но разве мог сказать об этом человечку, ставшему мне родным, хоть, может, уже и не столь желанному, как было вначале? Как я мог сказать “уезжай”, если она вечером, увидев меня в дверях, хлопает в ладоши, подпрыгивает, большая, белая, и повисает на шее?

И все же для того, чтобы хоть какое-то время она не стояла у меня перед глазами, я попросил ее немного помочь на нашем заводе - там, после большого перерыва, чистили цеха, ремонтировали склады, и все без исключения инженеры и рабочие принимали в этом участие. Я побегал день с носилками в известковой пыли, но, оправдывая себя тем, что мне нужно с коллегами в КБ заняться более важным для производства делом, каюсь, с легким сердцем спровадил на черную работу вместо себя Валентину. Я не подумал, что эта работа может быть ей трудна.

Надышавшись ацетона, она упала и ушибла голову. Ее вынесли на воздух, нашли меня. От ужаса и стыда я носился вокруг нее, кричал на врача скорой помощи, который подъехал с опозданием на двадцать минут. Но Валентина открыла глаза:

- Ничего, ничего... вы извините.

На машине с красным крестом я отвез Валентину к ней домой. А там, оказывается, уже родственница ее живет, толстая горластая девка. Она как раз ужинала с таким же толстым типом мужского пола, они ели яичницу, запивая пивом.

- Я их временно пустила... - простонала Валентина, когда мы зашли и она села на шаткий стул. - Коли ты сказал, что я... что мы...

- Что, не хочет расписываться?! - разинула хайло девица-гостья. - Все они такие.

- А ты бы не пошла отсюда?! - вспылил я.

- Чё?! Это он нам?.. - крепкий парень показал редкие зубы и растопырил руки, как бы давая знать: он борец и тут же меня уложит.

Валентина неуверенно засмеялась:

- Не надо так... он шутит. Вы езжайте, Николай Иванович... я отойду и появлюсь.

- Нет уж, довел тебя до такого состояния - пусть забирает... - накалялась девица. Я готов был взять ее за горло и задушить, но ведь и доля правды была в ее словах.

- Чтобы вас... - прошипел я. - Чтобы к следующему понедельнику духу здесь не было! Я приду с милицией. Да, Валентина?

- Хорошо... - прошептала Валя. - Ты уж, Анечка, иди опять к себе в общежитие. У Никлая Иваныча на квартире ремонт начинают... - Она легко соврала. Да и следы известки и масляной краски на ее одежде должны были как бы подтвердить обман.

- Так бы и сказали... - пробурчал парень, заглатывая остатки пива из бутылки. - А то сразу на понт берет...

Мы медленно вернулись по ночной прохладной улице ко мне. Валентина легла спать, и слабая улыбка не сходила с ее уст до утра. Правда иногда лицо ее искажалось, становилось некрасивым, как если бы ее тянуло рвать, и она бормотала: “Коля... Коленька...”

Утром же, видимо для того, чтобы убедить меня, что она вполне здоровая, не пропащая женщина, она накрутила кудри, посидела, хихикая, перед зеркалом и предстала передо мной румяной. Пила чаем и говорила:

- Мне приснилось, что у меня будет сын... А просто так сны не снятся. А ты никак не можешь “отклеиться” от своей Ларисы? - Она как бы веселилась, вспоминая это слово “отклеиться”. - Ты ее до сих пор любишь? - Глаза-зеркала, готовые стать мокрыми, смотрят на меня в упор.

- Нет.

- Я так рада... - она простодушно обняла меня, вся жаркая и влажная от чая. И я подумал с тоскою, что эту историю надо бы как-то заканчивать. Ах, были бы деньги - отправил бы ее надолго в какой-нибудь санаторий, чтобы она подлечилась основательно и успокоилась. Она ведь умненькая женщина, успокоилась бы и поняла... Или если бы опять по легкомыслию и доброте оступилась? Но увы, это, наверное, уже было невозможно. Она меня полюбила насмерть.

Правда, ко мне больше не приходила - чувствовала отчуждение, но над столиком у нее в квартирке теперь висел мой фотопортрет - выпросила однажды, когда я был рассеян. Я попросил снять эту глупо ухмыляющуюся морду - не сняла.

Сам я старался не бывать у нее. Но по пьянке, когда некуда деться, среди теплой летней ночи, почти в невменяемом состоянии, чтобы потешить мужское свое мясо, раза три все же вваливался к ней и привычно падал в постель, пахнущую дешевым одеколоном и медицинским эфиром. Валентина, раздев меня и раздевшись сама, жадно целовала мое тело и плакала безостановочно, не говоря ни слова...

И только осенью (да, да, прошлой осенью!) мы расстались навсегда. Помог случай... случай подлый...

Но вот об этом не стоит мне рассказывать ни вам, ни, тем более, моей новой знакомой, сидя рядом с ней ослепительным весенним днем в темном сарайчике, на полустанке Урочище.

- Как-то так и разбежались... как в море кораблики... - хмыкнул я, карябая пальцем себе грязную джинсовую штанину на колене.

Мы долго молчали. Людмила, подняв головку с моего плеча, смотрела на меня, на мое серое ( я знаю, когда я лгу, оно серое, как зола) лицо.

Я постарался улыбнуться. Шире, шире.

- Бедненький! И у тебя не сложилась... - наконец, прошептала она. И потянувшись, поцеловала меня... но она еле успела коснуться моих губ - я отдернулся, отодвинулся. - Почему?.. я же дружески. - Она засмеялась.

Я сглатывал пустоту. Как похожа. Как похожи.

- О, понятно. Ты... ты... - И Людмила вдруг встала. И в который раз, поразив меня своей проницательностью, тихо сказала слова - и они вошли в мое сердце, как спица. - Ты, миленький, до конца не откровенен? Хочешь выглядеть красиво, даже вымазавшись в собственных какашках? Но это будет мучить не меня, а тебя.

- Людмила!.. - промычал я. Но что я мог ей ответить?!

Вокруг курился пар весны. Никакая трава еще не росла, даже на меже, только кое-где старая, желтая, отогревшаяся на солнце, чуть-чуть вылезла из земли, обнажив на сантиметр зеленые сочлененья...

Вечерело. За голыми еще деревьями пронесся, не останавливаясь, поезд. Людмила покачала головой.

- Фу! Прощайте. - И быстро пошла к поезду.

Я не мог ее окликнуть. Не смел догнать.

Садясь на ночной бесплатный поезд, возле железнодорожного полотна я ее не встретил. Видимо, уехала в город раньше, на первом попавшемся попутном.

На вокзале взял бутылку пива и выпил, стоя у стены. И едва не наступил на бомжа, который лежал, театрально раскинувшись, на газетах “Президент” и “Российские вести”. Под головой у него -скатанный в валик пустой рюкзачок. Рядом валяется синий томик Лермонтова со стертыми серебряными буковками на обложке. Батюшки, да это же мой старый знакомый!

- Эй!.. - я пригнулся и тронул его за плечо.

Бомж открыл глаза. Я вспомнил, как его зовут.

- Владен Михайлович? Ты что тут? Опять ушел из дома? Не согласилась жена взять в плен? Идем к мне... Отмокнешь, отдохнешь.

Бомж хитро покосился по сторонам и прошептал:

- Отойдите. Я достаточно жалостно выгляжу? И прекрасно. С минуты на минуту обход ментов. Сегодня забирают в ночлежку очередную группу бомжей... вы мне можешь испортить халяву. Да и кормят там хорошо. Отойдите... чтобы они меня увидели.

Я растерянно отступил в сторону, постоял и - поехал, одинокий, в пустую свою квартиру.

5

День и два не мог жить, о чем-либо думать. И на работе сидя, уткнув глаза в схемы новой установки, которая должна уметь на огромном расстоянии “пудрить мозги” чужой крылатой ракете, я видел то Валентину, то Людмилу... Они мне часто снились обнявшимися...

Я сходил к дому своей новой знакомой, сунул в щелочку ее синего почтового ящика на первом этаже записку: “Мне необходимо увидеть вас.” Оставить свой адрес постеснялся, но записал для нее номера своих телефонов - домашнего и заводского. Прошла неделя - она мне никуда не позвонила.

Я малодушно подумал: “Может быть, вынимая газеты, выронила записку? Или мальчишки ее вытянули? А то и сожгли вместе со всем содержимым жестяного ящичка?”

Поздним вечером, подняв воротник пиджака ( в мае вечера светлые, все сверху видно), я пробежал в ее подъезд и осмотрел ящик. Нет, он не был в саже, не горел. Записка по какой-то причине не дошла по назначению, или все же Людмила ее прочитала, но не хочет звонить трусливому, неверному человеку.

Но если я не объяснюсь перед нею и перед собой, я погибну окончательно. Может быть, постеречь ее у дома? Идти и стучаться к ней я не мог. Простоял два вечера до полуночи - свет в окне “гостинки” не горел. Наверное, она переехала к Сергею. Начеркав еще одну записку: “Очень, очень прошу, откликнитесь. Николай.”, я вернулся к себе.

По телевизору показывали новое местное “правительство”. “Министром” по науке недавно был назначен наш бывший директор Копалов, сын которого как-то и звонил мне из Канады. Копалов-старший погубил завод, но выстроил себе за городом коттедж размером с театр оперы и балета. Копалов, сверкая лысиной Сократа, гундосым голосом что-то говорил о талантливой молодежи России, которой здесь, дома надо создать все условия...

В дверь позвонили - ко мне в гости пришел белобрысый мальчик Алеша, сын соседей.

- Дядя Коля, у меня игрушка не работает... - Он положил на стол компьютерный игровой блок. - Хотел разобраться, как сделано... открыл, закрыл... я ничего не трогал.

Я с улыбкой смотрел на мальчика. Я люблю детей. Когда-то я и сам с наслаждением копался в радиоприемниках, телевизорах, тогда они были ламповые... Уже став взрослым, иной раз и нынче, глядя как в тучах на рассвете загорается алая полоска солнца, вспоминаю, как точно так же наливались таинственным сиянием стеклянные маленькие и большие колбы с золотистыми проволочками и сеточками. Эти лампы невозможно вернуться к жизни. Но кое-какие приборы, даже вольтметры ( представьте себе!) мы мастерили из-за нашей бедности в школе и даже в политехническим институте... Но вот уж лет десять это никому не нужно - новые телевизоры и прочая электроника века работают на микросхемах, весят вдесятеро легче, да и дешевле, чем недавние наши российские сундуки... Нужно ли говорить, что НЕ МЫ произвели революцию в радиотехнике. Но идеями были богаче всегда. И если мы создали равновеликий с США ядерный щит, то он был поджарен не на сливочном масле, как говорил еще недавно Копалов-младший, а на подсолнечном... В десятки раз дешевле, но разве хуже?

- Милый, - потрепал я белые волосенки Алеши. - Нынче нельзя заглядывать, как устроено. Из экономии места все крепится так, что, если откроешь, тут же и разрушишь. Но даже если аккуратно откроешь и поймешь - отказала такая-то часть - исправлять нет смысла... проще заменить.

- Как заменить?

- Вот этот блочок видишь? Весь как в смоле. Туда же не полезешь с паяльником? Хотя можно... Но обойдется тебе это дороже, чем купить новый. И вообще, нынче вовсе не нужно знать, как что устроено... нужно знать, как правильно пользоваться - и всё!

Говоря ему эти слова, я вдруг подумал: наверное, и власть наша нынче так же устроена - впечатана, как в черную смолу. Лучше не заглядывать внутрь, не знать, как из каких лиц собрана... лишь бы она что-то все же делала. Это, кажется, Сталин когда-то сказал Берии, который пожаловался, мол, такой-то писатель пьет, а тот волочится за бабами: “У меня других писателей нет.” Не мог же он перестрелять весь Союз писателей.

Лучше не знать. Лучше не ведать.

- Что? - спросил мальчик.

Вот, я уже свои мысли проговариваю вслух. И зря, зря рассказал я Людмиле свою жизнь... зачем это ей?! А ведь мы были на грани взаимного доверия и интереса... кто знает, могла и любовь начаться? А своими полуоткровенными, а стало быть, лживыми, самощадящими речами я только разрушил эту зыбкую нежную грань. Осел.

Вечером поехал на вокзал - я теперь частенько торчал и на вокзале, дожидаясь возвращения бесплатного поезда с дач. Сам я в Урочище перестал ездить - посадил картошку и больше не тратил время, там, конечно, все лебедой и пыреем поросло, да бог с ними! Картошка-то все равно вырастет.

На перроне при желтом вечернем солнце в толпе мы столкнулись лицом к лицу. Я торопливо кивнул, она исподлобья, снова, как тогда, сумеречно смотрела на меня.

- И давно стоишь? - Хорошо хоть - на “ты”. - Недели две?

- Да, - сказал я.

- Напрасно.

- Люда...

- Людмила Ивановна.

- Вот видишь, ты тоже Ивановна...

Она хмыкнула и, как бы поправляя ворот клетчатой рубашки под кофтой, привычно закрыла ладошкой шрамик на горле.

- Хочешь намекнуть, что как сестра должна тебя пожалеть?.. - Она кусала губы. - Похудел. Дай мне свой адрес... может быть, как-нибудь загляну.

Трясущейся рукою, ее авторучкой на газете, которую она вынула из сумки, я записал, где живу. Людмила прошла к автобусу и, улыбнувшись водителю в зеркальце, уехала. Напиться бы на радостях... но вдруг сегодня и заявится?

Но, конечно, она не пришла. Не пришла и на другой день... И я, как малодушный человек, понимающий, что остался навеки одинок, как во гробе, запил. Позвонил главному инженеру, что болен. Игнатьев, бородатый, словно Энгельс, с широкими ноздрями человек громоподобно заорал в трубку:

- Только начались деньги, только дело двинулось, а ты?.. Выпей аскорбинки и вставай! Ты же гений, бл... Ты же умеешь внушать даже другим, что они могут, бл...

Да, когда-то я что-то умел. Если бы вступил в КПСС, не Игнатьев, а я бы в свое стал главным инженером на п.я 1. Но когда наше предприятие мы акционировали, а затем еще как бы и приватизировали (в годину бедности все разрешено), разницы в оплате у нас не стало - я получал чуть меньше Бороды, хотя две основные разработки, которые до сих пор кормили завод, были мои. Но в чем не откажешь Игнатьеву - когда людей не увлекала моя логика и тихий голос, Игнатьев включал свой бас и налитые кровью глаза. Это действовало и по сию пору, хотя на дворе уже никакой не социализм, а сам капитализм.

Так вот, Николай Горенский, имеющий десятки публикаций в закрытой печати и даже, не смотря на относительную молодость, получивший в восьмидесятом госпремию, весь, бывало, затянутый в узкую серую тройку и галстук, за последние год-два превратился в сутулого, рыхлого дядьку. А теперь еще и с недельной щетиной (говорят, это нынче модно? Ха-ха.). Он ( я) сидел за грязным столом и пил стаканами дешевое молдавское вино (она же тогда принесла молдавское?). И рвал в клочья фотографии, сохранившие в нижнем ящике секретера. И те, где моя первая жена Лариса одна - то в кружевном передничке (играет в комедии), то мрачная и худая, как юная Анна Ахматова... а вот мы и вместе - у меня белые от счастья (а скорее всего, отсвечивают от вспышки?) глаза, а она на каблуках выше меня, замерла с фальшивой многозубой улыбкой. А вот и я без нее... случайный фотоснимок студенческих лет: в тайге, стою возле дымящего костра, отмахиваюсь одной рукой от него, а другой - от комаров...

Почему же я сломался? Я, чьи микросхемы до сих пор сидят в одной из наших ракет, которые, если что, перехватят любую чужую ракету. Я, который первым додумался вогнать в программу полета закон случайных чисел - “балда” летит, через каждые несколько секунд меняя направление движения, ее не сбить. Но ВИДИТ цель и идет к НЕЙ. Но точно так же ведь и я цели из виду не терял - только в мелочах отступался в сторону ( ну, курил... ну, мог полдня потратить с друзьями на баню и пиво с воблой... или полночи - на веселие с девками из вакуумного цеха)... И вот весь такой прямой и, наверное, честный, полагая, что и семья строится один раз, сгорел на любви к бездушной красотке с черными чувственными губами.

А встретив Валентину, не поверил, что ее-то и надо было бы мне сразу брать в жену... жизнь свою положить к ее ногам...

А теперь - пируй во славу горького одиночества, рыдай, икай, падай с стула... Никто тебя не пожалеет. Подруги из вакуумного стали давно матерями, ходят некрасивые и усатые. Конечно, если бы ты был ведущим инженером не в п.я. №1, а в Microsoft или NASA, ты бы получал приблизительно в СОТНЮ раз больше денег и мог бы, забавляясь, приглашать к себе, в голубой бассейн под пальмы, юных обольстительных девиц. Которые, чтобы немного соответствовать тебе, не раздражать, мигом бы выучили хоть пару законов Максвелла и десяток хохм, рожденных именно в лабораториях физиков...

- Целовала меня и пришептывала: “Я тебя люблю... а дивергенция Бе равна нулю”.

Но почему в брошенной мимо телефонного аппарата трубке словно кузнечик скребется? Я поднял ее.

- Ты меня слушаешь?! - гремел на другом конце провода Игнатьев. - Ты вспомнишь ее?

- Кого ее?..

- Да вот, говорю, надо бы одну твою старую задумку реанимировать... помнишь, на озеро ездили? А то слухи по городу пошли, что в сраном АО “Светлана” сами до того доперли. Быть же не может, а?! Отчеты-то у нас под замком. А если доперли... это какие же это нынче бабки загребут?!

И только сейчас до меня дошел вопрос Игнатьева, и только теперь я понял недавнее веселое коварство Виталика Куркина. Позвонив мне, он на халяву получил то, что мы могли бы использовать на заводе и хорошо на этом заработать. И кто виноват? Ты, Горенский. Сам отдал ему бесплатно идеи свои. Вот и сиди на жалких рублях, всю жизнь таким и будешь. Тебе надо умереть до 31 декабря 1999 года. Человек эпохи социализма.

И все же ругая себя, ты себя жалеешь, жалеешь. А чем ты лучше Куркина? Халявщик, вспомни про Валентину...

А государство чем лучше?! Мы на него пахали, как коровы, за клок сена...

Так, может быть, новое время справедливее? Страшнее, но справедливее?

Я хлопнул изо всех сил трубкой по аппарату. И хватит об этом!

Я буду, буду работать. Но я умею только одно - работать на войну. Если вам нужна война, я буду вкалывать. А если нет... чем, чем заняться?!

Я пил дня три... и, когда уже потерял человеческий облик, как говаривала мама о моем отце, о котором я не хочу рассказывать, это было в ночь на субботу?.. в дверь позвонили. Было около одиннадцати. Не застегивая рубахи на груди, поплелся открывать - наверное, опять соседский малыш. Сейчас подарю ему телевизор - пусть разберет, посмотрит...

Но на пороге в темноте ( опять лампочку кто-то вывернул) стояла Людмила в плаще, с сумкой. В первое же мгновение вспыхнувшим мозгом своим я представил, каким же я сейчас страшным выгляжу. Закрыл ладонью небритый подбородок, как и она свою нежную шейку, и молчал.

- Конечно, - тихо сказала она. - Как еще он может проводить время в ожидании? Только превращаясь в несчастную тень, которую все должны жалеть. Бедненький.

Пальчиком, как палочкой, оттолкнув, отодвинув меня в сторону, она вошла. Глубоко вздохнула, глядя в вонючую захламленную квартирку.

- Я щас... - пробормотал я. - Я уберусь...

- Иди, побрейся... и ложись спать. Потом поговорим.

Через полчаса я спал, сняв щетину, умыв морду, спал, как убитый в упор, ожидая во сне, что скоро меня все же призовут для разговора - как в том первобытном райском саду под красными яблоками... И ожидал я этого, и трепетал, страшась, что моя Ева (она же теперь суровый Господь Бог!) уйдет... уже ушла...

Но она не ушла. Людмила сидела за моим столом, постелив на него невесть откуда выплывшую чистую скатерку. Очнувшись, как от удара, от ее жалостного и одновременно отчужденного взгляда, я очнулся и вскочил, закрываясь простыней.

- Иди, иди, еще раз умойся...

И мне под душем показалось, что я не у себя дома, а у нее... вспомнился недавний вечер, как мы готовились ко сну и как проспали ту ночь... Как будто вечность минула! Может быть, сегодня она пришла, чтобы остаться у меня? И никакой Сергей Петрович нам не помешает? Даже не смею надеяться. Нет, этого не нужно. Нет.

Я вышел в комнату - она стояла у окна, за ее спиной играло зелеными и алыми лучами ночное сибирское небо. Она была сейчас краше, чем все женщины с извилистыми золотыми волосами на картинах Боттичелли. В простенькой кофте, в подаренной мною цепочке с янтарем и с браслетом на левой руке ( она тогда нашла его?! Не поленилась?.. Боже!).

- Протрезвел? - спросила все так же тихо. - Ну, сядь. Я слушаю.

- Милая... - у меня сорвался голос. Я хотел сесть, но стоял, как на суде. - Люся... вы верите, что я?.. Ну, ладно, что об этом. Вы очень похожи. Да. И я сейчас как бы и перед ней... Что же было дальше?

... Я стал тяготиться нашей связью. Она слишком серьезно относилась ко мне. Нет, она уже сама не приходила ко мне, но время от времени звонила с работы или с уличного автомата.

- Это я... - и тихий стеснительный смех.

- Ой, зачем ты тратишься...

- А мне нравится. Давно не слышала твой голос.

Господи. О, эти минуты, когда не знаешь, что сказать. Постой, постой, но ведь она прежде знала и других мужчин? Может быть, она и сейчас встречается с кем-нибудь? А со мной играет? И я решил попытаться сделать что-то такое, что дало бы мне возможность перевести наши отношения в более легкие... как в отношения просто между случайным мужчиной и случайной женщиной...

И я устроил вечеринку у нее дома. Валентина была счастлива, что я вспомнил о ей, взял да и завалился к ней с коллегой моим Ваней Имбаевым и с желтовласой, краснощекой бой-бабой из нашей же технической библиотеки... кажется, Неля зовут...

Мы выпили шампанского, и я отвел Имбаева в прихожую.

- Слушай, я сейчас уйду... ты останешься у нее... потяни время. Мол, вернется... а потом, как бы через силу: ушел с этой девкой... у них, мол, давно. А сам... сам погладь ее по груди, это ей нравится - и она твоя. Она любит это. Только пусть выпьет.

Ваня славный веселый парнишка, расхохотался.

- А мне все равно!.. - его любимое выражение.

Мы вышли к столу, выпили еще вина, и глянув на часы я заторопился.

- Валечка, мы сейчас... есть дело. Неля, идем. - И мы почти сбежали. На улице я дал краснолицей спутнице на такси, а сам заковылял по переулкам к себе домой. И стыдно мне было, и страшно... Ночь эту я спал и не спал.

Утром ждал звонка, но мне никто не звонил. И я к вечеру сам набрал телефонный номер Имбаева.

- Слушай, - сказал Ваня удивленно. - А она славная девчонка. Плакала только сильно... А потом увлеклась процессом. - И он звонко рассмеялся.

А через неделю при встрече в заводской столовой он мельком, как-то невнятно сказал мне, что уезжает.

- Куда? - полюбопытствовал я. - Тоже в Канаду? В Америку?

- В Казахстан, к отцу. Заодно женюсь, с женой и приеду...

- Я ее знаю?

- Знаешь, - ответил он и отвернулся. И вдруг я с ужасом понял, на ком он женится. Неужели?! Это не может быть! Ваня взял вилку и ложку на раздаче, кивнул, покосившись на меня. - Она очень хороший человек. Давно искал.

И вскоре он действительно уехал. И Валентину я больше не видел. Это было, повторяю, осенью прошлого года. А когда я потерял Валентину, когда город остался без нее, я понял, какой же я разнесчастный человек и негодяй. Таким вот и хожу. И самое грозное - работать не могу. Способности мне мои отказали. Ничего не помню. Даже закон Кулона не мог вспомнить на днях. Только о ней думаю...

Да, еще вспомнил - тогда в столовой Ваня Имбаев вернул мне часы на ремешке... Сказал, что Валечка передала... мол, у меня как-то был в гостях да забыл... но они ходят, она все время заводила. А я уже и не помнил, когда и где их оставил... Принеся домой, вымыл с мылом и надел. Что-то мистическое есть, когда берешь предмет, побывавший в руках у человека, которого ты смертно обидел. Боишься чего-то, как проказы... Что судьба отомстит. Она и мстит.

- Вот и все, Людмила. Сентиментальная история. Ха-ха. Спасибо за внимание. И... идите к своему Сергею Петровичу. Ничего мне не надо. Как-нибудь прокантуюсь до конца...

- Дурачок, - вздохнула моя гостья. - Как же мы все одиноки. Даже те, кто на гармошке играет. - И она достала из полиэтиленовой сумки с цветами, нарисованными сбоку, две чистые простынки. - Вот, чтобы старые сны не догоняли тебя. Отойди.

Она постелила мне постель. Я растерянно стоял в стороне. Она, конечно, уйдет.

- Ложись, - сказала, взбивая подушку. - Ты умный, сам понял - я вернулась к нему... Он ведь хороший парень. Только совсем без меня с ума сходит... Но и тебя мне жалко. Сейчас приду... но не надолго... - И уже из дверей ванной, смеясь беззвучно, как бы для того, чтобы соседи не услышали. - А шутки у него... Одного моего ухажера колючей проволокой обхватил и к лестничным перилам... Сам искровянился и - хохочет... Мужики вы мужики!

И через какое-то время в темноте она скользнула ко мне. И осталась у меня. И была ласкова...

Ушла на рассвете.

Спасибо, Валенька. Прости меня... Я снова стану самим собой - буду, как в юности, работать - во весь свой талант, запечатанный до сей поры красным сургучом секретности... чтобы имя мое узнал весь огромный мир... Может быть, ты тоже как-нибудь услышишь его и порадуешься, скажешь: “ А мне нравится!” - не совсем пустого человека любила...

И хватит, и хватит об этом!

г. Красноярск

    ..^..


Высказаться?

© Роман Солнцев