Вечерний Гондольер | Библиотека


Георгий Чернобровкин

http://georgin.livejournal.com/  


Стихотворения

 

  •  Два стихотворения
  •  "Свершив к трём действиям пролог..."
  •  "ночь плывёт, а, может, просто стынет..."
  •  "Продут насквозь и вытерт, как пятак..."
  •  "Тревожно северное лето..."
  •  "Не скажешь: дом царапает звезду..."
  •  "Вот и осень собирает листья..."
  •  "Когда октябрь, затянутый в корсет..."
  •  "и не успеешь оглянуться..."
  •  "К тополям бы прислушаться, только..."
  •  "Что в этом городе срасталось..."
  •  "Заворожённый лес прозрачен ..."
  •  "Взлетит пчела, колеблясь над цветком..."

 



Два стихотворения 

  1. 

Четвёртый час. И ели стали глубже,
и гуще ночь, и еле различим
на столике полуживом недужный
сиятельный сентябрьский георгин. 

На даче спят. Река течёт лениво.
Я перебрал, подобно чёткам, дни
нечёткие, что лето подарило
средь несерьёзной дачной суетни. 

Нечёткие? Забытые? Пустые?
Колеблются, как чашечки весов,
высокие цветы на длинных выях
под щёлканье отживших языков. 

«Dum spiro, spero…» – повторяю. Ночью
так сладок воздух и горька латынь.
Мы подлинник сменили на подстрочник,
решив, что он отныне господин. 

Но всё же, всё же, как призывно звучно
в ночи летят изгнания слова…
Корабль плывёт. Овидий дышит тучный.
И ночь моя, как и латынь, – мертва. 

2. 

Читаю «Тристии»... Уже в который раз...
Плывёт латынь в оранжевые сосны...
За что мне эта пагубная страсть:
перебирать назоновский вопросник?.. 

Там холодно... А здесь почти тепло...
Страницу заложив иглой сосновой,
я думаю о том, что отцвело
и что чему является основой... 

Что я ищу?.. Какой сегодня век?..
Цветы молчат... Тяжёлой каплей виснет
упрямый шмель, замысливший побег
от жадности цветов в дыханье «Тристий»... 

А в небе догорают облака...
День уместился голубем в ладонях.
И не из «Тристий» плавает строка
над головой в вечнозелёных кронах: 

«Quo vadis, жизнь?..»  А сосны горячи,
и кукушонок плачет безответно,
и солнечные падают лучи
на лист бумажный сквозь круженье веток... 

Цветы молчат... И солнце – отцвело.
Латыни эхо вторит мне: «...грядеши...»
Назон, спеши!.. Отправь и мне письмо...
Я, как и ты, у моря – безутешен... 

    ..^..




* * * 

Свершив к трём действиям пролог,
ноябрь растаял в белой дымке
и в светлой девичьей косынке
зима скользнула на порог. 

Арбузом взрезанным сугроб
вздохнёт по-летнему: протяжно.
Декабрь потянется вальяжно,
как барственный сибирский кот. 

До января ещё три дня.
Три долгих зимних дня и ночи…
Что нам метели напророчат
и листопад календаря? 

Моя негромкая зима…
Предновогодние подарки…
И мандарины – жарко-жарко…
И сочных елей глубина. 

И вот – январь. И снова снег.
По белому – следы цепочкой.
И горло захлебнулось строчкой:
«Устроить в лето бы побег»!
Как человек – я быстротечен
и тонко чувствую губой
медяшный привкус… То обол
в мои уста влагает сечень. 

И я у времени в плену
цыплят по-зимнему считаю,
и, как деревья, умираю,
Россию потеряв  в снегу. 

    ..^..




* * * 

ночь плывёт, а, может, просто стынет. 
гамлет спит. офелия – больна. 
в королевстве фортинбраса имя 
повторяет квёлая страна. 

спят: вода, клинок и чаша с ядом, 
в лондоне –  полоний на столе. 
тень отца народов где-то рядом 
бродит по европе в полумгле. 

праведники спят и спят злодеи. 
в эльсиноре,  как всегда, темно. 
пахнут кровью руки брадобрея. 
вот такое, мать твою, кино. 

    ..^..




* * * 

Продут насквозь и вытерт, как пятак. 
За так отдам, за чёртову понюшку
и улицу, и площадь, и кушак 
моста через разбухшую речушку. 
Ночное небо встанет в полный рост, 
толкнёт рукой щекастые балконы – 
отдам свой город, ливнями насквозь  
прошитый, словно боговы ладони. 

О, как в нём спят и люди, и дома, 
труба сурьмит одежду на верёвках 
забытую, и улицы тесьма 
тесна, когда, шагающий по бровке, 
такой разбитой, выщербленной так, 
что вспоминаешь присного Мамая, 
бессмысленно всё повторяешь в такт: 
и здесь летела Делия босая… 

    ..^..




* * * 

Тревожно северное лето: 
уже зарделась бузина. 
Стальной иголкою рассвета 
моя душа уязвлена. 
Гуляет выводок цыплячий 
до ястребиного крыла. 
И смотрят яблони незряче 
на то, как мята отцвела. 
Распахнута река иначе, 
чем десять дней тому назад. 
И август астры наудачу
бросает осторожно в сад. 
И солнце тянется к берёзам, 
чтоб жёлтым приласкать лучом. 
И над водой частят стрекозы
в последнем танце золотом. 

    ..^..




* * * 

Не скажешь: дом царапает звезду. 
Скорей звезда ступает осторожно 
на крыши край. Всё в августе возможно,  
особенно в пустеющем саду,
где так темно. За лучиком звезды 
бредёт в листве всесильный бог деталей. 
Он сентябрю распахивает дали 
и собирает павшие плоды. 
И я молчу. Всё сказано уже. 
Последний час неузнанного лета 
стоит в саду, и только лучик света 
скользит к рукам, держась настороже. 

    ..^..




* * * 

Вот и осень собирает листья. 
Шорохи становятся слышней. 
Спорит клён своим окрасом лисьим 
с каплями рябиновых кистей. 

Тихо дышит речка засыпая, 
и темна холодная вода. 
Золото потерянного рая 
журавлей уносит череда. 

День истёк и вечер полновесно 
убаюкав солнечный простор,  
месяца татарскую подвеску 
волглыми ладонями протёр.  

    ..^..




* * * 

Когда октябрь, затянутый в корсет 
до синевы, до хруста ломких веток, 
закончится, какой ещё сюжет 
расскажешь мне, отпущенное лето? 
Ты пело – здесь и танцевало – здесь, 
как та, из басни, вольная певица 
и так играл кузнечиков оркестр, 
что просветлялись пасмурные лица. 
Теперь гуляет в глубине двора, 
где леденцовый клён себя рассыпал, 
дежурный сумрак и уже пора 
считать цыплят, переболевших гриппом. 

    ..^..




* * * 

и не успеешь оглянуться, 
как время тикает назад… 
кружатся улицы и лица, 
разбитый дремлет Летний сад… 
а у фонтанного предела 
застыло голуби сидят… 
и небо сыпет крошки мела, 
а, может, манну наугад… 
и проплывают мимо тени 
с чуть слышным шорохом имён… 
все те,  кто взвешен и измерен 
и те, кто мной не перечтён… 

о, снегопад! метельной боли 
уже доверившись вполне, 
вдруг вспомню пушкинское поле 
на чёрном зыбком плавуне… 
шагает люд неспешно мимо… 
ловлю снежинки на лету
ладонью тёплой, и незримо 
мой ангел плачет на снегу…  
а вместе с тем душа живая,
за тенью поспешает в тень
и на ресницах снег не тает, 
«и дольше века длится день…» 

    ..^..




* * * 

К тополям бы прислушаться, только 
одурел этот город шальной, 
где луны апельсинная долька 
закатилась в рукав жестяной 
фонаря. Это кажется просто – 
бросить всё и уехать к чертям. 
Например, на Васильевский остров, 
или что там положено нам. 

Петербург – город вечных метелей: 
даже этот июнь будет в счёт. 
Индевелый ты мой, индевелый, 
самый скверный ты мой анекдот… 
Вьюжит пух тополиный. Сквозь город 
продолжают двенадцать идти. 
И бульвар белым венчиком вспорот, 
и шагает босяк впереди. 

Не спеши в петроградские ночи: 
может быть и тебя захлестнёт  
шевеление хрупких цепочек, 
чёрных лестниц крутой поворот. 
Проворонишь себя среди пуха, 
вслед за венчиком бросишься в след –  
на Васильевском – пусто и глухо: 
белый снег, белый пух, белый свет… 

    ..^..




* * * 

Что в этом городе срасталось –  
осталось у вокзальных врат. 
Тянулся поезд, как усталость 
путей, и был похож на ад: 
там – пили, там – чего-то ели, 
там – били рыжее мурло, 
там – просто в темноте сидели, 
смотря в немытое окно.  

Плыл шум и чад над головами,
тянулся сквозь висок свисток, 
вагоны шлёпали нулями, 
по стыкам, как по нервам строк.  
Всё двигалось к своей развязке: 
ложились спать, плелись во тьму, 
курили в тамбуре и вязко 
вплывали снова в кутерьму. 

Рыдал покинутый младенец, 
и тусклый свет над головой 
мешал, как острый заусенец, 
почти отгрызенный тобой. 
И свет звезды за облаками 
невидим был ни для кого. 
И задыхался мальчик мамин,  
и сам не ведал отчего. 

    ..^..




* * * 

Заворожённый лес прозрачен  
и опалён огнём осенним. 
И тишина стоит на даче, 
как обещанье воскресенья. 
До первопутка две недели. 
И шорох леса еле слышен. 
И торжествующие ели
темнее стали вдруг и выше. 

Всё ждёт холодного рассвета.  
Рябиновая ветка гаснет. 
Теряют контуры предметы 
на даче в зимнем безучастье.  
И замирает в ожиданье
зимой беременное небо,  
чуть проседая серой тканью  
на леса поредевший гребень. 

Ты ловишь нити разговоров, 
киваешь невпопад домашним,   
а год уже Покровом вспорот – 
нажимом твёрдым карандашным. 
А год уж махнул за кручи
и лета больше не случится. 
И подплывают к даче тучи 
и отлетают с дачи птицы… 

    ..^..




* * * 

Взлетит пчела, колеблясь над цветком,   
и разойдётся новый день кругами, 
и вспыхнет мёдом рыжий окоём, 
и упадёт на грудь оконной раме. 

Прилив пространства, к дому подступив, 
толкнёт окно лучом отяжелелым 
и, медленные створки отворив, 
по комнате пройдётся онемелой; 
качнёт часы, перед картиной взяв 
редут дивана,  постоит немного 
и отойдёт, оставив запах трав 
и ветки тень, лежащую отлого. 

И поплывут по небу облака, 
и солнечные пряди будут прямы, 
и тень пчелы легка и высока 
вплетётся мягко в тень оконной рамы. 

    ..^..


Высказаться?

© Георгий Чернобровкин