Вечерний Гондольер | Библиотека


Kenigtiger

http://kenigtiger.livejournal.com/  


Мишель Ней, маршал Империи

"Того, кто защищает выгоду и отбрасывает долг,
я называю величайшим разбойником".

Сунь-цзы.

I.

Было около восьми часов вечера, однако это уже мало кого интересовало. 18 июня 1815 года на плато Мон-Сен-Жан время измерялось ружейными залпами, а расстояние - трупами. Сто сорок две тысячи человек исправно истребляли друг друга на полоске земли длиной всего в один лье. Превратив разбросанные по холмам сельские постройки в крепости, герцог Веллингтон пытался выдержать атаки Наполеона Бонапарта. Раз за разом уходили в бой колонны, смешивались в кровавой рукопашной и возвращались назад расстроенными и поредевшими. Возвращались, чтобы собраться, построиться и снова ударить. Наполеон щедро бросал на весы победы одну бригаду за другой, Веллингтон скуповато отвечал, пополняя свои линии немногочисленными свежими войсками.

Канонада усиливалась, заставляя истерзанную землю содрогаться под ударами множества ядер. Ожесточенная, упорная борьба за каждое укрепление, за каждый холм изматывала французов. Пылал подожженный замок Угумон. Сад, высаженный под его стенами, английские солдаты метким огнем превратили в кладбище для нескольких французских батальонов, но теперь и они сами по большей части лежали во дворе, переколотые штыками пехотинцев из корпуса генерала Рейля. Восточнее по склону, в самом центре поля битвы уже разошлись, отхлынули под прикрытие пехоты истреблявшие друг друга конные лавы французских кирасир и английских драгун. Эскадроны французских латников и "Шотландские серые", врубившись меж квадратов английских пехотных каре, оставили после себя горы мертвецов, среди которых стенали раненые и метались обезумевшие лошади. Повсюду в больших и маленьких грязевых воронках стояла мутная жижа темно-бордового цвета. Рядом, у дорожной насыпи, где земля была не так исковеркана разрывами и истоптана, кровь свободно стекала вниз по склону тонкими ручейками.
В конце концов, залпы трех сотен пушек и отчаянные кавалерийские атаки окончательно исковеркали линии войск с обеих сторон. Боевые порядки пехоты превратились в кучки людей, палящих во все, что к ним приближается. В то же время с востока, из-за леса в бой втягивались ровные колонны пруссаков маршала Блюхера. Неожиданно появившись на поле битвы, они ударили во фланг Наполеону и, оттянув на себя его основные резервы, собирались с силами, готовясь повторить удар. Ядра, бомбы и шрапнель теперь летели во всех направлениях, наполняя воздух ужасающим воем. Со стороны битва все больше походила на огромное смертельно раненое чудовище, мечущееся в предсмертных судорогах и исходящее этим последним протяжным стоном. Агония не могла продолжаться вечно. Кто-то должен был победить. Чудовище должно было умереть.
Однако стоило канонаде немного поутихнуть, как сквозь густые облака порохового дыма, накрывшие поле боя подобно второму небосводу, выступили вперед, к подножию холма, ровные квадраты пехотных каре. Старая гвардия, последний резерв Императора, шла вперед одержимая желанием победить или умереть. Среди гвардии с небольшой свитой ехал на белом коне человек в серой шинели и черной шляпе. Никому не требовалось видеть его лица, чтобы понять - это Он.
Многоголосый крик "Vive l'Empereur!", казалось, вот-вот заглушит грохот английских пушек, встретивших отчаянную атаку. По мертвым телам, по окровавленной земле, неумолимо двигалась вперед стена синих мундиров, черных медвежьих шапок и блестящих штыков. Раненые, оставшиеся на поле боя, увидев, как Старая Гвардия идет в отчаянную, самоубийственную, атаку вставали и, хромая, шли вперед. Те же, что не могли встать, приподнимались на руках и присоединяли свой голос к общему кличу. Упрямое "Да здравствует Император!" холодило кровь английских канониров, но они продолжали стрелять, прореживая стену атакующих залпами картечи. Рядом суетливо заряжали ружья пехотинцы. С левого фланга помогали пушки подоспевших пруссаков.
Пули, ядра и картечь выкашивали людей десятками, но гвардия упрямо шла вперед под перекрестным огнем. Англичане медленно прогибались, теснимые бесстрашными "ворчунами" Наполеона, но и гвардейцев становилось все меньше. Истекая кровью, последние девять батальонов гвардии поднимались все выше и выше. Казалось, ни что не может остановить их или даже просто замедлить чеканный шаг.
У французов была надежда. Они помнили сражение при Маренго. Тогда, пятнадцать лет назад, уже проигранную битву спасла всего одна дивизия генерала Дезе. Он не успел к началу сражения, появился на поле боя, когда австрийцы уже праздновали победу, но ударил, а следом за ним перестроил свою армию и ударил Наполеон, сокрушив растерянного противника. В этот раз имя спасителя было Груши. "Груши идет!" - вновь пронеслось по рядам. Целый корпус спешит на помощь. Тридцать три тысячи солдат. Надо только поднажать, опрокинуть англичан, а уж Груши ударит по пруссакам, что подошли на помощь к Веллингтону. Уж он погонит Блюхера до самого Берлина. Вперед!
Все было против французов. И дожди, превратившие дороги и поля в море грязи. И наполеоновский штаб, раньше такой слаженный, но теперь безнадежно расстроенный отсутствием своего начальника - маршала Бертье. И болезнь самого Императора. Все было против, оставалась только надежда. Надежда на то, что Груши не оплошает и ударит.
Пушки били практически в упор, прокладывая в рядах французов коридоры, но гвардия смыкала строй и шла вперед, вырывая такую близкую победу из рук союзников. У Оэнской дороги, которая проходила с запада на восток по гребню Мон-Сен-Жана, перед солдатами открылось свободное от войск пшеничное поле. Победа лежала на этом поле, на перекрестье дорог, оставалось только подойти и взять ее.
- Гвардия! - разнеслось над колосьями. - Встать! Вот они!
Из пшеницы поднялась стена красных мундиров. Лежавшие в засаде две тысячи британских гвардейцев генерала Мейтлэнда, поднялись и дали залп. Первая шеренга уступила место второй, и линии англичан вновь окутались дымом. Неумолимо чеканившие шаг "Медвежьи шапки" остановились, словно уперлись в невидимую стену. Краткий миг растерянности стоил отважным французам победы, ради которой они прошли эти несколько сотен шагов под ураганным огнем. Вместо того чтобы бросится в штыки, французы попытались дать ответный залп, но не успели. Англичане накинулись на остатки атакующих, и наполеоновская гвардия дрогнула. Вся императорская армия могла видеть, как на холме под натиском британцев начали отходить отборные полки.
- Гвардия отступает! - возвестили сразу множество голосов.
Лучшей команды для начала всеобщего бегства нельзя было и придумать. Каждый понял, что если попятились закаленные огнем и сталью ветераны, то уж ему-то сам бог велел убираться, пока пруссак не перекрестил спину саблей. То, что мгновение назад еще было армией, превратилось в огромную беспорядочно оттекающую от холмов людскую массу.
Среди этого множества людей, оказавшихся на Брюссельской дороге между молотом пруссаков и наковальней англичан отчаянно метался человек в порванном и окровавленном маршальском мундире. Его кудрявые рыжие волосы растрепались, лицо потемнело от пороховой гари, эполет на плече был разрублен. Размахивая сломанной шпагой, он носился среди бегущих солдат, призывая их сомкнуть ряды и сражаться. Стоило бегущим обернуться на его крики - они останавливались, узнавая в человеке своего Le Rougeaud, своего Рыжего. Бесстрашного Рыжего, маршала Мишеля Нея. Храбрейшего из храбрых.
Замедлив течение толпы, он пытался построить солдат и увлечь их за собой в контратаку. Некоторые сорвиголовы бросались вслед за ним, но тут же падали сраженные. Сам Ней каким-то невероятным чудом оставался жив, хотя, несомненно, искал смерти. Только что, когда в последней атаке на Мон-Сен-Жан под ним убило лошадь, уже пятую за этот день, он выскочил из седла и увлек за собой солдат, в тайне надеясь, что одна из британских пуль настигнет и его. Но пули для маршала все еще не нашлось. Роты и батальоны таяли вокруг него под непрекращающимся огнем, но он был невредим.
Еще до атаки гвардейцев он точно знал, что в этот день не будет второго Маренго, знал, что весть о приближении корпуса Груши - всего лишь уловка Наполеона, призванная поднять боевой дух армии в решающей схватке. На самом деле никаких известий о Груши не было. Где находился его корпус, посланный преследовать пруссаков, никто не знал.
Неподалеку в суматохе отступления промелькнул командующий первым армейским корпусом, обратившимся в бегство вслед за гвардией.
- Д'Эрлон! -прокричал ему Ней. - Если мы спасемся - нас обоих повесят!
Ответ, если ему и ответили, утонул в беспрерывном грохоте орудий. Бесстрашный Рыжий снова ринулся на английские линии, пеший и безоружный. Солдаты вокруг него с криками валились на землю, но самого маршала смерть по-прежнему обходила. Отчаявшись собрать людей в новую контратаку, он упал на землю и вцепился в нее руками, не желая отступать.
- Почему? - прорывался сквозь стиснутые зубы отчаянный беспомощный хрип. - Почему???
- Да здравствует маршал Ней! - завопил кто-то совсем рядом. - Да здравствует храбрейший из храбрых!
- Да здравствует маршал Ней! - подхватили два батальона дивизии Дюрютта.
Совсем недалеко они медленно отходили под натиском врага, на удивление долго сохраняя строй. Вскочив с земли, Ней обернулся к ним:
- Идемте! Я покажу вам, как умирает маршал Франции!

II.

Стемнело. На Брюссельской дороге между подножием Мон-Сен-Жан и фермой Белль-Альянс конница пруссаков все еще вымешала злобу за прежние поражения на остатках императорской армии. Там, где еще недавно был правый фланг французов, в Планшнуа, уже не стреляли. Те немногие, что остались в живых после полуторачасовой перестрелки и жестоких рукопашных схваток, отступили на дорогу под натиском прусской пехоты.
Среди прочих отступавших шел человек с зажатым в руке эфесом шпаги. Было видно, что своих сил ему уже не достает, и его подпирал плечом шедший рядом капрал. Где-то уже за Белль-Альянс его усадили на лошадь, и он покинул поле битвы.

III.

Как это просто и удобно! Только предприимчивые французские буржуа могли додуматься до такого. С одной стороны кокарды - наполеоновский триколор, с другой - белый цвет династии Бурбонов. Стоит лишь перевернуть значок на своей шляпе другой стороной - и ты уже верноподданный его величества короля Людовика, а вовсе не "проклятый бонапартист". Надо только подобрать платье, к которому бы шло и белое и сине-бело-красное. Ах, Париж! Город модников и модниц.
Впрочем, смутная неопределенность будущего имела место лишь в первые дни после поражения при Белль-Альянс, пока бурлили рабочие кварталы Парижа. Городская чернь бродила по предместьям столицы, крича "Да здравствует Император!" и "Долой Бурбонов!". Естественно, им никто не мешал. Богатые и зажиточные районы хранили молчание. Едва завидев толпу простолюдинов, столичный франт, заплутавший в трущобах, спешно переворачивал кокарду и шел дальше. Все-таки это необычайно удобно.
Прошло уже полгода, как Париж перевернул кокарды. Пасмурным декабрьским днем у стены Люксембургского сада стоял человек, которому не было нужды больше носить никаких знаков различия. В лице его, омытом скудной влагой моросившего с утра дождя, было одно лишь ледяное спокойствие. Это лицо стало знаком различия, который узнал бы любой парижанин. Не сломленный ни тюрьмой, ни публичным судилищем, Мишель Ней ожидал, когда расстрельная команда будет готова.
Капитан подошел завязать ему глаза, но маршал отстранил его. Перед маршалом остались только суровые лица двенадцати ветеранов. Возможно, кого-то из них он спасал от верной смерти на дорогах Испании, с кем-то бил пруссаков, возможно, кто-то из них шел за ним на русские пушки в Битве у Москвы. Солдаты не прятали глаза, не отворачивались, но все в их лицах и жестах говорило, что они исполняли свою сегодняшнюю миссию с тяжелым сердцем.
- Солдаты! - резкий голос заставил всех вздрогнуть. - Мне не нужно ни жалости, ни сочувствия. Я сотню раз сражался за Францию и никогда - против нее. Когда я прикажу - стреляйте прямо в сердце!
Двенадцать выстрелов грянули одновременно. Лишь одна пуля прошла мимо и ударила в стену намного выше головы.

IV.

Величие стоит дорого. Потерянное величие - еще дороже. Кровью и потом, огнем и мечом создается оно, в кровь и пот, в огонь и в смертоносный металл обращается…
Он наливал, опрокидывал в себя стакан и наливал снова. Он никогда не любил долгих рассуждений, не любил философию, не мог сосредоточиться надолго на чем-то одном и с удовольствием менял кабинетное кресло на седло, а шелест бумаг на грохот сражения. Он старался не оставлять себе времени для раздумий, но теперь это было невозможно, и он вновь и вновь мысленно проживал свою жизнь от начала до конца. До конца, наступившего 18 июня 1815 года, на пшеничном поле возле маленькой бельгийской деревушки Мон-Сен-Жан.
Война, война, война… В его жизни не было ничего кроме войны. Война от Испании до России. Пешим, конным, офицером, генералом, маршалом. Он воевал за Францию. За ее величие, за ее славу, за ее народ. Но что есть Франция? Кто есть Франция? Что есть ее воля, а что - мелкое честолюбие и корысть отдельных людей? Наполеон? Но однажды ему пришлось выбирать между Наполеоном и Францией. И он выбрал Францию, предложив Наполеону отречься. И Наполеон отрекся. Отрекся, отправился на Эльбу и жил там, пока его воля и воля Франции не пересеклись вновь. Тогда он снова был с Наполеоном, потому что должен был быть с Францией.
Наполеон хотел вернуть себе трон и править, но хотела ли этого Франция? Хотела ли Франция вновь вознестись к вершинам славы или хотела просто влепить пощечину Бурбонам, слишком нагло распоряжавшимся Империей? Ради чего умирали гвардейцы? Ради победы или ради того, чтобы просто умереть? Умереть, уйти, чтобы не мешать остальным жить без того величия, без которого не могли жить они.
Черт возьми! Как это оказалось трудно - служить Франции. Франция говорит тебе - "Умри!", и ты идешь и умираешь. Она говорит "Измени присяге!", и ты изменяешь. Она посылает тебе забвение, и ты принимаешь его.
Грубые крестьянские напитки Нового Света были куда крепче изысканных французских вин. Как и русская водка, они валили с ног намного быстрее. Он вливал в себя мутное пойло, пытаясь забыться, но перед глазами по-прежнему стояли шеренги Старой гвардии. Мимо проносились тени всадников, в звенящей тишине пьяного беспамятства слышались команды, крики, стоны, выстрелы. Он был на том пшеничном поле, где умирали последние солдаты Империи. Он умирал вместе с ними. Каждый вечер, каждую ночь.
Уносился в бесконечную темноту тихий шепот:
- Если бы, если бы, если бы...

V.

- Груши! - вопль заставил маршала оторвать голову от земли.
- Груши пришел! - раздалось из шеренг, что еще пытались отбиваться от наседающих пруссаков и англичан.
Маршал знал, что нет никакого Груши. Это сказка. Это выдумка Наполеона…
- Груши! - повторилось снова.
И случилось невозможное. Замолкли батареи. Те самые прусские пушки, которые поливали свинцом отступающих французов точно так же, как кромсали наполеоновские орудия русских и австрийцев, оставляющих поле Аустерлица. Неужели?
Сама мысль о возможности вырвать у врага победу придала ему сил. Ней вскочил и попытался через головы бегущих солдат разглядеть, что же происходит там, на батареях. Над огромной пестрой движущейся людской массой виднелись лишь уносимые ветром тающие облачка порохового дыма. Что? Что случилось?
- Груши пришел! - вновь подстегнул его нестройный солдатский рокот.
Ней бросился к прусскому гусару, щедро раздававшему сабельные удары бегущим пехотинцам. Тот как раз пытался достать саблей бегущего гренадера, и сбросить его с коня оказалось нетрудно. В это время гвардеец, закрываясь от удара, ловко подставил под саблю штык, и сброшенный с коня пруссак опустился прямо на острие. Маршал вскочил в седло.
Теперь он отчетливо видел, как из-за леса, начинавшегося за правым флангом позиции французов, из-за Планшнуа, оттуда, откуда недавно появились пруссаки, катилась, сметая и опрокидывая все на своем пути, лава синих мундиров. Это действительно был Груши. Его корпус входил в сражение с самой выгодной позиции. Пруссаки, стремясь сомкнуть фронт с англичанами, растянулись дугой от Планшнуа до Мон-Сен-Жан, и Груши, все-таки догнавший их, ударил во фланг и тыл этой дуги. Ударил нетронутыми собранными в кулак войсками по растянутому строю, уже втянутому в бой и порядочно потрепанному.
За поруганную Францию. За сосланного Императора. За задушенную Свободу. За ненавистных Бурбонов, посаженных на французский трон. За реки пролитой крови. За все воздавали союзникам кавалеристы Груши.
Раскатилось над полем "Vive l'Empereur!" и исчезло в громоподобном топоте копыт. Неудержимым потоком, эскадрон за эскадроном понеслись в атаку французские конные полки. Едва поспевая за ними, ворвалась на поле боя пехота, дала залп и ударила в штыки. Ударила страшно, как будто многочасовой марш по разбитым дорогам только прибавил солдатам сил.
Передовые эскадроны уже ворвались на батареи и, разогнав прислугу, понеслись дальше, рубя и обращая в бегство все новые и новые части пруссаков. Над деревней Планшнуа, в которой навсегда остались два батальона Старой Гвардии, среди густой завесы порохового дыма взметнулся имперский триколор.
- Mon dieu! - прошептал рослый гвардеец, проткнувший гусара.
Он увидел знамя и замер, опустив окровавленное ружье. Казалось, он действительно увидел Бога, которого помянул.
Ней, остолбеневший от увиденного, мог рассмотреть с высоты седла не только знамя над деревней. На батареях уже суетились люди в синих мундирах. Они заряжали орудия и разворачивали их в сторону англичан.
- Груши взял пушки! - рыкнул Ней, просияв в вечерних сумерках улыбкой безмерного счастья. - Пруссаки побежали!
Окровавленный, в изодранном мундире, с почерневшим о гари лицом и копной огненно-рыжих волос, гарцующий на коне среди смерти и невредимый, маршал походил на вышедшего из древней легенды бессмертного бога войны.
- Да здравствует маршал Ней! - ответил ему хор солдатских голосов.
- Vive l'Empereur!! - завопил Ней, срывая голос. - Vive la France!

VI.

Как это просто и удобно! Только предприимчивые французские буржуа могли додуматься до такого. С одной стороны кокарды - наполеоновский триколор, с другой - белый цвет династии Бурбонов. Стоит лишь перевернуть значок на своей шляпе другой стороной - и ты уже верноподданный его величества короля Людовика, а вовсе не "проклятый бонапартист". Надо только подобрать платье, к которому шло бы и белое и сине-бело-красное. Ах, Париж! Город модников и модниц. Можно выиграть тысячу битв, но нельзя переделать буржуа.
Прошло уже полгода, как Париж перевернул кокарды. Прошло полгода, как умер Император, отвоевавший свой трон в битве у Белль-Альянс. Ходили слухи, что его болезнь и смерть были следствием отравления. Некоторые даже поговаривали, что император отравился сам, но их не очень-то и слушали. В любом случае, искать виновных никто не пытался. Бонапарте за свое царствование похоронил такое количество друзей и наплодил такое количество врагов, что любая рука, которую он пожимал в течение дня, любая рука, из тех, что салютовали ему, любая рука, из тех, что протягивали ему бумаги на подпись, любая могла всыпать в бокал яд. Любая, кроме руки человека, стоявшего этим пасмурным декабрьским днем у стены Люксембургского сада.
Маршал Мишель Ней, герой Белль-Альянса и многих других сражений, заклятый враг вновь воцарившихся Бурбонов ждал своего последнего часа. Ничто не могло сломить этого человека. Даже эта трагическая картина медленной смерти загнанного льва, так удачно бросившегося на охотников и вырвавшего себе еще немного времени для жизни.
Больной, на глазах затухающий Император, пытающийся вытянуть Францию из болота войны, нищеты и голода. Новые имперские чиновники, беззастенчиво разворовывающие казну. Восстания, бунты, смерть Императора, реставрация Бурбонов, опала, суд, всеобщее презрение. Все это он научился переносить даже лучше, чем привычный уже заунывный вой пушечных ядер. Оставалась самая малость. Уже были мертвы все те, для кого Империя была смыслом жизни, а не выгодным вложением средств. Народ похоронил их, решив, что живая легенда стоит несколько дороже мертвой. Оставался только он, Мишель Ней, последний маршал Империи.
Капитан подошел завязать ему глаза, но маршал отстранил его. Перед ним остались только суровые лица двенадцати ветеранов. Возможно, кого-то из них он спасал от верной смерти на дорогах Испании, с кем-то бил пруссаков, кто-то шел за ним на русские пушки в Битве у Москвы. Ветераны смотрели в стену, сквозь него.
- Солдаты! - резкий голос заставил всех вздрогнуть. - Мне не нужно ни жалости, ни сочувствия. Я сотню раз сражался за Францию и никогда - против нее. Когда я прикажу - стреляйте прямо в сердце!
Двенадцать выстрелов грянули одновременно.

VII.

Человек, известный как Питер Стюарт Ней, умер 15 ноября 1846 года, в Северной Каролине. Местные жители еще долго вспоминали неравнодушного к выпивке школьного учителя как молчаливого обладателя множества шрамов, отличного наездника, меткого стрелка и искусного фехтовальщика.

закончено 27 июля 2002 года

    ..^..


Высказаться?

© Kenigtiger